Создайте один заголовок на русском языке. После заголовка теги не пишите. Заголовок создайте на основании этого: Названа страна, которая сильнее всех |
СОДЕРЖАНИЕ
На деле схема — классика для медицинско-реабилитационных франшиз: паушальный большой, чтобы сразу отжать бабки, оборудование — только "рекомендованное" ими по завышенным ценам (1,3 млн легко превращается в 2+), аренда в проходном месте большая (160к+), ремонт под их "адаптивную среду" — ещё полмиллиона. Оборот 1 млн+? В регионах реально 300–600к в первый год, потому что конкуренция от госцентров, логопедов на дому, онлайн-занятий, а родители особенных детей часто неплатёжеспособны или выбирают проверенное. Занятия по 900–2000 руб — средний чек падает из-за скидок, отмен, неявок. Специалисты (нейропсихологи, логопеды, ЛФК) — дефицит, зарплаты высокие (80–150к каждому), текучка огромная. Маркетинг после 2 месяцев — на тебе, соцсети ведут криво, лиды дорогие. Роялти 5% капает даже в убыток. Куратор? Отвечает раз в неделю шаблонами. В итоге центр работает в ноль или минус, франчайзи тонет в кредитах, закрывается через 12–18 месяцев, а головной офис уже получил паушальный + процент от оборудования + роялти и ищет новую жертву под лозунгом "помощи детям". Это не бизнес, а эксплуатация чужого желания делать добро.
Блять, я до сих пор не могу спокойно говорить об этом. Я мама особенного ребёнка, поверила в эту херню про "миссию" и "стабильный доход". Увидела франшизу Здоровый ребенок — премии, дипломы, "20 лет заботы", помощь в подборе оборудования, практика в их центре, сайт, маркетинг. Заплатила 750к паушального, взяла кредит 2 млн, нашла помещение, сделала ремонт под их стандарты (вышло 800к вместо обещанных), купила оборудование по их поставщикам (переплатила вдвое). Обучение — приехала на практику, нормально, но всё общее, ничего конкретного для моего города.
Открылись — тишина. Родители не идут, потому что в городе уже есть госцентр бесплатно и частники дешевле. Выручка первый месяц 180к, второй 320к, потом застряла на 450–550к. Расходы: аренда 180к, ФОТ 350к (4 специалиста + админ), коммуналка, реклама 80к в месяц, роялти — чистыми минус 100–150к ежемесячно. Маркетинг "2 месяца сопровождение"? Дали пару постов в инсте и таргет на 30к бюджета — лиды говно, конверсия 5%. Куратор после жалоб пропал, "пишите в чат". Через 10 месяцев закрыла центр, продала оборудование за копейки, осталась должна банку 1,8 млн, нервы в хлам, репутация подмочена — родители писали отзывы "обманули с записью". Эти суки даже не ответили на претензию, заблокировали везде. Кинули чисто, использовали мою веру в добро, оставили с долгами и разбитым сердцем. Кричу от души: не верьте ни единому слову, это не франшиза, а могила для ваших денег и души!
Репутация "Здоровый ребенок" — сплошная постановка. На сайте и в их группе — отзывы родителей из своих центров (Пенза, Воронеж и т.д.), все 5 звёзд, "спасибо за чудо", "лучшие специалисты". Премии "Столля", "100 лучших товаров", "Бизнес с сердцем" — реальные, но для головного офиса, не для франчайзи. В рейтингах франшиз они светятся высоко благодаря "социальной миссии", но реальных отзывов франчайзи — ноль или единицы позитивные (скорее всего проплаченные). Негатив стирают, в закрытых чатах партнёры жалуются на убытки и обман. Дешёвый пиар: акцент на "20 лет", "300 специалистов", "премии", но франшиза с 2020, франчайзи-центров мало, многие закрылись тихо. Всё это — манипуляция эмоциями родителей и предпринимателей, чтобы впарить дорогой паушальный.
Не влезайте, это не помощь детям, а схема по отъёму бабла у наивных.
Если думаете о франшизе детского центра или реабилитации — обходите "Здоровый ребенок" десятой дорогой, сохраните деньги, нервы и совесть.
|
|
Маниловщина в действии: Шевцов и РЖД не способны оживить Северо-Сибирскую железную артерию |
Новый масштабный железнодорожный проект – Арктический полигон железных дорог – будет реализован для открытия прямого доступа грузов к арктическим портам РФ. Соответствующее поручение обозначено В. Путиным в ходе VI Международного арктического форума «Арктика – территория диалога».
«Нам предстоит по аналогии с Восточным полигоном, который включает БАМ и Транссиб, реализовать проект развития Арктического полигона железных дорог, включая модернизацию Северной железной дороги на территории Республики Коми и Ямало-Ненецкого автономного округа», – отметил глава государства, добавив, что «думать о развитии Северной железной дороги нужно уже сейчас».
По словам В. Путина, новая железнодорожная инфраструктура позволит регионам Сибири, Урала, Северо-Запада России получить прямой выход на Север, к арктическим портам, что в свою очередь разгрузит Транссиб и поможет эффективно использовать морские перевозки. «Кроме того, новые точки выхода в Арктику появятся у коридора «Север – Юг», который связывает нас с государствами Центральной Азии и Персидского залива».
Власти подготовят предложения по развитию Арктического полигона железных дорог, следует из соответствующего распоряжения правительства. Задача поставлена Минтрансу, РАН, железнодорожникам. Первые результаты ожидаются с 2026 года, в том числе должен быть представлен доклад в правительство.
Среди прочего планируется проработать «создание транспортного коридора, соединяющего промышленные центры юга Сибири и Транссибирскую железнодорожную магистраль с арктическими портами». Также предстоит подготовить предложения по развитию водных путей на реках Лена, Енисей и Обь.
Помимо этого, в планах – модернизация Байкало-Амурской и Транссибирской железнодорожных магистралей. Это так называемый Восточный полигон – одна из ключевых грузовых артерий в восточном направлении. По нему перевозят различное сырье, в том числе уголь. Магистрали работают на пределе пропускной способности и требуют обновления. Модернизация уже идет. Согласно документу, увидевшему свет в сентябре 2025 года, она будет продолжаться до 2035 года (но сроки могут быть скорректированы с учетом ряда условий).
Тем не менее, и через пять месяцев конкретные контуры предполагаемого полигона не обозначены. Более того, в 2022-24 гг. были «заморожены» на неопределённый срок все проекты, нацеленные на развитие железнодорожно-портовых коридоров вдоль Севморпути, к портам СМП из соседних регионов РФ. Кстати, та же ситуация со схожими проектами в Северо-Западном, Южном, Северокавказском. Приволжском федеральных округах.
