Ты вернешься ко мне, я знаю…
Эссе.
Она читала жизнь, как роман, но та оказалась повестью. Скучной, бульварной повестью. Так хотелось захлопнуть эту надоевшую жизнь, даже не попытавшись больше отыскать в ней интересного места. Захлопнуть и не оставить закладки, и забыть страницу, на которой она остановилась…
Ах, какие надежды она питала! Какие планы выстраивала! О каком романе она мечтала, и как подло поступила с ней жизнь, отшлепав как девочку по мягкому, но от этого не менее чувствительному месту.
Как жаль, что никого в этом нельзя упрекнуть. Как это трудно осознавать, что она сама во всем виновата. Ведь был, был у нее на руках карт-бланш! Жизнь выдала ей приличный аванс, чтобы начать ее как красивый добротный роман. Все это было…
Они познакомились почти случайно. Просто в какой-то ничтожный отрезок времени где-то в огромной Вселенной пересеклись на мгновение две дорожки, и два человека обратили внимание друг на друга. Ум тянется к уму, душа к душе, если в них звучат общие ноты. Или хотя бы одна. Так уж получилось, что он дольше обычного задержал на ней свой взгляд, а она ответила на него улыбкой. Почему бы и нет?
А потом началось какое-то сумасшествие. Ночные встречи и бесконечные разговоры. Они так хотели излить друг другу душу, так спешили поделиться самым сокровенным, будто ожидали скорого конца. Он писал ей стихи. Вернее, одно бесконечное стихотворение. Он смотрел на нее как на божество, не замечая решительно никаких недостатков. И ей с ним было так легко, так уютно, так защищенно…
Она никогда не верила в сказки о прекрасном принце на белом коне и всегда смеялась над наивностью своих подруг, верящих и ждущих своих чудесных избранников. Надо же было случиться такому, что именно ей попался тот самый принц из какой-то давно забытой бабушкиной сказки. И она восторгалась им. Его чистыми и сильными стихами. Его пылкой, безумной, чересчур, может быть, чувственной, но не нахальной любовью. Тому, что в разговорах с ней он терялся и краснел, а его руки мелко дрожали от волнения.
Но, как и всякий поэт, он имел только чистое сердце да светлую голову, что немало для рыцаря, но недостаточно для красивой и светлой жизни. Она очень скоро отрезвела. Она увидела, что пока они ворковали голубками, блуждая в высоких материях, мимо нее, шурша добротной резиной, в джипах и хэтчбэках с лаковыми боками проносится совсем другая жизнь. Сытая, беспечная, широкая и веселая. В ней жили красивые люди с мобильными телефонами, доберманами и кавказскими овчарками в салонах роскошных машин. С рулетками, с дачами в двух ярусах, с ежедневными фуршетами, приемами и презентациями – ах, как много всего заманчивого и красивого было в этой жизни! Она не могла, не могла равнодушно смотреть на это! Ведь она достойна того, чтобы быть среди избранных! Для этого у нее есть все – и прекрасная внешность, и божественная фигура, и ум, и вкус, и главное – желание войти в круг, исполнив в нем свою роль.
А с поэтом надо было завязывать. В конце концов, она просто устала от его бесконечных признаний в любви, от взглядов идолопоклонника, от вздохов обожания.
Правда, ей стало немножко обидно, что их разрыв произошел почти обыденно. Он не плакал, не причитал, не рвал на себе волосы. Он был слишком горд, чтобы просить дважды. Он слишком ее любил, чтобы просить ее остаться с тем, кого она не любит. Он ведь искренне желал ей счастья…
Выглядел он, правда, неважно. Все время повторял: «Да-да, конечно…», курил сигарету за сигаретой, лихорадочно затягиваясь, теребил замок на куртке и отводил взгляд в сторону. И голубые глаза его почему-то стали серыми, как осенняя вода в остывшем озере. Но он отпустил ее. Отпустил, дав слово никогда больше не напоминать о себе.
