Есть события, которые не хочется помнить, но они как заноза, что невозможно вытащить, неловкое движение и защепил, и заныло.

Костян мне частенько звонит, спрашивает:
- Ты, как в полнолунье?
- Не как.
- А меня колбасит. Я поначалу не замечал связи, а потом мне жена сказала. Я смотрю, точно, именно в полнолунье.
То было время полнолунья, конец августа.
Я не хотел вспоминать, но оно пришло само, не спрашивая.
Я сел и написал.
Потом вышел на улицу и встретил в толпе двоих совершенно незнакомых мне людей. В один день, в разных местах. И, без ушей. Извините за подробности.
Позвонил Костяну, так, мол, и так. Костян только вздохнул.
На следующий день случился Беслан. И свои воспоминания, своя боль, стали …
Сегодня наткнулся на тот файл.
Править не буду.
Размещу сейчас, пока снова не настало полнолунье.

***
Напряжение, словно струна в руках начинающего гитариста, тянет – тянет до звона, того и гляди порвет, потом вдруг отпустит и снова тянет. И нет ничего хуже бездействия.
Вот так лежишь и ждешь, когда за тобой придут. Только лязгаешь зубами, да пустым затвором.
Не высунуться, ноги не разогнуть. Снайпер работает профессионально.
Смотришь на скрючившихся пацанов – совсем еще дети, и, выбрав позу поудобней, стараясь подавить в голосе дрожь и звон, громко с хрипотцой говоришь, будто сам с собой: - “Зачем я здесь? Сидел бы сейчас дома в тепле, уюте, обнимал бы жену, нянчил бы дочку. Доча у меня в этим летом родилась. Сейчас ей 2 месяца. … Зачем я здесь? Нет, парни, не ради Родины, и не по приказу. Мог бы и не быть. Был бы кто другой. Почему я? На хрен мне это надо? Но вот подумаю, что подрастет дочь, придет как-то из школы и спросит: - Пап, а где ты был тогда? И что ей отвечу, что я не мог быть там, потому, что ты доча была совсем маленькая, и папка твой должен был быть с тобой. А там хватало, кому быть. Так? А может и не спросит? Скорее всего, не спросит. Потом и не вспомнят, как мы здесь … И это будет правильно. Но сам то я себя спрошу. От себя то не уйду...”
Говорю и говорю, и вот уже дрожь прошла, и голос больше не звенит предательски. И глаза, глаза у парнишек блестят в лунном свете. И я благодарю луну, что вижу их глаза и проклинаю её же за то, что светит, и лежим мы под этим светом, будто под прожектором.
А вот и ребятки начинают говорить, вначале по очереди, потом, перебивая, будто боятся, что-то недосказать. Каждый о своем, о жизни и любви, о мечтах и планах. Спокойно, взвешенно, по-мужски, с хрипотцой. И стало отпускать напряжение. На мгновение даже теряю слух, мысленно уйдя в уютное спокойствие родного дома. И опять слышу, стараюсь не перебивать, пусть говорят.
Интересно, если бы тот слышал, что они говорят, тот, кто сидит и ждет, ждет любое движение, чтобы дождаться, поймать в прицел и … перебить наш разговор. Сжимаю в руке и зачем-то еще раз пересчитываю три патрона, раз, два, три… Снова накатывает. Нельзя, нельзя сейчас показывать.
Вроде бы капнуло. Еще, еще раз. Все сильнее и сильнее.
Как мы тебя ждали дождь!
Как мы любим тебя дождь!
Дождь, это значит, что Господь подарил нам этот день, эту жизнь.
Можно встать. Ноги не слушаются. Разминаю. Быстро посчитались. Уходим. По дороге захожу за обгоревший основ Камаза. Дождь струится по лицу, будто слезы.
Если бы мог, заплакал бы от счастья.
Становлюсь на бетонный блок, один, будто на всем белом свете один, впереди сосны, вдыхаю полной грудью хвойный, влажный воздух. Ах, как здорово жить! Хочется спрыгнуть вниз, прислониться лицом к стволу и застонать от счастья. Что-то останавливает, может ноги, которые еще гудят и плохо гнуться. Еще раз глубоко вдыхаю.
Блаженство. Струя пошла и … пропала.
Нащупываю ногой камушек и сталкиваю с блока вниз, под сосны. Он летит, летит, летит, вниз без звука.
Молния обжигающе бьет по нервам, мгновенно покрываюсь холодным потом.
Понимаю, стою на краю страха. Инстинктивно подаюсь назад.
Руки дрожат, застегивая ширинку.
Черт, черт, черт, черт. Дрожь бьет не переставая.
А если бы шагнул вперед, к соснам, а если бы ...
Вот она прошла мимо и дыхнула, прямо в лицо, глупая Смерть.
Такая глупая Смерть.