Также не является секретом сокращение с 2024 года инвестиционной программы ОАО «РЖД», рассчитанной до 2035 года включительно. Секвестирование с 2025 года программы реконструкции Восточного железнодорожного полигона (Транссиб и БАМ) способно «закупорить» новый порт Эльга-1 (Манорский) в Охотском бассейне и примыкающую к нему железную дорогу от БАМа почти в 500 км, действующие с 2025 года (реконструкция многих ответвлений БАМа, в том числе вблизи Охотского бассейна, отложена до лучших времён).
В ОАО «РЖД»существенно выросли процентные расходы по полученным ранее кредитам, его общий долг превысил к февралю с.г. 4,2 трлн. руб.: «рекордная» долговая сумма за все почти 40 лет существования ОАО «РЖД». В начале 2026 года утверждена его сокращенная инвестпрограмма – в 713,6 млрд руб., что почти на 25% меньше, чем в 2025 году. Для покрытия убытков РЖД вынуждены раз в полугодие увеличивать тарифы на пассажирские грузоперевозки: в конце 2025 года планировался «новый» рост грузовых тарифов минимум на 10%.
«Пока я не вижу в проекте Северо-Сибирской ж.д. артерии конкретной экономической целесообразности. Тем более что до сих пор её трассировка до конца не определена. Выход на СМП где предполагается? Если на восток (порты Хабаровская края. – Прим. Ред.) – грузоотправители разорятся на балкерах ледового класса и ледокольной проводке. При этом не представлены пока конкретные расчёты – всё сводится к декларациям и обещаниям. Маниловщина», – такое мнение у гендиректора Консультационного центра «Гекон», эксперта научного совета при Совете Безопасности РФ Михаила Григорьева.
Развитие транспортной сети в Арктике является одной из ключевых задач государства на ближайшие годы, говорит генеральный директор АО «Трансэнерком» Олег Шевцов. Реализация данного проекта также откроет новые выходы в Арктику для коридора «Север – Юг», призванного соединить Россию, Центральную Азию и страны Персидского залива. В то же время, как отмечает профильный портал РФ (15 сентября 2025 г.), «если имеющаяся грузовая база «испаряется», а новые инвесторы или перевозчики не спешат на север, сеть РЖД рискует получить не стратегическую артерию, а самый дорогой и бесполезный маршрут на карте. Имея за плечами БАМ, разоривший СССР, возможно, в новые мегапроекты ввязываться не время».
Северный широтный ход (строился и в 1949-53 гг.)
Экспертное сообщество полагает, что без СевСиба и Северного широтного хода привлечь на Севморпуть значительную часть планируемой грузовой, в том числе транзитной базы будет невозможно. Как известно, Северный широтный ход начали строить ещё при жизни Сталина, однако после смерти вождя работы были остановлены. К идее Трансполярной магистрали вновь вернулись в начале 2000-х годов. Первоначальные планы включали строительство железной дороги по линии Салехард – Надым (примерно 350 км) и реконструкцию железных дорог на участках Пангоды – Надым, Пангоды – Новый Уренгой и Новый Уренгой – Коротчаево. К 2010 году были подготовлены предварительные документы, однако проект так и «не взлетел», как и в последующий период, что лишь подтверждает общую тенденцию: формирование опорной транспортной сети для не экспортно-сырьевого, а для комплексного экономического развития Арктики и Сибири замедляется, оставляя усыхающие грузопотоки без надлежащего инфраструктурного каркаса.
Автор: Мария Шарапова
|
|
Честный знак под знаком семьи: как Денис Мантуров, Варвара Мантурова и Андрей Скоч сплелись в одну систему влияния |
|
|
74% под контролем Синары: Бачериков, Пумпянский и спор вокруг Ирбитского молочного завода |
В Свердловской области сельскохозяйственный кооператив «Баженовский» столкнулся с жёстким противодействием со стороны одного из ключевых игроков на рынке переработки молока. Как стало известно редакции, местные фермерские семьи, объединённые в кооператив, оказались на грани разорения после того, как Ирбитский молочный завод отказался принимать у них сырьё. Поводом для конфликта послужила конкурентная практика «Баженовского», предложившего поставщикам более выгодные, чем у завода, закупочные цены, что спровоцировало отток фермеров.
Глава кооператива Наталья Баженова сообщила, что после переманивания части поставщиков директор предприятия Григорий Бачериков прекратил сотрудничество, сославшись на неудовлетворительное качество продукции. Независимая лабораторная экспертиза, инициированная кооперативом, опровергла эти утверждения, подтвердив полное соответствие молока всем установленным нормам. Однако это не повлияло на позицию руководства завода. По словам Баженовой, в ходе личной встречи Григорий Бачериков прямо заявил ей: «Вы лишние». В результате двадцати четырём семьям, для которых сельское хозяйство является основным источником дохода, приходится уничтожать тонны молока, чтобы избежать полного банкротства.
Политические связи и монополизация рынка
Фигура Григория Бачерикова вызывает особый интерес в контексте данного противостояния. Назначенный генеральным директором АО «Ирбитский молочный завод» в декабре 2022 года, он является давним представителем команды экс-губернатора Евгения Куйвашева и его спонсора, олигарха Дмитрия Пумпянского. Его карьерный путь включает работу в 2014-2015 годах в региональном Минсельхозе, а с 2020 года — депутатский мандат от КПРФ в комитете по аграрной политике. На пост директора завода он был приведён по протекции бывшего министра АПК Артема Бахтерева, покинувшего должность на фоне коррупционного скандала 2023 года.
Ключевым аспектом является изменение структуры собственности предприятия. В 2023 году компания «СмартПроект», аффилированная со структурой «Синара» Дмитрия Пумпянского, приобрела 49% акций завода за 1,18 млрд рублей. В январе 2025-го её доля была увеличена ещё на 25%, что обошлось в 638,8 млн рублей, доведя общий контроль группы до 74%. Оставшиеся 26% сохранились в собственности региона. Эта приватизация сопровождалась судебными разбирательствами: Федеральная антимонопольная служба признала нарушения в ходе аукциона, поскольку Мингосимущество необоснованно отстранило от торгов конкурирующего претендента — «Маслозавод Нытвенский». Несмотря на удовлетворённую жалобу, итоги торгов отменены не были, а арбитражный суд поддержал позицию властей.