И вот – свобода! И вот уже другая жизнь обращает на нее внимание – моргает фарами и поет на все голоса клаксонами. Ее уже приглашают прокатиться с ветерком на крутых авто все более крутые парни. Ну чем они не принцы? И кони у них породистые: с СD-стерео, с тонированными стеклами, кондиционерами и со знаками самых престижных автофирм га морде и ни крупе. И денег эти парни не считают. Они ходят с ней в самые лучшие рестораны, казино и сауны, едят и пьют только самое-самое. Ее одевают уже не просто так, а от того-то и того-то…
С удовольствием она стала замечать, как в ее жизнь стали входить новые вещи, без которых, конечно, прожить можно, но жизнь становится такой неуютной! Платьица стоимостью в годовую зарплату ее мамы, видео в полстены, музыкальные центры, достойные средней дискотеки, охранная сигнализация… охранять тоже уже было что: она обрастала золотом и бриллиантами со скоростью наряжаемой к Новому году елки.
Боже, как красиво она жила! Как песню пела, как роза цвела, как кружево плела.
Но чем дальше, тем отчетливее она понимала, что когда-нибудь придется за все это платить. Ухаживания ее новых знакомых становились все интенсивнее, все напористее. Она уже не могла тянуть резину, но и любовь почему-то не приходила.
В конце концов случилось то, что должно было случиться. И она, хвала мудрости, отнеслась ко всему по-философски. Во всяком случае, истерик и плевков в свое отражение в зеркале не было. Единственное, о чем она жалела, что не успела к тому времени завести себе человека, которого она бы хоть чуточку любила. В итоге ее так оберегаемая невинность досталась просто первому встречному, который к тому же после этого вообще на нее никак не реагировал, если не считать дежурных улыбок и «Хай!» при встрече.
А потом были другие. Много, мало, какая теперь разница? Они появлялись вечером и исчезали утром. Они не обременяли себя объяснениями в любви, но всегда предлагали ресторан. Они брали свое и уходили, не оставляя даже номеров телефонов. Зато поле них на столе всегда оставались, как бы забытые второпях, зеленые банкноты. И их было много. Ее ценили в высшем обществе, никто ьи никогда не называл ее шлюхой. Они были просто друзьями и помогали друг другу в жизни.
Иногда ее возили за границу, иногда – по курортам. Все было очень мило, красиво, богато и… скучно. Она сначала неосознанно, а потом все более сильно и глубоко стала страдать от скуки. От пресыщения, от сытости, от стандартного набора развлечений. Она начала понимать: суть богатой, обеспеченной жизни – бег. Сначала бег за деньгами, затем бег от скуки. Одни и те же компании, узкий круг бегущих, и она среди них. Тоже куда-то бегущая. Мечта сбылась, но где оно, счастье-то? Где ее роман?
Все чаще долгими бессонными ночами, когда не помогали ей самые лучшие снотворные лекарства, она стала скучать и плакать от жестокой тоски, от жалости к себе – богатой, благополучной, одинокой и неприкаянной. Этими ночами из гордой сиамской кошки, которая гуляет сама по себе, она превращалась в маленького дворового, замерзающего от одиночества, испуганного жизнью котенка, которому нет к кому прижаться в поисках тепла, который не может никому пожаловаться на жизнь и на судьбу, жалобно помяукав в родную жилетку. А так хотелось тепла… Простого – человеческого. Так хотелось ощутить рядом тепло родного тела, почувствовать, как чуть вздрагивающая ладонь нежно гладит ее волосы цвета прибрежного камыша, как гулко бьется в груди любящее сердце, как губы шепчут нежные слова. И неумело тычутся ей в щеку в поисках губ...
Она почти физически ощущала его присутствие. В мыслях она возвращалась снова и снова в ту, другую жизнь, которую она так торопливо покидала, ценность которой она начинала понимать. Там, за дымкой прожитых дней и месяцев она была еще более реальной, более настоящей, более чувственной, чем раньше. Она манила не блеском, но теплом. Настоящим, не купленным человеческим теплом. В той далекой жизни остался последний романтик в ее жизни. Именно сегодня, как никогда, ей не хватало любви наивного поэта. И не просто его любви. Она начинала с ужасом понимать, что к ней возвращается… Нет, Боже, только не любовь! Боль. Тоскливая сердечная боль, от которой не убежать, не скрыться, не уйти…Она крепко держит в своих объятиях, заставляет думать, думать, думать… То, что раньше было, казалось, невинной девичьей шалостью – бумерангом вернулось к ней. Сквозь адовы круги проходила душа, и теперь она понимала, что означала для него потеря. Она поняла смысл его последних слов !я попробую с этим справиться…», она поняла, что означал его серый, потухший взгляд. Она ощутила цвет потери.
