Утро. Топаю в больницу на дежурство. Возле лифта встречаю сестру-хозяйку. Она хищно оскаливает беззубый рот и говорит: «Нам такого субчика привезли – из Кащенко, сейчас пойдем ему памперс менять». Вздыхаю и готовлюсь к неприятностям. Но блин… не к таким же!

Пока раздаю завтрак, сестра-хозяйка, матерясь, сама меняет психу подгузник. Потом мне выдают этого психа и отправляют с ним на УЗИ. Вдвоем с Наташкой перекладываем бьющееся в судорогах тело на каталку и вызываем грузовой лифт.
Приезжает лифт. Загружаем каталку. Лифтерша заходит в лифт последней, закрывает двери, прислоняется к ним спиной и начинает петь. Общий смысл текста песни: «Иисус, Господь наш, ты с нами!» Потом резко замолкает, смотрит на нас, бешено вращая глазами и спрашивает: «Верите ли вы в Иисуса Христа?»
Вылетаем из лифта, как пули. Сектантка чертова! Завозим мужика на УЗИ (причем по идее мы должны были зайти без очереди, но больные нас не пропускают), спускаем его на лифте (с той же лифтершей), перекладываем обратно на кровать, - и меня вызывает старшая сестра. Захожу к ней и получаю по башке. Ты, говорит, когда раздавала завтрак, троих больных забыла! А я что? Я посмотрела – было написано, что в этой палате надо накормить двоих. Откуда я знаю, что их там пятеро? Послала всех нафиг.
А народ в отделении мечется: главврач обещался прийти с обходом. Дружно драят отделение. Мне выдают тяжеленную бабку (еле-еле перекладываем ее с помощью двух врачей), и мы везем ее на УЗИ и рентген (здравствуй, секта!). Отстаиваем очередь на УЗИ, завозим бабку, и, пока делают УЗИ, держим ее втроем: мы с Наташкой висим на руках, медсестра УЗИ – на ногах. Вырывается, зараза. Потом сдали ее на рентген (тут нам помог мой староста Лешка, которого мы встретили на рентгене), и, наконец, спустили в отделение. После чего нам опять выдали первого мужика, чтобы мы свозили его на рентген. Знаете ли вы, кто такой Иисус?
Сходила в аптеку за лекарствами (огребла от аптекарши за то, что пришла без пакета… тяжеляк…), вернулась в отделение. Главный так и не пришел. Медсестры бесятся. Психу ставят диагноз «менингит», надо закрывать отделение на карантин. Вызвали инфекциониста – тот явно не захотел себе проблем, поэтому менингит не подтвердил. Привязываем мужика, вешаем ему на руку его мать – ставим капельницу.
Начинаю раздавать обед. Ноги просто отваливаются, а мне еще 18 часов дежурить. Ха-ха.
Наливаю в миску половник бульона (нацедила из борща), захожу в палату к менингитному, спрашиваю, мол, вы ему воду даете, может, бульона дадите? Мать отказывается, я выхожу, накладываю в ту же миску гущу и отношу в соседнюю палату. Хочешь как лучше, блин...
После обеда меня зовет старшая. Захожу – у нее аж дым из ноздрей валит. «Еще мне не хватало проблем для отделения из-за практикантов!!!» Сажусь и спрашиваю, что я на этот раз натворила. Оказывается, у нас в отделении лежит некая родственница главврача. Она видела, как я докладывала суп в тарелку, и теперь собирается писать заяву на меня в институт и на мое отделение – вышестоящим инстанциям. По ее словам, я доливала суп, радостно хихикая: «Да ладно, он всего три ложки съел», и отнесла его другому больному. А потом ей нахамила. Учитывая, что я с ней не разговаривала. В общем, мне промыли мозги и сказали, что конфликт попытаются уладить, но если не уладят – мне очень не повезет. Пошли нафик. Пусть пишет что хочет. Сука старая.
Отправили раздавать градусники. Хожу раздаю. Захожу в 411-ую палату – больные на меня набрасывают с дикими криками, типа, чо приперлась, у нас тихий час, вот мы на тебя врачу пожалуемся! Думаю – жалуйтесь, достали уже все! Как будто я сама решаю, что делать…
Дожидаюсь ухода старшей, отпрашиваюсь домой пообедать – посидела дома, поплакалась маме, позвонила Мышу. Стало легче. Пошла обратно на дежурство.
