Давноооо собиралась написать.
Патамушта поездка эта тоже знаковой была, не просто так.
Мы в институте с девочкой одной подружились.
Она выделялась из всех – ангельской красотой, сказочными тряпками и тем, что в свои 18 лет уже была замужем и даже слегка беременна.
Я выделялась уж не знаю, чем, но тем, што за границу ездила одна из всего курса – ну, кроме неё, канешна – это точно.
Короче, мы испытывали взаимную симпатию, да и звали нас одинаково, в общем – подружились.
А так посмотреть – сильно разные.
Она – пепельно-платиновая блондинка, с точёными чертами лица и ваще в своём сорок втором размере – как фарфоровая статуЭтка.
Английский фарфор.
А я – скорее вятская игрушка – глиняная, но яркая и развесёлая.
А што? Такие тоже нравяцца.
Кароче, дружим мы с ней, но после первого курса уходит она в декрет, и вскоре рожает тройню.
И учёба пока приостанавливаецца, а в Польшу мы всё равно с ней собираемся: у неё папа-мама-свекровь-няня.
Дети под присмотром.
А муж её, тоже красивый офигенно парень ездит по городам и весям, занимаецца коллекционированием, у него одних самоваров было штук пятьдесят к тому времени.
Ваще деловой такой и умный мужЫк.
Хотя 21 год всего.
Да! Это вам не в монитор тупить, травкой баловацца и по дискотЭкам наяривать.
Поэтому он щас хоть и не Абрамович, но тоже оооочень, ооочень…)))
Кароче, решили мы с Лёлей в Польшу рвануть на Рождество католическое. Уж очень там классно в это время. И опять же – своим домашним к Новому году подарочков привезти.
Патамушта Новый год в кругу семьи – это святое.
А к поездке надо было готовицца заранее.
Денег – то – кот наплакал, што нам меняли.
Самовары-тулупы – нам с ней не комильфо, мы ж белые женщины, к тому же в тулупе рваном я по Варшаве нагулялась, больше не хочу.
И решили мы с Лёлей пропереть через кордон бриллиант.
Она самолётом туда летела, я приезжала через сутки поездом, в одну из шуб и был зашит камешек.
На таможне Лёльке вскрыли коробку конфет и все конфеты изрезали ножом – вот почему, спрашиваецца?
Што можно было искать в конфетах?
Тока камешек.
Кто мог стукануть?
Нет ответа.
Кароче, извинились и отдают ей коробку.
Она говорит:
-Нет уж, спасибо. Я её в подарок везла. Себе оставте.
Они не гордые, оставили. А што? Чайку потом попили, небось.
И вот приезжаю я в Варшаву, а Лёля меня встречает с каким-то мужиком на охрененном «бентли» с номерами Пенсильвании.
Мужик – приятель свекрови, а не то, што вы решили вовсе.
И приезжаем мы туда, где нам предстояло проживать: к знакомым опять же лёлькиной свекрови, двум панам Збышкам.
У них неслабый коттеджик двухэтажный, с садиком и прислугой, не знаю, чем они занимались.
По-моему - ничем.
Ну и што теперь?
Одному полтинник где-то, другому лет шисят.
Очень милые, приветливые и заботливые люди.
По-русски, правда, почти не говорили, зато Леля по-польски шпарила.
Нам отвели второй этаж, заботились о нас, как о дочках - и постель нам стелили, и фрукты-соки по утрам в койку, и палец о палец мы с Лёлей там не ударили – всё подано-прибрано-приготовлено.
Всегда б так жила.
И каждый день они давали нам деньги.
Уж не знаю, за сколько этот камень был продан.
Но денег нам давали немеряно.
И каждый день говорили напутственную фразу:
-Побольше денежек потратить!
И мы тратили.
О, это была вакханалия! Мы не отказывали себе ни в чём.
Мы покупали всё, что хотели.
Мы придумывали, на что бы ещё потратить деньги?
В канун Рождества Лёля вынула из меня душу, подыскивая себе к вечеру платье.
Блин! Мы обошли уйму магазинов. Она перемерила всё, что можно, и ей всё шло! Всё было ей необычайно к лицу, но она пренебрежительно фыркала и мы шли дальше.
Я зверела.
Может быть, мне тоже следовало прикупить вечернее платье, но меня душила жаба – в Москве остались два новых, совершенно невероятных туалета, ну почему я не взяла с собой хоть один?
А потому што не представляла, што буду жить, как королева, и придётся это платье надеть.
Судя по прошлым-то поездкам.
И вот я на себя злилась, а платье всё равно не покупала, а куда их носить-то? Ну, новый год, день рожденья, куда ещё?
И я мучилась и ходила за Ольгой, потому как она по-польски шпарила, говорю, как по-русски, да и Варшаву знала прекрасно.
Ладно. Купили мы это долбанное платье, приехали домой – а там уже елка во дворе вся лампочками переливаецца, и в гостиной – такая красавица наряжена, хвоей пахнет, мандаринами, и под ёлкой весьма соблазнительные свёрточки и пакетики лежат.
Побежали мы наряжацца, а тут и гости подтянулись – тот дипломат с супругой, што на вокзале меня встречал.
Стол накрыт – загляденье.
Получили мы кучу подарков, свои банки с икрой повручали, и начался праздник.