Она всегда была одной из тех, кто идет напролом, добиваясь заветной цели, а потому, спустя некоторое время, она ехала к нему. Ехала, даже не задумываясь о том, как ее примут и примут ли вообще. Она не допускала и мысли о том, что он, брошенный ею, осмелится отвергнуть ее сегодня. Потому что она поняла: у него это – навсегда.
Поднявшись на старое, скрипучее крыльцо, она толкнула обшарпанную дверь и вошла в полумрак убогой, неприбранной и неухоженной квартиры. Всюду – мусор, клочья бумаги, окурки, бутылки, бутылки, бутылки…
В углу, на затертом почти до дыр диване, с початой бутылкой в руках сидел человек в грязной, поношенной одежде. Она не сразу признала в этом седом, грязном и худом старике своего поэта. Его лицо, серое от длительного запоя, было изрезано морщинами, из которых пробивалась клочьями многодневная щетина. Похоже, что человека в углу этой берлоги давно перестала волновать не только собственная внешность, но и все происходящее вокруг.
Он даже не вздрогнул при ее появлении. Небрежным движением руки скинул с дивана кипу бумаг и хрипло бросил: «Присаживайся».
Она осторожно присела на край дивана и одарила поэта долгим пронзительным взглядом: «Ты не удивлен моему приходу?».
«Я ждал тебя. Вот уже несколько дней, как я начал тебя ждать. И перестал писать», - он сделал большой глоток из бутылки и утер губы рукавом: «Я знал, что ты придешь».
Ее почему-то стало раздражать его спокойствие, он будто и вправду ждал ее прихода: «Откуда ты мог это знать, если еще вчера я об этом даже не думала?».
Он тихо рассмеялся: «Милая моя, я знал об этом много-много дней назад!».
Ну, наконец-то! Она услышала от него давнее – милая моя – значит, ничего не изменилось, значит, он по-прежнему ее любит?
«А что могут изменить год, или два, или три, если ставка – целая жизнь?» - он смотрел на нее в упор, но без злости или осуждения: «Что может изменить час, секунда, мгновение для того, у кого нет ни настоящего, ни будущего?».
Она не выдержала и опустила глаза. Раньше он не мог смотреть на нее так – в упор, теперь она не может. Глаза в глаза, как душа в душу. Они у него все такие же молодые и голубые… Как это было? Ах, да: «…и только небо в голубых глазах поэта…».
«Ты, наверное, страшно обижен и рассержен на меня за прошлое. Ты из-за меня спиваешься?».
«Я не могу осуждать или обижаться на тебя за твой выбор. Ведь это твой выбор – выбор свободного человека. Что касается меня… Я не спиваюсь – я уже спился. И это – мой выбор. Может, он покажется тебе не самым лучшим, но он мой, понимаешь?».
«Да, да, я понимаю, я совсем не осуждаю тебя. Просто я хотлеа… Я хотела тебе сказать, что ты можешь вылечиться… Мы вместе можем тебя вылечить. Ты и я», - наконец-то она нашла повод сказать то, зачем пришла сюда.
Ей показалось, что в какое-то мгновение и в его глазах мелькнула искра надежды. Нет. Показалось. Он снова приложился к буытлке и после паузы сказал, отвернувшись к окну:
«Ты пришла слишком поздно».
«Но почему? Ведь никогда не поздно возвращаться – ты сам об этом говорил, помнишь, и стихотворение написал, неужели не помнишь?».
