Нынешний снегопад напомнил мне зимы, которые были в детстве, у нас в Бронницах. Снег лежал сугробами, куда можно было проваливаться по колено и выше, в поле он был бескрайней белой целиной до круглого горизонта. В городе, утоптанный прохожими, он был плотным толстым скрипящим панцирем. И все катались на лыжах. Не было ярких костюмов из технологичных материалов. Были наивные свитерки и шапочки-петушки, и шапочки-напалечники, спортивные кофты на молниях, теплые рейтузы и два шерстяных носка под лыжные ботинки. У закутанных в шубы, превратившихся в шары детей, руки торчали как крылья у пингвинов. Из рукавов высовывались варежки на резиночке. На серые валенки с калошами (помните ярко-розовую изнанку?) надевался брезентовый ремешок. Так крепились короткие вихляющиеся лыжи "Марий-Эл". Все шли в лес к оврагу, откуда начиналась лыжня.

Я тоже каталась. Сначала вдвоем с мамой, потом одна. Я больше никогда и нигде не видела такой лыжни. Лыжни, напоминающей хорошо наезженную автомагистраль, твердую, продавленную в снегу основательно и надежно. Два направления: туда и обратно. Маршрута тоже было два: на три километра и на пять. Я ходила на три, на пять одна боялась. Странно, у входа в лес лыжников всегда было много. Приходилось сходить с лыжни уступать настойчивым крикам: "Лыжню, лыжню!!" Мимо проносились цветными стайками румяные молодцы, дыша как запаленные лоси. Особо нетерпеливые обгоняли по целине франтовским "коньковым" ходом. Я смотрела им вслед и чувствовала себя разобиженной от ощущения неловкости и неизящности свей фигуры в оранжевой шуршащей куртке, голубой шапке-капоре с малиновой пуговицей, коричневых рейтузах с налипшими и заледеневшими комочками снега на них, в мокрых варежках, под которыми прятались розовые и раскисшие от влаги ладони. Я была влюблена в каждого из этих цветных жилистых и высоченных спортсменов с их шумным дыханием, молодыми оскалами и молодым же наглым безразличием к неловким неспортсменам. Каждый из них был принц и герой. К тому времени у меня уже были "взрослые" лыжи с металлическими креплениями и ботинками. Я шла по лыжне, я старалась, щеки разгорались, дыхание становилось горячим, сердце билось. Опушка давно уже скрылась. Только лес и лыжня. И тут надо было остановиться. В зимнем воздухе стоял такой басовитый дневной гул полной тишины (наверное, он был в моих ушах). Потрескивали веточки, беззвучно и внезапно слетали вниз пригорошни невесомого свежего снега. В лыжню были вдавлены рябиновые ягодки. Были даже звериные следы на снегу, тогда я определяла их как заячьи. Я стояла так подолгу, пока кто-нибудь или что-нибудь меня не вспугивало: лыжник, внезапно вспомнившийся рассказ о кабанах (извращенцах, грабителях, волках). И тогда я снова припускала вперед. Лес заканчивался, значит половина позади. Впереди открывалось сияющее радужными искрами поле. Синева и солнце. Всегдашняя моя картина радости, возникающая в мозгу при слове "радость". Через сто метров лыжня снова поворачивала в лес, уже обратно. На обратном пути я уставала и слушала уже только шорох лыж и собственное дыхание.

 Иногда я брала с собой в лес свою собаку, маленького не совсем чистопродного рыжего пинчера. Звали ее Лизка (так видоизменилось благородное имя "Лиссе", данное изначально). Она была остроухая, симпатичная, толковая, наглая и шумная. Хитрющая и рыжая, как лиса, умная, как академик. Первые километра полтора она бодро бежала впереди по лыжне. Потом вяло влачилась сзади с видом "держаться больше нету сил". Потом садилась на снег и начинала плакать с хитрым видом. Я не замечала, уезжала за поворот и ждала цокота коготков испугавшегося комнатного животного. Не тут-то было. В соревновании воль неизменно побеждала Лизка. Я подхватывала плотную тушку под мышку, пристраивала палки под другую и оставшийся километр перла ее на себе, а после до дома. Дома я пила горячий чай, а Лизка дрыхла в персональном кресле у телевизора. У нас обоих сладко ныли ноги ( в ее случаи лапы) и спали мы как убитые.