Дикарь вспыхнул от удовольствия.
— Значит, и вы его читали? Я уж думал, тут, в Англии, никто Шекспира не знает.
— Почти никто. Я один из очень немногих, с ним знакомых. Шекспир, видите ли, запрещен. Но поскольку законы устанавливаю я, то я могу и нарушать их. Причем безнаказанно, — прибавил он, поворачиваясь к Бернарду. — Чего, увы, о вас не скажешь.
Бернард еще безнадежней и унылей поник головой.
— А почему запрещен? — спросил Дикарь. Он так обрадовался человеку, читавшему Шекспира, что на время забыл обо всем прочем.
Главноуправитель пожал плечами.
— Потому что он — старье; вот главная причина. Старье нам не нужно.
— Но старое ведь бывает прекрасно.
— Тем более. Красота притягательна, и мы не хотим, чтобы людей притягивало старье. Надо, чтобы им нравилось новое.
— Но ваше новое так глупо, так противно. Эти фильмы, где все только летают вертопланы и ощущаешь, как целуются. — Он сморщился брезгливо. — Мартышки и козлы! — Лишь словами Отелло мог он с достаточной силой выразить свое презрение и отвращение.
— А ведь звери это славные, нехищные, — как бы в скобках, вполголоса заметил Главноуправитель.

О. Хаксли, "О, дивный новый мир".

http://www.lechaim.ru/ARHIV/163/sarnov.htm

Однажды он при мне сказал Вале Берестову:

– Главная наша с вами беда, голубчик, что мы – люди способные!

Мысль, казалось бы, странная: худо ли быть способным?

Поскольку в голосе С. Я., когда он произносил эту реплику, отчетливо слышалось хорошо нам знакомое «билибинское» предвкушение остроты, понять ее можно было именно как остроту: люди способные, мол, они способны на многое. Вот, например, я, Маршак, как человек способный, с легкостью могу сочинить какую-нибудь ерунду, вроде того, что в московском ГУМе был отдел и звался он посудным, но после многих грязных дел сделался подсудным.

Такой смысл в этой его реплике тоже, конечно, был. Но был и другой, более глубокий: поскольку к этой своей мысли он возвращался постоянно, этот – второй и главный ее смысл – я уяснил хорошо.

Суть дела состояла в том, что способности по мысли Маршака – это качество, иногда сопутствующее истинному поэтическому дару, но отнюдь с ним не связанное. Если угодно, даже ему противостоящее. Во всяком случае, не помогающее ему проявиться, а скорее – мешающее.

Лет через сто все будут думать, что фамилия Логинов произошла от слова login.
Или от имени Логин, которое к тому времени станет столь же распространённым, как сейчас Иван или Андрей.

Касается только нашей классики. Авторов немного, зато есть полные собрания сочинений некоторых из них.
http://www.artint.ru/cfrl/cfrl_frs.htm

Частенько оказываюсь там, когда ищу набранные стихи Мандельштама.

В мире с электромагнитными СМИ глупости распространяются со скоростью света. Мысли - не намного быстрее, чем в печатную эру. Почему?

Человек, чтобы передать кому-либо идею, сложившуюся у него в уме, должен её по-человечески сформулировать - вот первое действие. Словесная оболочка блуждает в пространстве, пока до нёе не доберётся субъект, способный разгрызть эту скорлупу, - действие второе. И третье - время, необходимое прочитавшему, чтобы осознать идею автора и, быть может, развить её.

Первое и третье действия в случае содержательной информации совершаются значительно медленнее, чем печатание и транспортировка книг. Поэтому стремительность передачи здесь мало значит в сравнении с человеческим фактором, умственной дисциплиной.

А глупости разносятся со скоростью света, ибо понять и пересказать их - дело моментальное, передача (благодаря техническому прогрессу) - тоже. И преимущество пустой болтовни перед философией возрастает на порядки.

Чем быстрее связь, тем меньше глубина передающихся мыслей. Кроме того, восприятие и повторение пустяков через некоторое время делается привычкой - чувствуешь себя в океане глупости как адаптировавшаяся к солёной воде рыба.

Один из побочных эффектов цензуры - затормаживание этого процесса. Советская, например, быстро пропускала только идеологизированную чепуху.

(Раз традиционное - должна быть твёрдая форма. Терцины?.. А что? Сразу пропала бы охота брюзжать.)

Канал "Культура" - единственный и неповторимый из доступных в нашем городе: на нём до сих пор нет рекламы. Удивительно! Непостижимо! Кто позволил? До каких пор?..

Недавно по нему показывали цирк с философами. То есть, ток-шоу. По правилам телевизионного исскуства: сажают несколько человек на одинаковые стулья и пускают ток для нагнетания эмоциональности. Несчастные философы клятвенно уверяли, что они повелевают умами современного общества. Если б это было правдой - следовало бы их всех погрузить в большой дырявый медный таз и отправить куда-нибудь на Марс - в награду за достижения. Или току добавить.
Читать далее...