«Помню. Я все помню. Тебе не поздно – мне возвращаться поздно. Я слишком долго ждал. Я уже ничего не могу, я истратил все, до последней капли. Всю жизнь потратил. Я уже не пишу – я все выписал, я уже не люблю – я все вылюбил. Я уже не живу, неужели ты этого не заметила?» - он тяжело поднялся и, сгорбившись, вышел в соседнюю комнату. Через минуту вернулся, неся в обеих руках по толстой пачке бумаги. Он уронил их ей под ноги: «Здесь – все. Здесь все твое, о тебе и для тебя. Тут все, что я успел в той жизни. Чего ты еще хочешь? Взять мою душу? Поговори с Господом, может, он уступит. Только и в ней ничего нет – пусто».
Он бессильно рухнул на диван и обхватил голову руками. Она увидела, как на пол упали две слезинки. Она поняла. Она прикоснулась к взлохмаченной седой голове и прошептала: «Я пойду».
Она шла очень медленно, думая, что он окликнет, позовет ее, попросит вернуться.
Но он молчал, и ей пришлось уйти. Она вышла на улицу и почти побежала прочь от его дома, хотя что-то непонятное останавливало ее, будто кто-то шептал ей вслед: «Вернись, вернись, вернись же!».
И вдруг… Этот выстрел расколол небо.
«Нет!» - она бросилась назад, ворвалась в калитку, вбежала в комнату…
Он все так же сидел на диване, и казалось, Что спал. Уставший человек в поношенном, потертом свитере с дырками на локтях просто откинулся на спинку дивана и отдыхал. С открытыми глазами, смотревшими в кусочек неба, пробивавшийся сквозь мутное окно. Только из маленького отверстия на виске сбегала на щеку алая бусинка. Вскоре она догнала такую же странницу-слезу, и вместе они, дополняя друг друга, сорвались в вечность…
Она упала на колени прямо у его ног и зарыдала так горько, так безутешно, как не плакала никогда в своей жизни. Ее слезы капали на папку со стихами, и сквозь влажную горячую пелену она читала:
Ты вернешься ко мне, я знаю,
Через тысячи мертвых зим.
Во Вселенной – от края до края
Я такой у тебя один.
Ты приедешь ко мне, я верю,
Раскидав по перронам года,
Ты вернешься к своей потере,
Ведь и ты у меня одна.
Я дождусь – не зимой – так летом,
Пусть не в этот год – так в другой
Я дождусь, даже если это
Будет в жизни совсем иной…
Она сидела у его могилы с бутылкой дешевой водки в руках. С простенького, неокрашенного памятника на нее смотрел совсем молодой поэт. Он так и не нашел в этой жизни времени, чтобы пожить для себя. Даже сфотографироваться не успел, поэтому фото на памятник пришлось снимать с паспорта. Оно было черно-белым, но все равно в его глазах угадывалось небо. Вселенная.
Она сделала глоток прямо из горлышка и утерла рот рукавом, как это делал он. Она прикурила две сигареты и положила одну на могилу. Когда-то это были его любимые сигареты. Теперь все6 его любимые при жизни предметы станут ее любимыми. Ей теперь с этим придется жить.
Она, конечно, будет жить. Может, даже выйдет замуж и нарожает детей. Только все равно ей никуда не деться от его тени. Она будет всю жизнь догонять его и никогда не догонит. Она будет жить только надеждой на то, что их встреча состоится на той стороне вечности. В этой жизни у нее уже ничего не повторится…
Она читала жизнь, как роман, но та оказалась повестью. Яркой, но от этого не менее дешевой бульварной повестью. Даже на сценарий мыльной оперы эта повесть, увы, не годилась.
Она была в его романе. Отдельно от своей жизни. Отдельно от самой себя. Она попыталась соединить свою повесть с его романом, но он оказался уже законченным. Уже написанным, уже прочтенным.
Она затушила сигарету и пошла, не прощаясь и не оглядываясь. Она знала, что теперь ей придется не раз сюда возвращаться. Она больше не будет пытаться убежать от него и от себя. И всю оставшуюся жизнь будет сверять по его часам.
Она ушла, и глаза на фотографии памятника вновь стали серыми, как осенняя вода в холодном озере. Он снова оставался ждать. Ты вернешься ко мне, я знаю…
Никогда не была особо сентиментальной, никогда не ревела над фильмами или книгами. А вот над этим рассказом плакала навзрыд… Ну, не навзрыд, но близко к тому… Зацепило… Реально зацепило… Даже не знаю, чем…