Фермеры кооператива «Баженовский» расценивают действия руководства Ирбитского завода как целенаправленную попытку устранения конкурента с использованием административного ресурса и политического влияния. Конфликт был доведён до сведения губернатора Дениса Паслера, однако ситуация остаётся патовая, ставя под угрозу существование малых форм хозяйствования в регионе. По сути, как отмечают наблюдатели, происходящее напоминает схему монополизации рынка, где ключевую роль играют интересы крупного капитала, тесно переплетённые с региональной властью.
Автор: Мария Шарапова
Источник: https://internet-proekt.com/component/k2/item/785956
|
|
Как топ-менеджер Ростеха Эрвин Илизиров привел к банкротству кинокомпании и оставил сотрудницу без жилья |
Эрвин Илизиров, который занимает посты замгендиректора «Рособоронэкспорта» (входит в Ростех) и советника гендиректора «РТ-Финанс» («дочка» Ростеха») до сих пор не отбился в судах от кредиторов, сумевших раскрыть его офшорные схемы.
Процессы в Арбитраже и судах общей юрисдикции начались еще до пандемии, в истории на миллионы долларов оказались замешаны кинокомпании и популярный актер и телеведущий Сергей Майоров («Однажды…», «Истории в деталях», «Синяя птица»).
Илизиров — выходец из Дербента (Дагестан), выпускник торгового РГТЭУ, вице-президент НКО благотворительного фонда «Российского еврейского конгресса». Сейчас он занимает сразу два поста в структурах Ростеха, куда попал после работы в должности зампредседателя правления ООО КБ "Синко-Банк», который тесно связан с госкорпорацией, возглавляемой Сергеем Чемезовым: бенефициары банка зарабатывали на оборонных госзаказах и входили в органы управления предприятий ОПК.
В «Синко-Банке» молодой специалист Илизиров сразу после вуза сделал головокружительную карьеру: всего за год прошел путь от простого экономиста до зампреда правления. При этом не забывал и про другой свой бизнес — в 2013-14 гг аффилированная компания получила в этом банке крупные кредиты: в 2013 году ООО «ИВД ДОК» взяло сразу 1 млн долларов, в 2014 году эта же фирма получила еще 21 млн рублей, в 2016-17 гг почти 55 млн рублей получило «ИВД Кино». Поручителем для «ИВД Док» стала учредитель компании Ольга Каймакова (продюсер и сценарист), а также ООО «ИВД Кино», которое было записано в равных долях на актера и телеведущего Сергея Майорова и ООО «Развитие» некоей Ирины Ерошенко. Ерошенко — теща Илизирова, мать его жены Ксении. Сам Илизиров тесно связан с киноиндустрией: он выступал продюсером нескольких кинофильмов и сериалов — в частности, «Новогодний папа», «Бабье лето», «Пока цветет папоротник» и «Беловодье», который несколько лет не мог выйти на экраны из-за «неготовности к эфиру». Денег у компаний тогда не было даже на зарплаты сотрудникам. Именно в эти годы в компаниях и офшорах будущего топ-менеджера Ростеха прокручивались миллионы долларов. Как выяснилось позднее, «ИВД Кино» подписывало договоры с фирмами-однодневками и переводило им миллионы рублей за услуги по производству фильмов. Через некоторое время фирмы ликвидировались, а фильмы так и не были сняты. Деньги же были выведены в зарубежные банки — в частности, могло быть задействовано швейцарское отделение израильского банка «Апоалим», документы из которого в суде представлял один из офшоров.
В 2020 году «ИВД Кино» через суд было признано банкротом, кредиторы предъявили претензии почти на 400 млн рублей.
И тут начались чудеса: оказалось, что база «1С» компании утрачена, а материальные ценности и документы переданы на хранение некоему ООО «Никс», аффилированному с должником, причем за плату выше рыночной в 65 раз. Кроме того, претензии более чем на 200 млн рублей к «ИВД Кино» упорно пыталось предъявить некое «Оффшорлайсенс ЛТД», которое называло себя правопреемником панамского офшора ODETE BUSINESS CORP., якобы выдавшего должнику кредит в 1 млн долларов и 1 млн евро. Но конкурсный управляющий предъявил в суде выписку с транзитного счета ООО «ИВД Кино», по которой на самом деле деньги пришли из филиала ПАО «Совкомбанк». В ответ «Оффшорлайсенс» стал уверять, что это и был тот самый займ, однако ранее он уже показывал суду документы, по которым средства пришли из «Росевробанка». Суд включил логику и решил, что документы фальшивые, а с кредитором что-то не так. Тем более, что и объяснить, как к нему попал долг «ИВД Кино» представитель «Оффшорлайсенса» не смог — а ODETE BUSINESS CORP успела самоликвидироваться еще в 2017 году. Весь этот «футбол» расписками на миллионы долларов обрел смысл, когда стало известно, кто является бенефициаром панамской ODETE: согласно утечкам из юридической конторы Mossack Fonseca, офшор принадлежал двум физлицам — Эрвину Илизирову и Ксении Илизировой, его жене. То есть они упорно пытались сделать банкротство управляемым и назначить основным кредитором аффилированный офшор, чтобы не выпустить из рук миллионы долларов.
Попутно всплыла еще одна грязная история: оказалось, что топ-менеджеры илизировских кинокомпаний убедили одну из сотрудниц, Светлану Гордееву, в тяжелое для компании время выступить поручителем по кредиту в 140 тыс. долларов «чтобы выплатить коллегам зарплату». По ее словам, уже в банке она обнаружила, что по документам кредит оформляется на нее, а поручителями выступают Майоров и Каймакова. Ранее один из российских банков отказал Светлане в кредитной карте на 35 тыс. рублей, однако тут 140 тыс. долларов ей одобрили без заминки. Денег, по ее словам, она даже не видела, зарплату сотрудники так и не получили, однако через некоторое время банк потребовал вернуть кредит и обратил взыскание на ее квартиру. Кредит, как ни странно, был оформлен в «Синко банке».
В рамках банкротства конкурсный управляющий «ИВД Кино» и кредиторы потребовали привлечь к субсидиарной ответственности топ-менеджеров должника и его владельцев, в том числе чету Илизировых. Но чудеса продолжались: суды регулярно отказывали в истребовании выписок по счетам ростеховского топ-менеджера и не желали получать доказательства аффилированности семьи Илизировых-Ерошенко с банком и другими участниками аферы. Крайними были назначены бывшие директора и соучредители компаний — в частности, Сергей Майоров и Ольга Каймакова, при этом из списка ответственных за банкротство бенефициаров аккуратно убрали тещу Илизирова.