Стыдно признаться, но из двух его бабочек мне больше нравится та, что была написана до революции в мировосприятии. Вторая глубокомысленная, философская (куда умней меня!) безукоризненная, но - мёртвая. Ей, конечно, восхищаться тоже можно - ах, какая форма, какой блеск - как галстуком-бабочкой. А за первую можно и подарить этот галстук, как орден, под первым впечатлением:


Твой локон не свивается в кольцо,
и пальца для него не подобрать
в стремлении очерчивать лицо,
как ранее очерчивала прядь,
в надежде, что нарвался на растяп,
чьим помыслам стараясь угодить,
хрусталик на уменьшенный масштаб
вниманья не успеет обратить.
Читать далее...

Читать далее...

Оказывается, в фильме про Пушкина есть орфографическая ошибка в его фамилии (написана через "i").

http://forum.exler.ru/index.php?showtopic=110527&st=150

Для полноты картины роль Николая I следовало вручить Михалкову, ведь он олицетворяет высшую власть в российском кинематографе, а Безруков сойдёт за любого гения (и даже за Христа, когда старается).
Но - не царское это дело, в таком-то фильме.

В худой котомк поклав ржаное хлебо,
Я ухожу туда, где птичья звон.
И вижу над собою синий небо,
Косматый облак и высокий крон.

Я дома здесь. Я здесь пришел не в гости.
Снимаю кепк, одетый набекрень.
Веселый птичк, помахивая хвостик,
Высвистывает мой стихотворень.

Зеленый травк ложится под ногами,
И сам к бумаге тянется рука.
И я шепчу дрожащие губами:
«Велик могучим русский языка!»

Александр Иванов.


Странно: приструнить он желал человека, употребившего слово "облак". Это разве грех? Прецеденты имеются. Я бы понял, если бы пародия была на М. Степанову - у той действительно горы всяких ненормативных искажений, чтобы в размер и в рифму попасть, да выпендриться. Впрочем, кому оно интересно... И слава богу.

Супруги Вениринг были самые новые жильцы в самом новом доме в самом новом квартале Лондона. Все у Венирингов было с иголочки новое. Вся обстановка у них была новая, все друзья новые, вся прислуга новая, серебро новое, карета новая, вся сбруя новая, все картины новые; да и сами супруги были тоже новые — они поженились настолько недавно, насколько это допустимо по закону при наличии новехонького с иголочки младенца; а если б им вздумалось завести себе прадедушку, то и его доставили бы сюда со склада в рогожке, покрытого лаком с ног до головы и без единой царапинки на поверхности.

(Ч. Диккенс, "Наш общий друг")

Сейчас реклама делается по тому же принципу. Новый, новая, новые, новыя и т.д., пока новая лапша не перекроет новейшие информационные потоки, низвергающиеся в ухо слушателя, или пока не иссякнут новые батарейки во сверхновом слуховом аппарате.

Нельзя

нельзя же!
нельзя же!
нельзя же!
нельзя же!

а чего нельзя-то?

нельзя пренебрегать своими бренными останками
надо окружить их теплой заботой и неусыпным вниманием
надо развлекать их занимательными разговорами
надо читать им сказки Андерсена и Братьев Гримм

нельзя!
нельзя!
нельзя!
нельзя!

а чего еще-то нельзя?

нельзя сморкаться на тротуар
это производит гнетущее впечатление


Г. Алексеев

Сетевые разговоры об искусстве практически всегда скатываются на выяснение того, кто главный в том или ином творческом направлении (либо на выяснение личных отношений).

Это вполне естественно. Чтобы веско заявить: "NN - гений, остальные - недоумки", - не обязательно разбираться в творчестве кого-либо из перечисленных. То же самое в случае, когда выбирают из двух произведений наиболее великое: проголосовать можно вообще не зная ни того, ни другого.
Голосование - бессодержательный способ выразить своё мнение.

---

Крайняя точка зрения: даже в крошечной подробности, в её отношении к целому, отражается человеческая душа, там бездна, бесконечность, и нет смысла сравнивать их между собой.
И в самом деле, когда способен отнестись так к тому, что заслуживает, - нет ничего сверх.
"... ибо изящное всегда равно самому себе, в каких бы видах не проявлялось" (Белинский)

В книжке Михаила Успенского главному герою не удалось устроиться матросом на парусное судно: во время собеседования он не сумел показать шкиперу, где находится ёксель-моксель.

Где в компьютере Ёксель - это я знаю (Excel). Адрес мокселей, хоть убей, не вспомню.

А без этого на должность IT-специалиста рассчитывать нечего.