А Ольге, в числе прочего, подарили крохотный калькулятор – по тем временам вещь редкая и ценная.
И вот так-то мы хорошо сидели, и щебетали, и Ольга за столом была – просто королева Виктория.
И паны Збышки ею явно гордились перед своими заморскими друзьями.
Через какое-то время смарю – нет Лёли.
Пошла искать.
Поднимаюсь к нам на второй этаж, и что вижу?
Моя красавица-подружка, практичски, королева Виктория, в роскошном вечернем туалете, ползает по ковру между разложенными по всему полу покупками с новым калькулятором в руках и ведёт этим покупкам подщёт!
Я упала на кровать и захохотала, а она оторвалась от своего занятия и смотрела недоуменно: чего это я?
А уж когда я ей пояснила, она тоже стала ржать совсем не по-королевски, и до сих пор эта история нами порой вспоминаецца.
Впрочем, не только она.
Мы тогда ездили по приглашению от каких-то её знакомых, и приглашение это было почему-то из Белостока.
Чтобы не было претензий на обратном пути, нужно было поставить отметку в паспортах.
И мы двинули в Белосток.
Который отличался от Варшавы, как Москва от города Юрцево Смоленской области – темно, в магазинах – пусто, народ злой и пьяный.
Мы быстренько сделали свои дела, до поезда было часа три, мы пошли в единственно реальный там «Певекс» - валютный магазин, типа нашей бывшей «Берёзки».
Но и там покупать было нечего, мы купили какое-то мыло по 6 долларов, фен, ещё какую-то ерунду и с покупками пошли к вокзалу.
Зашли в телефон-автомат, чтоб сообщить Збышкам, что мы в порядке, да забывшись, заговорили по-русски.
Проходившие мимо пьяные мужики приостановились и один злобно бросил:
-Кацапки! (русские)
Мы с Лёлькой уши прижали и уже до вокзала не разговаривали. А приехали в родную Вашаву, такую яркую и гостеприимную, снова побежали по магазинам, и тут случилось странное: мы зашли в магазин белья, в отдел, извиняюсь, трусов. А там отдел – как аэродром.
И ТОЛЬКО ТРУСЫ.
ЖЭнсие.
Любые.
Какие хочешь.
Не то, что у нас – индийская «неделька» – и щщастье.
Нет. Там, повторяю, немыслимое количество расцветок и фасонов.
И я чувствую – тошнит меня. Плохо мне и смотреть на всё это богачество неохота. И голова куружицца, и ни-че-го не хочу.
Ненавижу магазины, тряпки, обувь и парфюмерию.
И хочу домой.
Взяли мы с Лёлей тачку, с трудом запихали в салон и багажник наши пакеты и поехали к Збышкам.
Подъезжаем, Лёлька говорит:
-Смотри! Багажник открыт! Наверное, что-нибудь потеряли.
А ей так равнодушно :
- А ну и хуй с ним.
И домой пошла. Мне правда было абсолютно на всё наплевать.
Потом Лёлька складывала мои вещи – только она так грамотно и идеально могла укладывать сумки.
В купе со мной оказались двое – милая супружеская пара из Белоруссии.
Они рассказали мне, что ездили на могилку к сыну в Польшу. Мне было очень жаль стариков, таких одиноких и трогательных. И я с ужасом представляла себе, каково это – каждый год ездить на могилу к сыну, погибшему в чужой стране.
Потом вошла польская таможня, и я, лишь бы отвлечь их внимание от роскошной песцовой шапки, которую замаскировала на полке искусственной сиренью, и вообще от немыслимого багажа, весело сказала:
-Знаю-знаю, везу больше, чем можно! Готова заплатить пошлину!
-О, пани! – сказали мне. – Побольше бы таких! Никто не хочет платить пошлину, никто!
Мы поулыбались друг другу, они взяли с меня какие-то смешные деньги и подступились к старичкам.
А те плачут натуральной слезой, и опять же про сына рассказывают, и что денег на пошлину у них нет.
Таможенник махнул рукой и ушёл.
Когда поезд поменял колёса и тронулся, когда все страхи и волнения остались позади, мои милые попутчики стали раздевацца – они сняли пальтишки, в которые кутались до сих пор.
Дед снял китель в орденах, которыми тряс перед таможенником.
И они стали сматывать с себя песцовые шкуры.
Много. Штук по десять каждый.
И они хихикали при этом и заговорщицки мне подмигивали.
Сказать, что мне было противно – ничего не сказать.
Стучать себя в грудь и прикрывацца именем погибшего сына – а может, и сына-то никакого не было. Или не погиб он под Варшавой, а до сих пор варит самогонку под Бобруйском, и всё это ради того, чтоб провести два десятка шкур?
Не знаю.
Брезгливо мне было с ними оставацца.
К счастью, они скоро вышли.
А меня встречали на вокзале все мои близкие, был канун Нового Года, и я старалась не вспоминать своих попутчиков.
И так хватало впечатлений.
Разве нет?
![24204980_00c9cb5a26273fdd71b7dab50ed2bfd7[1] (212x83, 5Kb)](http://img0.liveinternet.ru/images/attach/b/2/25/2/25002360_24204980_00c9cb5a26273fdd71b7dab50ed2bfd71.gif)