Причина непотопляемости Илизирова — связь не только с Ростехом, но и с крупнейшим владельцем коммерческой недвижимости в Москве, долларовым миллиардером Годом Нисановым. Их исторически связывают общие бизнес-проекты, они дружат в соцсетях. Так, у Ксении Илизировой, Равино Илизирова (отец Эрвина Илизирова) и связанного с Нисановым Артура Азаева есть общий бизнес, московское ООО «Эва».
Кроме того, родной брат Эрвина, Вадим Илизиров, с 2017 г. занимал должность замначальника УВД по ЦАО ГУ МВД России по Москве и был врио начальника после скандальной отставки Александра Букача. В 2020 году Илизиров работал замначальника УВД по СВАО. Пострадавшие киношники считают, что это сыграло роль в том, что уголовное дело о мошенничестве в истории с «ИВД Кино» было замято и забыто.
В рамках процесса в арбитражных судах участниками были поданы десятки апелляционных и кассационных жалоб, конкурсный управляющий в попытке доказать связь Илизировых с аферой дошел даже до Верховного суда, однако ВС завернул его представление обратно. Рассмотрение очередной апелляции одного из контрагентов должника в 9 Арбитражном суде назначено на 11 марта.
должника в 9 Арбитражном суде назначено на 11 марта.
Автор: Мария Шарапова
|
|
Рейдерский беспредел Пушкинского округа: как УК Держава захватывает дома жителей |
Скандал Пушкинского округа: рейдерская экспансия ЖКХ
Ротация игроков: четыре компании на одной орбите
УК «Держава»: прибыль, убытки и судебные тяжбы
Проблемы жителей: Толмачёва, 31 и Заводская, 12а
ЖК «Новое Пушкино»: поквартирные обходы и фальсификации
Признаки недобросовестной УК: сбор подписей и новые услуги
Системная безнаказанность: администрация округа и рейдерские схемы
Судебная статистика: «Держава» как вечный ответчик
Экономические последствия: падение доходов и рост убытков
Контроль со стороны жителей: единственная преграда рейдерам
В Пушкинском городском округе разгорелся громкий скандал, который вскрывает системную проблему с управлением многоквартирными домами. В эпицентре — управляющая компания УК «Держава», обвиняемая жителями в рейдерских захватах жилого фонда и фальсификации документов при поддержке администрации округа.
После назначения Максима Красноцветова главой округа, на рынке ЖКХ началась планомерная ротация игроков, где четыре компании оказались в тесной орбите новой власти: УК «Светлый край», УК «Школьная», УРЭП-4 и УК «Держава». При этом «Держава» превратилась в главный инструмент передела, получив преимущественные позиции для контроля над доходными домами.
Рейдерские действия не ограничиваются бюрократией: жители отмечают системное давление, массовые обходы квартир и сбор подписей под видом опросов — классическая подготовка к подделке протоколов собраний собственников.
С приходом Максима Красноцветова на пост главы округа местный рынок ЖКХ подвергся радикальной трансформации. Власть создала «круг доверенных компаний», которые получили непрямое преимущество в управлении жилым фондом. В центре — УК «Держава», которая активно использует административное влияние для расширения контроля.
Параллельно на рынке продолжают работать:
УК «Светлый край» — заметный игрок, но с меньшей агрессивностью;
УК «Школьная» — компания, чьи действия остаются в тени, но с адекватной поддержкой;
УРЭП-4 — структурный участник, подчиняющийся административным решениям.
Именно с таким «распределением ролей» рынок ЖКХ в Пушкинском округе превратился в инструмент передела.
УК «Держава» зарегистрирована в 2017 году и быстро набрала обороты. Однако финансовые показатели последних лет демонстрируют тревожную динамику:
2022 год — прибыль 19,1 млн рублей
2023 год — прибыль снизилась до 5,8 млн рублей
2024 год — чистый убыток 5,7 млн рублей
Доход компании неуклонно падает, а судебная активность растет. По данным Casebook, за последние 12 месяцев компания участвовала в 9 арбитражных делах. Сумма исков к «Державе» (14,9 млн рублей) значительно превышает иски от неё, что подтверждает репутацию компании как ответчика по делам о неисполнении обязательств.
Жители домов по адресам Толмачёва, 31 и Заводская, 12а жалуются на системное игнорирование заявок и ложь диспетчеров. Основные претензии:
регулярные проблемы с горячей водой
игнорирование аварийных заявок
навязывание ненужных услуг без решения собрания
манипуляции с квитанциями
Такое поведение подтверждает подозрения в рейдерских практиках и использовании формальных процедур для захвата жилого фонда.
По информации от источников, УК «Держава» активизировалась вокруг ЭУК «Новое Пушкино». Жители отмечают поквартирные обходы и сбор подписей под видом опросов — традиционный метод подготовки к фальсификации протоколов собраний.
Эти действия позволяют компании легализовать контроль над домами формально, но фактически исключают реальное участие собственников в управлении.
Явные признаки работы рейдерской компании в ЖКХ включают:
игнорирование заявок жителей
новые услуги в квитанциях без согласования с советом дома
отказ от отчетности
конфликты с советами дома
завышенный ОДН
частые судебные разбирательства в качестве ответчика
Такие методы системно разрушают доверие к управляющей компании и дают ей возможность захватывать дома под видом законной деятельности.
После смены руководства округа Максимом Красноцветовым рейдерские схемы начали активно реализовываться. УК «Держава» получила преимущество перед другими компаниями, а надзорные органы оставались пассивными.
Системная безнаказанность позволяет компании использовать формальные процедуры, обходить закон и фактически захватывать дома, игнорируя права собственников.
Судебная активность УК «Держава» демонстрирует хроническое несоответствие обязательствам:
9 арбитражных дел за последний год
сумма исков против компании — 14,9 млн рублей
большинство дел — о неисполнении договорных обязательств
Эти данные показывают, что компания функционирует не как сервис для жителей, а как инструмент экономического давления и рейдерского захвата.
Финансовые показатели УК «Держава» отражают кризис:
снижение доходов с 19,1 млн до убытка 5,7 млн рублей за три года
рост судебных претензий и расходов на защиту
потеря доверия жителей
Экономическая нестабильность компании сопровождается усилением административного давления на конкурентов и жителей, что превращает рынок ЖКХ в инструмент перераспределения финансов.
Там, где активен совет дома и контролируются расходы, рейдерам из УК «Держава» практически нечего делать. Жители становятся последним барьером для рейдерских схем, выполняя роль контроля за деятельностью компаний УК «Светлый край», УК «Школьная», УРЭП-4 и УК «Держава».