Пришло в голову странное суждение, как будто обнаруженное в некой подозрительной книге. Стал вспоминать, где именно. Понял, что не наяву...

Нечего читать во сне всякую чушь!

---

Наверное, стилистическая окраска слова "бред" сильно изменилась со времён символистов. (Что, в общем-то, естественно.)
У них "бред" - чуть ли не высокий штиль. А сейчас - половинка словосочетания "бред сумасшедшего".

Имеется два одеяла, тонкое и толстое. Каким укрываться в первую очередь, чтобы было теплее?

Из школьной физики следует, что без разницы. Но не знаю, влияют ли на ответ последние достижения науки. Теория струн, и всё такое. Мало ли!..

Умиляет, когда люди (по-видимому, молодые) указывают англоязычные стихи в качестве самых-самых любимых. И зачастую - неприкрытую пошлость.

Вот до чего дошла наука и техника! Оказывается, мы живём так далеко от русла родной речи, что не только классиков чувствовать разучились (нет шансов!), но и русской дребедени склонны предпочитать заграничную дешёвку...

Несколько лет назад сам таким был.

А какие ужасы выползают на свет, когда благонамеренные, не побоюсь этого слова, тинэйджеры пишут стихи на английском...

Орёл у Пушкина говорит или подразумевает всем своим видом: "Туда, где гуляем лишь ветер... да я!.."

Если в голове у человека гуляет лишь ветер, не летает ли в ней тот самый орёл?
Боюсь, что нет. А жаль.

Стихи Пастернака, процитированные двумя постами раньше, вытащил из сети, не удосужившись прочесть (и так наизусть помню). А оказалось, в тексте вместо "нависли" - "навязали". Наверное, тут Word порылся - о, будь он трижды неладен! - а публиковавший, как и я, не заметил.

Известный факт: в XIX веке на просторах нашей бескрайней родины существовала секта дыромоляев. Они просверливали дыру в углу избы и молились в неё поутру:
-- Изба моя, дыра моя, спаси меня!
Перечень обрядов этим исчерпывался.

Конечно, для них нет места в текущей жизни - народную потребность в дыромолении вполне удовлетворяют политические партии.

Разве что на "винду" молиться... Фанатичные приверженцы пускай делают отверстие в экране - для вящей эффективности.

Никаких перемен

Будто рыцарь, в железо закован подъезд --
Это значит, незыблем жилищный закон.
И прохожий бледнеет, взирая окрест,
На него чуть не падает целый балкон.

Вслед за ветром, отринув приевшийся быт,
Устремляется взгляд выше скученных стен:
Выбирая канал из эфирных корыт,
Чуть заметно колеблются стержни антенн.

Столб минуя, заржавленный мусоровоз
Умножает контрасты реклам со щита;
Увядающей парой осенних полос
Оживлённая улица в скобки взята;

Капитал сентября, кислых бусин пучки
На оборванных кронах ранеток висят;
Изнурённые страстью к расчётам шаги
Остановлены возле числа пятьдесят.

По отставшей чешуйке еловой коры,
Сомневаясь в реальности, ползает жук,
И доносится вдруг из какой-то дыры
Популярных тамтамов зацикленный стук.

Смятый чек от покупки невзрачных томов
Шелестит по следам ежедневной метлы...
В разогретые водкой палаты умов
Отовсюду въезжают прямые углы!

Говорят, обыватель не то что за год --
По статистике за день чуть-чуть поредел;
Всё вольготнее крутится здесь кислород,
Вентилируя лёгкие гнилостных дел.

Для устройства тотального скрипа в полах
Пачки хруста печальны и слишком черствы;
Долго роются мысли в истлевших словах
И хворают в ковре желторотой листвы.

Возле урны рассыпаны зёрна стекла --
Обрести свой обед под шершавым крылом
Воробью тяжело. В стороне от ствола,
На котором жука больше нет (поделом),

С потребительской сумкой стоит человек --
Обходи, на кривых жигулях объезжай.
К наболевшим вопросам прижать хочет снег,
Синяками давнишний вспугнуть урожай, --

Чтоб кусал в щёку сам. Плотный ком, что слепил
той зимой, обнаружить надежду питал
На скамейке. С мешком в супермаркете был --
Килотонны продаж на себе испытал...

Над воронкой стенает высокая фальшь.
Завихрённый порыв, за повтором повтор --
И, с окурком добив гипнотический вальс,
На асфальт опускается взвинченный сор.

И, забыв про движенье, про универсам,
О кошмарных когтях -- о вещах вообще,
Кроме тонких материй, приятных усам,
Едет крыса на девичьем пухлом плече.

К лопухам новостей в отопляемый кров
От погоды растёт у любезностей крен...
Переменная облачность. Розу ветров
Всю трясёт. В остальном -- никаких перемен.