Таааааак! Прочёл свои записи за прошедшие две недели. Какая-то вопиюшшшшая доносложность, односоставность и одномоментность. "А у нас в квартире газ, а у вас?" Ууууууууу...
Выложу накорябанный кусок, что ли...
Что его в тот день понесло, кто и зачем послал его вниз, в деревню – он так и не смог вспомнить. Что-то забрать у кузнеца, о чем-то договориться с коновалом… там глядишь и к вечеру дело. Взглянув на солнце, Бернар понял, что к вечерне, скорее всего, не поспеет. Словно отвечая его мыслям сверху, с холма, донесся удар колокола. Нужно было поспешить…
Сколько раз, сколько сотен лет встает в памяти уходящая в глубь леса дорога, и над ней низко склонились ветви орешника, и сзади все приближается глухой стук копыт…
Уже несколько дней его бил озноб, и он не мог ничего есть. Брат Клеопа, травник монастырский, что пользует монахов попроще, дает ему какой-то отвар, отвар не помогает. Ничего не помогает. Бернар толком-то никогда и не болел, не знает, как это делается. Болит и болит, и не скажешь толком, что и болит… так-то и помереть недолго.
И мысли закрались – гонит их от себя Бернар, а они и опять тут как тут, мысли-то грешные. Что не пожалеет тебя никто, что худо тебе, а всяк знай свою думу думает, а жив ты, помер – все едино. Одни лошадки горе твоё чуют. Да на беду отец Николай в отъезде, послали его лечить в замок хозяина тамошнего. Четвертый день во рту ни крошки, не принимает душа, только воду пил… да без толку, мучает жажда и всё тут. Братья смеются – аль хворь сердечная закралась, аль совесть нечиста. Чиста, не сделал ничего. Только вот вспомнить не может, что тогда было, в лесу, когда к службе-то опоздал.
Очнулся он уже ночь была. Лежит он на земле у дороги, и руки-ноги как не его, а шея болит. Рукой провёл – ни крови, ни раны. Что случилось? Вроде кто к нему на лошади подъехал да разговор завёл. Дорогу спрашивал. Конь вороной, породы не нашей, здоровенный такой бугай. И сам будто в черном, а волосы… седой, седой как лунь. Еще Бернар удивился – одет по-господски, а слуг никого. Господи сохрани нас грешных!
Как добрался до монастырских ворот – сам не помнит. А на конюшне его уж обыскались, отец Товия костерит на чем свет стоит, кони не поены – тут уж не до чего, знай поворачивайся, пока бока не пообломали.
Ждет не дождется Бернар отца Николая. Если уж он не поможет, то всё, пиши пропало.
Эх, думы, думы. Откуда их сразу в голове-то взялось – видимо-невидимо. Никогда вот так не сидел без сна и не думал. Что же, вот так всё и кончится? Пройдет жизнь, ляжет тело в холодную землю, пойдёт душа на суд Божий, а там и спросят – что делал? А ты что: «Лошадей поил», да? И помер незнамо как и незнамо от чего.
Заплакал Бернар, с детства не ревел, а тут как прорвало... Да что ж такое-то Господи, куда ж Ты смотришь, пропадает чадо Твое, Господи!
Нет ответа.