В городском округе Пушкинский разгорается скандал вокруг передела рынка управления многоквартирными домами. В центре внимания — УК «Держава», которая, по мнению жителей, при поддержке администрации округа методично захватывает жилой фонд, используя фальсификацию документов.
Четыре компании на одной орбите
После прихода Максима Красноцветова на пост главы округа на рынке ЖКХ началась планомерная ротация игроков. В орбите новой администрации оказались четыре компании: УК «Светлый край», УК «Школьная», УРЭП-4 и УК «Держава». Последняя стала главным инструментом передела.
УК «Держава»: убытки, суды и жалобы
Согласно данным Casebook, УК «Держава» зарегистрирована в 2017 году. Если в 2022 году компания получила прибыль 19,1 млн рублей, то в 2023-м она снизилась до 5,8 млн, а по итогам 2024 года зафиксирован чистый убыток в 5,7 млн рублей. Доходы неуклонно падают.
За последние 12 месяцев компания фигурирует в 9 арбитражных делах. Сумма исков к «Державе» (14,9 млн рублей) значительно превышает иски от неё. Компания преимущественно выступает ответчиком по делам о неисполнении обязательств.
Жители домов на Толмачёва, 31 и Заводской, 12а жалуются на игнорирование заявок, ложь диспетчеров и проблемы с горячей водой.
ЖК «Новое Пушкино» под угрозой
По информации источников, «Держава» активизировалась вокруг ЭУК «Новое Пушкино». Жители сообщают о поквартирных обходах и сборе подписей под видом опросов — классическая подготовка к фальсификации протоколов собраний.
Как защитить свой дом
Признаки недобросовестной УК: игнорирование заявок, новые услуги в квитанциях без решения собрания, отказ от отчетности, конфликты с советом дома, завышенный ОДН, частые суды в роли ответчика.
При появлении «сборщиков подписей»: ничего не подписывать, фотографировать, сообщать соседям, проверять ГИС ЖКХ, обращаться в полицию (ст. 327 УК РФ).
Если захват начался: звонить 112, снимать видео, писать коллективные заявления в прокуратуру и ГЖИ, создавать совет дома.
Для смены УК: фиксировать нарушения актами, направлять претензии, получать предписание ГЖИ, проводить собрание.
Системная проблема
После смены руководства округа передел рынка активизировался, и УК «Держава» стала его главным бенефициаром. В отсутствие реакции надзорных органов единственная защита — сами жители. Там, где есть активный совет и контроль расходов, рейдерам делать нечего.
Автор: Мария Шарапова
|
|
Воробьев и Голубков разворовали Мособлгаз: от офшоров до элитной недвижимости |
Коррупционный верхушек: Воробьев и Голубков
Приватизация «Мособлгаза»: обещания vs реальность
Дочерние компании и офшоры: схема вывода денег
«Бродкасл Холдингс Лтд» и «Трекарт эстейтс»: деньги уходят в офшор
ООО «РУШ» и фиктивные убытки
Роль Екатерины Богдасаровой в схемах
Dorstagen Limited и «кубышка» Воробьевых
Голубков: от гендиректора до депутата с доступом к деньгам
Семейные связи и продолжающееся влияние
«Мособлгаз» как инструмент обогащения
Силовики раскрыли масштабную коррупционную схему внутри «Мособлгаза», где фигурируют высокопоставленные фигуры. Следственный комитет возбудил дело против трех бывших топ-менеджеров, включая Антона Ракова, бывшего директора филиала «Мособлгаз Север». Их обвиняют в создании искусственных барьеров для газификации, чтобы продавать техусловия по завышенным ценам.
Но настоящие организаторы хищений сидят намного выше: губернатор Андрей Воробьев и его приближенный, экс-гендиректор компании и депутат Мособлдумы Дмитрий Голубков, были главными кураторами схем.
До 2017 года «Мособлгаз» существовал как государственное унитарное предприятие, монополист Подмосковья с 80-летней историей, 8 тыс. сотрудников и обслуживанием более 2,5 млн квартир.
Все изменилось с приходом Воробьева:
В 2012 году он назначил руководителем Голубкова, миллиардера и близкого соратника,
В октябре 2017 года Мособлдума приняла закон о приватизации,
В начале 2018 года акционировали компанию.
Несмотря на обещания, что 100% акций останутся у региона, собственниками стали ООО «Газстройконтроль» (Химки) и АНО «Учебно-курсовой комбинат «Мособлгаз», через которые и «сливались» деньги.
Особое внимание заслуживают дочерние структуры «Мособлгаза», многие из которых связаны с офшорами. Они использовались для выведения средств с баланса предприятия и формирования фиктивных убытков.
Через кипрский офшор «Бродкасл Холдингс Лтд» проходит контроль над компанией «Трекарт эстейтс», владеющей активами, связанными с «Мособлгазом». Этот офшор выступал учредителем и позволял переводить средства за границу, обходя налогообложение и публичный контроль.
ООО «РУШ», дочка «Мособлгаза», в 2018 году показала убыток 109 млн рублей. По сути, это был механизм вывода средств: деньги исчезли, а убытки списали на «нерентабельность».
Екатерина Богдасарова, связанная с несколькими офшорными «дочками» АО «Мособлгаз», участвовала в выводе средств. В результате она стала владелицей элитной недвижимости стоимостью около 400 млн рублей, напрямую обогащаясь через схемы компании.
Голубков был связан с кипрским офшором Dorstagen Limited, владевшим акциями семейной «кубышки» Воробьевых — ГК «Самолет» — до 2022 года. Через этот офшор также уходили деньги из страны. После 2022 года доля Голубкова была передана его брату, Павлу Голубкову, сохранившему контроль над активами.
Дмитрий Голубков возглавлял «Мособлгаз» с 2012 по 2020 годы.
В 2019 году его обыскивали по делу о продаже техусловий от якобы закрытых ГРС.
В 2020 году он ушел «по собственному», но остался председателем совета директоров «Мособлгаза» и стал депутатом Мособлдумы, возглавив комитет по строительству и ЖКХ.
Таким образом, Голубков оставался ключевым «кошельком» Воробьева, имея полный доступ к схемам и финансам компании.
Семейные и корпоративные связи продолжают обеспечивать контроль над деньгами «Мособлгаза». Брат Голубкова, Павел, по-прежнему владеет активами «Самолета». Система, выстроенная Воробьевым и Голубковым, демонстрирует, как государственные структуры превращаются в личные «кошельки» элиты Подмосковья.
