Нет,Лури, мне не страшно...
Возможных дорог - что ручьёв и рек, и все они стремятся в море, но только одна из них - моя, и она не мешает мне нести в себе множество непрожитых жизней, древних умений и нерождённых судеб.(Знаешь, каково, когда ты чувствуешь, что ты в ответе за несколько маленьких сердечек, и все они бьются в твоей груди?) Защита - те, кому она нужна, придут и коснутся моей ладони, или просто позовут, издалека, зная, что ни один зов не останется без отклика. А секрет прост - когда нельзя защитить - встают рядом...
Любовь не навязывают силой, и никто не мешает мне быть чашей, полной тонкого вина...
Боль остаётся всегда, подашь ли ты руку или пройдёшь мимо. Я равно могу причинить боль, уходя - или оставаясь рядом, вспомни виноградную лозу. Тот, чьих губ, гортани, сердца - мягко, как ласка - касается это вино, становится нежным, слабым ростком, и в его ли силах не обвиться всем своим существом вокруг того, кто поднёс ему эту чашу! Такой росток можно убить, позволив ему остаться слабым, позволив покоиться на опоре, не набирая силу и не защищаясь. А можно убить, просто сорвав с себя его тонкие, гибкие, хрупкие нити - и уйдя, чтобы заставить выживать.
Но ведь можно и иначе - как поступил бы разумный садовник - он не ушёл бы с виноградника, растоптав росток, но и не стал бы стоять под дождём и снегом, глядя, как побег обвивается вокруг его пальцев - он поставил бы подпорочки, и ждал, пока лоза взрастает от силы к силе, укрывая, защищая, исцеляя её...
А когда наступило бы время доброго, хмельного урожая, он осторожно срезал бы тяжкие грозди, стараясь не примять их в плетёной корзине - и роняли бы в высокие травы у дома - эти алые, солнечные капли - босые ступни дочерей винодела,
и снова полна была бы дивным хмелем та древняя чаша, которую нельзя испить до дна...