Девчонки попались нормальные… вроде… мне от них влетело только один раз – когда я пошла раздавать таблетки. Мне сказали, что не надо заходить в палату, надо оставить таблетки в предбаннике на холодильнике, потом типа больные сами догадаются. Но мне ж не сложно – зайти и поставит на стол, сказать пару слов больным… им так не хватает внимания – пожалуй, сильнее, чем лекарств! Влетело за то, что балую больных. Типа нефик.
С нами дежурила молодая доктор – ее ненавидит все отделение. Просто за то, что она очень любит лечить. Вне зависимости от времени суток, она может назначить капельницу, - медсестры ее убить готовы, типа, нельзя до утра подождать, нам спать хочется. Считают, что она очень мнительная и способна залечить больного. По-моему, единственный нормальный врач в этом долбанном отделении. Она долго носилась с нашим менингитным, вызвала к нему нескольких специалистов и в итоге добилась перевода его в реанимацию. Девчонки прыгали от счастья. Час спустя нам позвонили из реанимации и сказали, что он умер.
Мысль: «Слава Богу, не у нас в отделении. А то потом мудохайся с ним».
Реанимация: «Но это еще не все. (?!) Нам его завтра на конференции докладывать, умер он 5-ого вечером, а температуру вы ему нарисовали до вечера 6-ого… и что теперь с этим делать?»
Наши девчонки в тихой панике. Интересно, кто у нас такой внимательный? Я понимаю, что температуру пишут от балды, но не на два ведь дня вперед? Договариваемся с реанимацией, те соглашаются нас прикрыть. Я перед самым переводом сама мерила ему температуру, поэтому быстренько сообщаю данные – реанимация исправляет наши ляпы. Пронесло.
Фу… все сделано, остается только ждать поступлений. На часах – половина одиннадцатого. Звоню Лешке, предлагаю погулять. Так как корпуса уже закрыты, встречаемся в подвале, по нему доходим до приемки и выходим на улицу.
С крыши над крыльцом приемки – радостный ржач. Там сидят трое наших одногруппников – Славик, Вахтанг и Эл. Окошко реанимации выходит как раз туда, а они сегодня как раз дежурят. Спускаем к себе Эла, садимся на лавочку, закуриваем.
Эл: «А у нас сегодня труп. И представляете - какие-то уроды ему температуру до завтрашнего вечера написали!»
Я: «Я даже знаю, кто это был. Моя старшая».
Выкуриваем на двоих полпачки. Теперь понимаю, почему все медики курят. Поголовно. Возвращаюсь в отделение. Пьем чай с шоколадкой и котлетой (которую я предварительно спалила вместе со сковородкой). Читаю Дюма. Девчонки заметно клюют носом. Время – без пятнадцати двенадцать. Людка, сонно: «До двенадцати посидим – и спать!»
Без пяти двенадцать на нашем этаже открылся лифт. Привезли кого-то! Идем встречать – выясняется, что привезли сразу двоих. Одна ходит (я сразу отвожу ее в палату), а вторая – на каталке, с катетером в вене, в который ей капает физраствор. Достойная замена покойному психу. Паркуем ее в коридоре возле палаты для лежачих. Хотя бы в два лечь спать!
Приходит врач. С полчаса читает истории, потом осматривает больных – и уходи в кардиологию консультироваться по поводу капельниц. Верка засыпает стоя. Девчонки пытаются отправить меня спать – упираюсь, хочу с ними посидеть. Упрямая.
Возвращается врач, говорит, капельницу лежачей ставить придется. Раздраженная Людка идет в процедурку и собирает капельницу.
Я: «У нее сейчас еще вену фиг найдешь».
Людка: «А нафига мне вену искать, у нее катетер стоит».
Бешеный вой на весь коридор. Выхожу – смотрю, новенькая (лежачая которая) сидит и воет. Подходим с капельницей – видим потрясающую картину. Она выдернула катетер, сидит в луже крови и орет. Дура. Зовем врача, заклеиваем дырку начинаем искать вену. Минут через пятнадцать находим, ставим капельницу, и меня насилком выгоняют спать. Времени – без пятнадцати два.
Кое-как засыпаю, пытаясь во сне не съехать с кожаного диванчика в холле. Говорят, ночью кто-то приходил… не слышала.
Будильник подымает меня в 6.30. Помогаю Людке сделать клизму одной бабульке лет эдак 90, делаю уколы… новенькая бегает по коридору, как в попу клюнутая. «Ой, девочки, а почему вы мне укол в живот делаете???» Почему-почему… потому что врач сказала…
Отношу мочу… сил накрасить глаза уже нет… дома накрашу… пока, девчонки…