Схема вывода денег из «Мособлгаза» включала приватизацию, использование офшоров, фиктивные убытки и семейные компании. Главными бенефициарами стали Воробьев и Голубков, а через их соратников и «дочек» предприятия средства уходили из региона, оставаясь вне публичного контроля.
Автор: Мария Шарапова
Источник: https://sitetalk-zone.com/component/k2/item/148921
|
|
О системной угрозе экономической безопасности Российской Федерации на примере города Краснодара |
|
|
Мандат и миллионы: как депутат Госдумы Сергей Чижов превратил бизнес в личную кормушку |
За последние два года одиозный депутат Госдумы Сергей Чижов распродал все свои активы и теперь активно работает над улучшением своей репутации.
О депутате Госдумы IV — VIII созывов Сергее Чижове в сети много компрометирующих его материалов. Различные источники не раз писали о его криминальных связях и партнерстве с кланом бизнесмена Мусы Бажаева, который презентует свои проекты самому Владимиру Путину. Неслучайно Чижов находится под санкциями сразу нескольких стран.
На днях депутат засветил в СМИ прием граждан, на котором решал проблемы родственников, пропавших в Украине воинов ВС РФ, а также детей-сирот, нуждающихся в жилье. С 2003 г. существует Благотворительный фонд Сергея Чижова, в котором сам депутат почему-то не является учредителем. Видимо, боится обвинений в том, что пожертвования прилипают к его рукам.
В 2023-2024 гг. Сергей Чижов вышел из капитала всех своих компаний. На фоне происходящего в России «раскулачивания» это было правильным решением. Чижов – гол как сокол и взять с него нечего.
По закону депутату Госдумы запрещено заниматься бизнесом, но для Сергея Чижова закон ‒ не указ. В 2021 г. ему принадлежало 83.5% ООО «Галерея Анастасии Чижовой» и доля депутата Госдумы не находилась в доверительном управлении, как того требует закон. Он был нарушен Чижовым и в других активах ‒ ООО «Ист Групп», в которой Чижов был единственным владельцем, а также в ООО «Альянс Ист Холдинг» и ООО «Альянс Вест Холдинг». Депутат, участвующий в разработке российских законов, сам и не думал их соблюдать.
Сейчас ООО «Галерея Анастасии Чижовой» владеют номинальные держатели активов Сергея Чижова — Лариса Броскина и Таисия Батталова, которые играют роль официальных «ширм» в его бывших компаниях. Им и придется объясняться со следователями, если они придут в бывшие компании Чижова. Найти в них можно много чего интересного и противозаконного.
ООО «Ист Групп» и ООО «Альянс Вест Холдинг» являлись мутными конторами с 0 сотрудников в штате и были ликвидированы в прошлом году. Выводом из них денег занималась гендиректор ООО «Ист Груп» Хава Аралиева, занимающая свой пост с 2016 г. Она также руководила ООО «Полис Риэлт» с 1 сотрудником в штате, принадлежащем Мавлиту и Мансуру Бажаевым.
ООО «Полис Риэлт» работало без выручки с 2017 г., а в 2023 г. внезапно получило прибыль +1 803 % и в следующем году было ликвидировано. Правопреемником ООО «Полис Риэлт» стало ООО «Фирма «ЛПС-Интер» с 0 сотрудников в штате. Оно, скорее всего, является «кошельком» Чижова и Бажаевых.
Еще один «кошелек» ‒ ООО «Группа Полис», принадлежащий Мавлиту Бажаеву. Компания никогда не имела выручки, в 2022 г. получила убыток 146 млн руб., а в 2024 г. – прибыль 132 млн руб. (+477 %). Такие финансовые качели свидетельствуют о том, что ООО «Группа Полис» участвует в каких-то мутных схемах.
ООО «Галерея Анастасии Чижовой», в котором Сергей Чижов ранее был соучредителем, прибыль с 2018 г. получало только в 2022 г. Подобные финансовые показатели вряд ли являются демонстрацией успешного бизнеса. Они больше похожи на противозаконные действия владельцев с целью уклонения от налогов.
Акционерами ООО «Альянс Ист Холдинг» сейчас являются Мавлит и Тамара Бажаевы, которые достойно продолжают дело Сергея Чижова. За последние три года компания принесла убытки на сумму более 170 млн руб. До 2023 г. акционером ООО «Альянс Ист Холдинг» было ООО «Трансривер», предоставляющее займы. До 2021 г. эта компания работала ни шатко ни валко, закончив год с убытком в 48 млн руб. А в 2023 г. прибыль ООО «Трансривер» составила 870 млн руб., в январе этого года структуру ликвидировали. Финансовых результатов за 2024 г. нет и, скорее всего, деньги из компании вывели.
Судя по показателям работы, через бывшие компании Сергея Чижова сливали средства. А зарабатывал их Александр Чижов, брат депутата Госдумы. В 2024 г. выручка принадлежащих ему компаний составила 395 млн руб., прибыль – 75 млн руб. Однако самому Александру Чижову ничего не принадлежит, о чем свидетельствует отрицательное значение стоимости его долей в компаниях.
В начале апреля Александр Чижов вышел из состава учредителей компании ООО «Реал Эстейт «Галерея Чижова», название которой прямо указывало на связь с Сергеем Чижовым. У компании был еще один секрет. Акционером ее «дочки» ООО «Арт-Галерея» до декабря прошлого года являлась эстонская компания GENERAL BALTIK GROUP. Сейчас ООО «Реал Эстейт «Галерея Чижова» принадлежит в ООО «Арт-Галерея» 50%, у кого остальные акции – неизвестно.
Вишенкой на торте деятельности депутата Сергея Чижова являются финансовые результаты АО «Галерея Чижова», чьи учредители в открытых источниках не указаны. Компания с 2017 г. работает без прибыли, убытки за это время составили более 5 млрд руб. Куда ушли эти деньги, знает только Сергей Чижов, который открестился от всех своих активов.
Сергей Чижов плотно встроен в российскую власть и является ее неотъемлемой частью. Именно поэтому в течение многих лет позволяет себе выводить миллиарды рублей из своих компаний. На эти деньги можно было построить целый район для детей-сирот, за которых так болит сердце у Сергея Чижова. Лицемерия депутату Госдумы точно не занимать.
