«Есть чёрный тополь, и в окне – свет,
И звон на башне, и в руке – цвет,
И шаг вот этот – никому – вслед,
И тень вот эта, а меня – нет.»
(М.И.Цветаева)
написано в возрасте 19 лет,
но чуть больше год назад подарено Морьке.
Поэтому
С ЛЮБОВЬЮ ПОСВЯЩАЮ РИТЕ
Летнее утро пахнет свежим ветром, первым масленым солнцем, речкой… Небо умытое, гладкое, без единого изъяна – нежно-голубое, поэтому этим утренним ветерком меня не обманешь: я уже знаю – днём будет жарко.
Деревню уже проснулась, зашумела: бабы загремели вёдрами, закудахтали куры, там и тут их перекрывают хрипатые петушиные выкрики.
Я, почему-то, люблю сидеть в это время у речки, слушать её озорной голосок, купать в её бегущих струях свой взгляд. И я каждое утро тяну сюда Леську, а она идёт послушно, не переча, будто ей всё равно, где быть. А, может быть, она просто уже к этому привыкла?..
Так или иначе, каждым утром она завтракает, но допить свой кофе не успевает – видит, что я уже нетерпеливо брожу по двору, разгоняя шагами молочные комочки цыплят, тогда она всё бросает, и мы идём сюда. Уже третий год мы приезжаем в деревню на лето, и третий год Леська по утрам остаётся без кофе.
Невольно я усмехаюсь и тут же слышу обычный вопрос:
- О чём?
Вот она всегда так. Откуда я знаю? Ей конкретика нужна!
- Так, ни о чём…
- Это когда много всяких мыслей и все сразу пытаются думаться?
- «Пытаются думаться» - так сказать нельзя, - равнодушно, по привычке поправляю я её.
- Ну хорошо, когда мыслей очень много и перескакиваешь с одной на другую, быстро так, что уже не помнишь, о чём думал пять минут назад?
Зачем она всегда всё усложняет? Зачем эти длинные, узловатые, но корявые фразы?
Хорошо вдыхать в себя свежесть, так, глоток за глотком пить её тихонько, лечить ею себя. Ласковое, тёплое деревенское лето, лето запаха жарких, солнечных ромашек и парного молока…
Леська подобрала под себя ноги, сложила на них руки и в такой, немножко нелепой, позе сидит позади меня. Я видел её так сидящей и, за то время, пока я не смотрел на неё, я не слышал, чтобы она меняла положение.
Леся вздыхает глубоко, протяжно, и я настораживаюсь от этого. Не вздумала бы она говорить! Так хорошо сидеть здесь вдвоём и слушать утро…
- Андрей…, - шёпотом зовёт она меня.
Ну вот, начинается! Я оборачиваюсь, смотрю на неё… наверное, нежно смотрю, во всяком случае, стараюсь.
- Что-то тяжко мне вот здесь, - и она давит ладонью в смуглую от загара ложбинку на груди.
Я придвигаюсь к ней, сажусь поближе, прикасаюсь губами к её гладкой, худой руке. Тогда она прижимается ко мне, так, будто спит, замирает.
- Лесенька, ну что ты? Ты устала, хочешь в город?
Она как бы раздумывает, но совершенно зря. Так же хорошо, как и я, она знает: мы всё равно не вернёмся в город раньше конца отпуска, потому что так хочу я. Она это понимает, но всё равно как-то внутри капризничает. Её внутреннее существо протестует против беспрекословного повиновения…
- Нет, здесь хорошо. Что в городе делать летом? Здесь я отдыхаю…
Только её внутреннее существо протестует против беспрекословного повиновения. Она здесь отдыхает… Интересно, от чего? Леська не работает, я освободил её от этого – сам неплохо зарабатываю, а насчёт отдыха от хозяйства, например, так странно…
Я привык к аккуратности, чистоте и безусловному порядку. По типу характера я – флегматик, поэтому комнатку и веранду, что мы снимаем на один летний месяц, Леська убирает и моет каждый день так же тщательно, как и нашу городскую квартиру.
Леся с завидным постоянством достаточно часто готовит полноценный обед, не покушаясь на полуфабрикаты, которые я терпеть не могу. Она варит суп, жарит или тушит мясо каждые два-три дня, несмотря на здешнее летнее обилие овощей и фруктов.
Я удобно люблю Леську, потому что вот уже пять лет она во всём меня устраивает и мешает редко…
- Андрей, можно я расскажу тебе кое-что?