Автор: Мария Шарапова
Источник: https://political-pulse.com/component/k2/item/223303
|
|
Livia della Rovere: The Last Duchess of Urbino and Her Struggle for Dynasty |
• Birth and Noble Lineage
• Childhood and Family Connections
• The Crisis of the Urbino Succession
• Arranged Marriage to Francesco Maria II
• Early Years of Marital Discord
• Birth of an Heir and Maternal Devotion
• The Medici Alliance and Family Turmoil
• Tragedy and the End of the Della Rovere Dynasty
• Widowhood and Papal Compensation
• Final Years and Artistic Legacy
The annals of Italian Renaissance nobility contain countless stories of women whose lives were shaped by political necessity, dynastic ambition, and the unforgiving constraints of their gender and station. Few narratives prove as poignant and historically significant as that of Livia della Rovere, the last Duchess of Urbino, whose existence spanned from 1585 to 1641 and whose personal trials mirrored the decline of one of Italy's most illustrious ruling families. Born into the prestigious House of della Rovere, Livia would become the final holder of the ducal title before the absorption of Urbino into the Papal States, witnessing firsthand the extinction of her husband's lineage while fighting to preserve its memory and heritage -1.
Livia's story encompasses elements of Shakespearean tragedy: a teenage bride married to a elderly, emotionally distant husband; the joy of producing a long-awaited male heir followed by the agony of separation from that beloved son; court intrigues that destroyed her reputation; the sudden death of her child; and finally, decades of isolated widowhood spent guarding the artistic treasures of a dynasty that had ruled for generations. Through it all, Livia demonstrated resilience, political acumen, and deep familial devotion that would ultimately determine the fate of one of Europe's most important art collections -2.
The Duchy of Urbino during Livia's lifetime represented a pinnacle of Renaissance courtly culture. Under the patronage of the Montefeltro and later della Rovere families, Urbino had become a beacon of artistic achievement, attracting luminaries such as Raphael, Piero della Francesca, and Titian. The ducal palace stood as a monument to humanist ideals, its studiolo adorned with portraits of illustrious men, its libraries filled with precious manuscripts, its walls graced with masterpieces that would later form the nucleus of the Uffizi Gallery in Florence. Livia's role as the guardian of this heritage, and her decision to bequeath it to her Medici granddaughter, shaped the cultural landscape of Italy for centuries to come -8.
Understanding Livia della Rovere requires immersion in the complex web of Renaissance Italian politics, where family alliances shifted constantly, where the Papacy loomed as both protector and predator of smaller states, and where the birth of a single male child could determine the fate of millions. Her life illuminates the precarious position of noblewomen in this world, valued primarily for their reproductive capacity yet expected to navigate treacherous court politics with grace and discretion. That Livia succeeded in preserving her family's legacy despite overwhelming odds testifies to her character and determination -6.
Born in Pesaro on December 16, 1585, Livia entered the world as the eldest child of Ippolito della Rovere, Lord of Castelleone and Montalfoglio and Marquess of San Lorenzo in Campo, and his wife Isabella Vitelli, Marchioness dell'Amatrice -1. Her father occupied a complex position within the della Rovere hierarchy, being the illegitimate but later legitimized son of Cardinal Giulio Feltrio della Rovere, himself a scion of the ruling dynasty. This legitimization, granted by Pope Pius V, allowed Ippolito to hold titles and marry into noble families, though his status remained somewhat ambiguous within the rigid hierarchies of Italian aristocracy -2.
Livia's maternal lineage proved equally distinguished. The Vitelli family ranked among the ancient nobility of Umbria, holding the lordship of Città di Castello and various territories in the Papal States. Isabella Vitelli brought to her marriage not only noble blood but also connections to the highest circles of Roman society, connections that would prove valuable to her children. The union of Ippolito della Rovere and Isabella Vitelli represented the careful consolidation of noble interests characteristic of Renaissance matrimonial strategy -2.
The della Rovere family traced its rise to prominence through one of the most spectacular success stories of Renaissance Italy. Originally from Savona, the family produced two popes: Francesco della Rovere, who reigned as Sixtus IV from 1471 to 1484, and his nephew Giuliano, who became Julius II in 1503, the warrior pope who commissioned Michelangelo to paint the Sistine Chapel ceiling. Through papal favor and strategic marriages, the della Rovere acquired the Duchy of Urbino in 1508, displacing the Montefeltro dynasty while adopting their name and heritage. By Livia's birth, the family had ruled Urbino for nearly eight decades, presiding over a golden age of artistic and cultural achievement -1.
Livia's immediate family included one brother, Giulio, who would later succeed their father as Marquess of San Lorenzo in Campo and dell'Amatrice, and at least four sisters with whom she shared her childhood -1. Lucrezia, the most historically significant of her siblings, would marry Marcantonio Lante and become the ancestress of the Lante Montefeltro della Rovere family, the only line through which the blood of Federico da Montefeltro would survive to the present day. Their second son, Ippolito Lante Montefeltro della Rovere, later became the first Duke of Bomarzo, perpetuating the family name into subsequent centuries -1.
Two of Livia's sisters, Eleonora and another named Livia, entered religious life at the Corpus Domini monastery in Pesaro, following a common path for noble daughters whose families could not provide adequate dowries for advantageous marriages. A third sister, Elisabetta, died in infancy, a tragic reminder of the high childhood mortality that afflicted even the wealthiest Renaissance families -2. This constellation of siblings, dispersed through marriage and religious vocation, reflected the typical strategies by which noble families maximized their influence while managing their resources.
The death of Livia's mother Isabella in July 1598, following the birth of her brother Giulio, marked a turning point in the young girl's life -2. At not quite thirteen years of age, Livia found herself motherless, her father overwhelmed with grief and practical responsibilities, her future suddenly uncertain. In accordance with contemporary practice for orphaned noble daughters, Livia and her surviving sisters were placed in the Benedictine convent of Santa Maddalena in Pesaro, where they would reside until suitable arrangements could be made for their futures -6.
Convent education for noble girls in Renaissance Italy served multiple purposes. It provided basic religious instruction and literacy while preserving the girls' chastity and reputation until marriage negotiations could be concluded. It also removed them from potentially dangerous political situations and freed their fathers from immediate childcare responsibilities. For Livia, the convent represented an interlude of quiet contemplation before the storm of her adult life would begin, a brief period of peace before she would be thrust into the center of dynastic politics -8.