…Мешает редко, но иногда всё же бывает. Я бы не сказал, что это меня сильно угнетает, нет, даже напротив, когда это происходит нечасто и не слишком навязчиво, то даже вносит какое-то разнообразие в мою спокойную, размеренную жизнь.
- Что?.. Ах, да, Лесенька, конечно. Тебя что-то беспокоит?
- Я просто хотела…
Я стараюсь не только для себя. Многие посчитали бы, наверное, меня циником. Но нет, дело в том, что я не эгоист.
Я хочу, чтобы и ей было хорошо, стараюсь не только для себя, о ней забочусь. Она согласилась на мои правила пять лет назад. Нет, мы их не обговаривали, но она же знает и так. Наверное, поэтому я и решил с ней связать свою судьбу.
К 27 годам в расписании моей жизни, казалось, было всё. Но я стал замечать, что в нём всё же чего-то не хватает. Нет, это не была отдельная пустая графа, это были некоторые чистые места в отдельных графах, этакие пропущенные строчки. Я, обдумав, я понял, что в моём расписании не хватает женщины. А, поняв, немедленно решил её туда включить.
Я придирчиво долго выбирал, на ком остановить взгляд, благо, в моём распоряжении было порядочно особей противоположного пола.
Наконец я встретил Леську…
-… Что-то теснит, я не знаю, что…
… Леся хороша тем, что понимает мои желания и эмоции не с полу слова, как говорят, а с полу взгляда.
Леся хороша тем, что она понимает только то, что я бы хотел, чтобы она понимала.
Она ничего не требует от меня, ничего не ждёт… Она мне «дарится», и это устраивает нас обоих. Думаю, что этим она и живёт.
-… Поэтому сейчас мне тяжело молчать. Иногда я очень хочу… Это привычка, наверное. Можно… можно, я расскажу тебе?
- Конечно, дорогая. Я слушаю тебя, - говорю я с ласковой улыбкой и отворачиваюсь к речке, как сидел раньше.
Я мысленно прощаюсь с утром, которое, безусловно, испорчено. Но ничего. И я даю себе слово действительно слушать её сегодня, потому что что-то иногда мне подсказывает, что это нужно. Так и сегодня.
-… Я хочу рассказать тебе о моей подруге. У меня была подруга… У меня вообще их много, но была одна такая…
Её звали… вернее зовут Илона. Я называла её Лоныч, или Лончик, или Лонка…
Она была такая высокая, худощавая, как подросток; нескладная, с грубоватыми чертами лица и смешной чёлкой, падающей на глаза.
Она была резкая и порывистая, громкая, как взрыв в чистом поле.
У неё был довольно сложный характер, поэтому она не очень-то хорошо сходилась с людьми. У неё были достаточно странные привычки и это многим не нравилось.
Но я очень её любила…
Я хочу говорить о ней, потому что я её безумно любила.
Иногда, в шуме ветра и плеске водяных капель о лужи я слышу её голос, её громкий, неистовый голос… И мне хочется шептать: «Лоныч, я скучаю по тебе».
Она приходила каждое утро и громко стучала в дверь, потом шумно заходила и бурно рассказывала мне последние новости и сплетни.
Мы были очень разные, но она хотела, пыталась, а – самое главное – удивительное – действительно понимала меня. Она меня понимала, любую ерунду, что я ей говорила, она принимала близко, очень близко, над этим думала и говорила мне свои выводы. Пусть не всегда я с ними соглашалась, пусть не часто помогали мне её советы, но её внимание – одно это было уже хорошо.
Между нами была нить… Ну, нить наших отношений, какая может быть между двумя людьми, если они, так или иначе, близки друг другу. А мы были близки! Мы нашли друг в друге то, чего нам раньше не хватало, а ещё… Знаешь, она два раза спасла мне жизнь.
Я говорю о человеке, который спас мне жизнь в полном физическом смысле этого слова. Это – само по себе – редкость, а она сделала это для меня два раза.
И ещё много-много чего она делала для меня хорошего и нужного. А я?.. Не знаю, мне казалось, я – тоже… Во всяком случае я старалась, а это не мало… Я очень, очень любила её – уже одно это что-то да значит, ведь?
Я вздыхаю вовсе не от того, что жалею, что так себя вела. Нет, ни в коем случае! Я не жалею, что одарила её такой преданностью, такой тягой… Можно сказать «одарить тягой»?
- Нет, Леся.
- Ладно, пусть. Я не жалею о том, что так в ней нуждалась, о том, что так доверялась ей. Я вообще ни на минуту ни о чём не жалею.
Мне просто плохо без неё…
Да, у неё были свои недостатки. Например, она иногда спрашивала меня так: «Ты понимаешь, что я для тебя делаю?», «Ты хоть чувствуешь ко мне благодарность?». А ведь такое спрашивать нехорошо, нескромно, да?..
Вот. Но я ей всё прощала, всё-всё. А когда мне говорили о ней всякие гадости, предупреждали, что до добра она меня не доведёт, так я не слушала и не принимала это всерьёз.
Я была в ней уверена больше, чем в себе, поэтому я всегда полагалась на неё.
Мы часто были вместе, каждый день радом, но нам всегда было о чём поговорить, и тем для разговоров никогда не убавлялось. А если уж мы и замолкали, то молчание наше было каким-то значимым, не пустым. Когда молчали, мы не смущались этого, мы молчали естественно…
И раньше, поэтому я привыкла говорить.
Она зачем-то взялась за нить, потянула её, натянула, как тетиву… Это было очень больно. Но, видимо, она решила, что эта нить ей не нужна, что есть что-то более необходимое для неё.
Поэтому она потянула за нить так сильно, что та порвалась. Она сделала это жестокого и шумно, как делала всё. И ей не было так больно и страшно, как мне ведь. Я уже говорила, что она была порывистая и решительная?..
Она умерла для меня – я так говорю, но на самом деле я так сильно любила её, что…
Я очень люблю её. До сих пор. Люблю! Я скучаю, тоскую, мне так её не хватает…
Я потягиваюсь и щурюсь на разлившееся по небу солнце. Потом оборачиваюсь на Леську:
- Может, искупаемся? Погода хорошая… Не хочешь?
Леська болезненно сморщивается и мотает головой.
- А я, пожалуй, окунусь.
Я скидываю с себя майку и шорты, обнажая своё красивое тело, оглядываю себя сверху и не боюсь собою любоваться, потому что я действительно хорош собой. Я слежу за собой, занимаюсь спортом, хожу в сауну и регулярно потребляю витамины. Моё тело – результат моих собственных усилий, и мысль об этом поднимает мне настроение.
Я уже готов зайти в воду, как слышу сзади Леськин голос:
- Она предала меня… Просто предала и всё, так легко… Один раз и навсегда.
- Что, Леся? – оборачиваюсь я.
Она обиженно поджимает губы, дотрагивается руками до лба, потом смотрит и говорит послушно и ласково, как всегда:
- Ничего. Купайся, я тебя жду.
Вечер в деревне хорошо почти так же, как и утро. Да ну, ерунда: разве можно сравнивать утро и вечер? И то, и другое – по-своему мило.
Тем более здесь. Солнце опускается ниже и ниже, покрывается красной пенкой и отбрасывает тень от этой пенки на небо и землю. Поэтому всё: дома, деревья, трава и даже воздух – всё розовое.
И свежее. С наступлением вечера природа получает долгожданную прохладу. Такую же вожделенную, как и тепло утром.
Эти прогулки по вечерам я тоже люблю, хотя и не всегда, только если день был очень жарким.
Если хочется пройтись, я иду вместе с Леськой в другой конец деревни, где мы берём молоко.
И когда в такие дни я составляю ей компанию, то совмещаю приятное с полезным: доставляя себе удовольствие прогулкой и помогая Леське нести трёхлитровый баллон, полный белой тёплой жидкости. Баллон сам по себе, конечно, не тяжёлый, и в другие дни она носит его сама, но грех ей его тащить, если уж я рядом.
Мы медленно идём по дороге, Леська чуть позади меня держится тихонько за мой рукав. Она никогда не берёт меня под руку, а всегда почему-то держится за рукав. Тремя пальцами ухватится за рукав и идёт, внимательно смотря под ноги. Так всегда – зима ли, лето – одинаково. Она ни разу не пыталась просто взять меня за руку, видно ей это и в голову не приходило, и слава Богу, не люблю я эти детские штучки.
Мы останавливаемся на холме, как всегда, когда возвращаемся домой с молоком. Останавливаемся и смотрим вниз на речку.
Прекрасный шаловливый пейзаж предстаёт нашим глазам: будто какой художник взял сразу несколько кистей, обмакнул из в разные краски и размалевал водную и небесные глади голубыми, синими, розовыми, красными и жёлтыми мазками.
Леська стоит чуть позади. Она сегодня какая-то странная, потусторонняя. Так вообще она тихая, но сегодня что-то уж совсем.
Я сегодня смотрю ей в глаза с опасением – не было бы слёз. Не знаю, да и не хочу знать с чего, но не надо. Один раз у нас уже был такой конфликт, давно, года 4 назад. Тогда она позволила предательской влаге заполнить свои глаза и – на поводу у слабости – вытечь из них, а главное (что уж совсем никогда не годится) сделала это прямо в моём присутствии. Я же слёз не признаю, как таковых. Я ей тогда ничего не сказал, ей и самой было стыдно, поэтому я сгоряча упомянул об этом, как о конфликте, так, досадный инцидент. Она осознала свою вину, и больше таких неприятных казусов не происходило. И вот сегодня… не знаю… неужели опять?..
- Как хорошо сегодня, правда? – спросил я, оборачиваюсь.
Она кивает. Надо её чем-то отвлечь от мрачных мыслей, а то она и на меня наводит тоску, а ведь мой жизненный принцип – никогда не терять бодрости духа. И я продолжаю:
- Смотри, какое красивое небо. Ласковое, в таких нежных тонах. Так и манит, даже хочется искупаться в нём, вместо речки.
Закат вообще очень красив по сути, всегда и везде. Но разве в городе он так хорош, как здесь? Посмотри, какие краски…
Леся, боже мой, мы часто живём так, будто гонимся за чем-то великим, большим, значимым… А на самом деле надо бы остановить на минуту, оглянуться вокруг себя на какую-нибудь вот такую мелочь, вроде этого заката…
Мы часто об этом забываем, иногда вовсе не помним всю дорогу… Представляешь, Леся, всю долгую, трудную, жизненную дорогу! У нас так мало времени, а нам всё кажется: успех, достаток, престиж – это главное, а остальное – потом, успеется… И – раз! – поздно.
Ах, чувствуешь, какой воздух? Вот испей его, вдохни его в себя. Во, хорошо-то как. И мне ещё предлагали взять путёвку на какие-нибудь Канары… Да разве что-то может сравниться с запахом этого вечернего воздуха?..
- Ну хорошо ведь, да? – я оборачиваюсь назад и вдруг вижу, что Леськи там нет! Я оглядываюсь по сторонам и не нахожу её глазами нигде. Не мудрено, ведь у меня не очень хорошее зрение. Наследственное, это пожалуй, единственный недостаток моего организма. Да, конечно, у меня есть очки, как и должно быть, но в деревню я их с собой никогда не беру. Здесь я отдыхаю от всего: от бумаг, от работы, от газет, от телевизора…
Однако, где же всё-таки Леська? Это просто верх наглости: не просто исчезнуть, не предупредив меня, а ещё и тогда, когда я с ней разговариваю! Это досадно – возвращаться к одному и тому же раньше отмеренного срока. Ну да ничего. Я разберусь с ней.
Нет-нет, я не груб и не жесток. Я никогда не выясняю причин плохого поведения, никогда не ругаю, не кричу, не ворчу… Я внутренне наказываю – просто пренебрегаю и всё. Я терпеть не могу выяснения отношений, я просто не замечаю её. И с радостью вижу, как она раскаивается, теплеет прощения взглядом. И я взглядом прощаю её.
Я подхожу к дому, я уже готов к встрече, уже прогнал удивление с лица…
Что-то я ничего не понимаю, её нигде нет, в чём дело?.. Стало быть она сюда не проходила? Так где же она?!
Постой, так ведь она здесь была, это точно… Эй, а где её вещи? Вот здесь на тумбочке стояли всякие там банки-склянки с кремом…
А в шкафу висело два платья и горкой лежало бельё…
Исчезли все её вещи, совсем… Ах, нет, вон на полу валяется её расчёска, вероятно, впопыхах обронила её, ведь раньше она не позволила бы себе такого беспорядка, значит, когда собиралась… Собиралась?! А зачем?! Куда?!
Банка выскальзывает из моих рук и разбивается об пол, окатив мои ноги молоком.
- Олеся!
Наклоняюсь и поднимаю с пола расчёску. На ней сохранилось несколько её волосков… Её волосы… Я выбегаю на крыльцо:
- Олеся!
И где-то лает собака, отвечая моему крику. И вдали свистит электричка.
__________________________________________
1994 год.