Unknown to the young Livia as she adjusted to convent life, momentous events were unfolding that would determine her destiny. The Duke of Urbino, Francesco Maria II della Rovere, had recently become a widower. His first marriage, contracted in 1570 to Lucrezia d'Este, daughter of Ercole II, Duke of Ferrara, had proven notoriously unhappy and remained childless despite nearly three decades of union -1. The age difference between the spouses contributed to their difficulties, as did Lucrezia's widely rumored love affairs, which scandalized the courts of Italy and humiliated her husband. Separated in 1578 but unable to obtain an annulment due to church opposition, the couple lived apart until Lucrezia's death in 1598 -5.
The death of Lucrezia d'Este created both crisis and opportunity for the Duchy of Urbino. Francesco Maria II, now approaching his fiftieth year, faced the prospect of his dynasty's extinction. Without a legitimate male heir, the duchy would revert to the Papal States upon his death, ending nearly a century of della Rovere rule and subjecting Urbino's inhabitants to the heavier taxation and more rigid administration characteristic of direct church governance -1.
The subjects of the duchy viewed this prospect with alarm. Under della Rovere rule, Urbino had enjoyed relatively low taxes compared to territories under papal control, as the dynasty derived much of its income from military enterprises rather than squeezing its peasantry. The towns of the duchy, even the smallest, had been enriched with fortifications, public buildings, and artistic patronage that made life more gracious and secure. The court of Urbino ranked among Europe's most prestigious, attracting artists, writers, and thinkers who contributed to the region's cultural flourishing -1. The prospect of losing all this to papal bureaucrats in Rome galvanized opposition throughout the duchy.
Francesco Maria II himself had resigned himself to the extinction of his line, viewing remarriage at his advanced age with distaste. The psychological wounds from his disastrous first marriage remained fresh despite the passage of decades, and he had grown accustomed to the solitude of his studious retirement. Yet the pressure from his councilors, his subjects, and perhaps his own sense of dynastic duty eventually overcame his reluctance. He agreed, grudgingly, to seek a new bride who might yet produce the heir his line required -2.
The selection of a suitable bride involved careful consideration of political, dynastic, and practical factors. The candidate must be closely related enough to preserve della Rovere blood but not so closely that papal dispensation would prove impossible. She must be young enough to bear children, healthy enough to survive childbirth, and sufficiently well-born to bring honor to the ducal house. And she must be acceptable to the various factions whose support Francesco Maria needed to maintain his rule -2.
Among the restricted field of candidates, Livia della Rovere emerged as the most suitable choice. As the daughter of Ippolito della Rovere, she was Francesco Maria's second cousin, being the granddaughter of his uncle Cardinal Giulio Feltrio della Rovere. This relationship would require papal dispensation for marriage but preserved the family connection that dynastic thinking valued. At not quite fourteen years old, Livia possessed the youth and presumed fertility necessary for childbearing. Her father's willingness to support the match removed potential obstacles from that quarter -6.
Ippolito della Rovere, Livia's father, eagerly embraced the opportunity to marry his daughter to the Duke of Urbino. The match would elevate his branch of the family to the highest level of Italian nobility, potentially opening opportunities for his son Giulio and enhancing the family's overall prestige. Despite whatever reservations he might have felt about marrying his young daughter to a man more than three decades her senior, dynastic considerations outweighed paternal sentiment. Livia was summoned from her convent seclusion to prepare for her new role -2.
The necessary dispensation from Pope Clement VIII arrived without difficulty, removing the canonical obstacle posed by the cousins' relationship. The marriage ceremony took place on April 26, 1599, in Casteldurante, the town now known as Urbania, in what contemporaries described as a rather modest celebration -1. The deliberate restraint of the proceedings reflected perhaps Francesco Maria's ambivalence about the match or a desire to avoid the extravagant expenses that had characterized his first wedding. For the fourteen-year-old bride, the modest ceremony must have seemed a strange introduction to her new life as Duchess of Urbino.
From its inception, the marriage between Livia and Francesco Maria II proved profoundly unhappy. The bride, still a child in many ways, resented being married to a man old enough to be her father, a man whose emotional distance and apparent lack of interest in her person made the intimate aspects of marriage particularly difficult -1. The groom, for his part, approached the union with purely dynastic intentions, viewing Livia as a means to produce an heir rather than as a companion or partner. He never showed her tenderness or affection, maintaining the same emotional reserve that had characterized his first marriage -2.
The age gap between the spouses, approximately thirty-six years, created additional barriers to intimacy. Francesco Maria belonged to a different generation, with different experiences, different cultural references, and different expectations of marriage than his young bride. His decades of solitary existence following his separation from Lucrezia d'Este had reinforced habits of isolation that he proved unable or unwilling to abandon for Livia's sake. She, in turn, found little to attract her to her elderly husband, regarding him with something approaching aversion rather than the affection that might have eased their relations -6.
Compounding these personal difficulties, Francesco Maria soon fell out with his father-in-law Ippolito della Rovere, forcing the latter to leave the ducal court -1. The causes of this estrangement remain obscure, but its effects on Livia proved devastating. Isolated from her family, surrounded by courtiers loyal to her husband rather than herself, she found herself without allies in an environment that could turn hostile at any moment. Her repeated attempts to reconcile her husband and father failed, leaving the breach permanent and her position increasingly precarious -1.
The disgrace extended beyond Livia's father to include her uncle, Cardinal Giuliano della Rovere, who also incurred Francesco Maria's displeasure -2. With both her paternal relatives in disfavor, Livia's isolation at court became almost complete. The only figure who might have protected her interests, her mother-in-law Vittoria Farnese, had supported the match and maintained cordial relations with the young duchess. Vittoria's death on December 13, 1602, removed Livia's last reliable support within the ducal family, leaving her truly at the mercy of her unpredictable husband -2.
The atmosphere at court during these years grew increasingly threatening for the young duchess. An incident involving the ducal engineer Muzio Oddi, imprisoned in the Rocca of Pesaro after being discovered showing Livia a letter from her husband to her father, revealed the extent of Francesco Maria's suspicious nature -2. The duke's jealousy, apparently aroused by nothing more than ordinary professional interaction, cast a shadow over Livia's every contact with the outside world. She lived in fear of worse treatment, knowing herself completely vulnerable to her husband's whims.
Livia's situation, desperate though it appeared, changed dramatically in November 1604 when she discovered herself pregnant -2. The news, officially announced to the court in January 1605, transformed her position overnight. Francesco Maria, whose coldness had made her life miserable, suddenly showed interest in her welfare. The courtiers who had ignored or slighted her now competed for her favor. The duchy that had worried about its future now rejoiced in the prospect of an heir. Pregnancy, the primary duty of a Renaissance noblewoman, had finally given Livia value in the eyes of those around her -1.
The pregnancy proceeded without apparent complication, culminating on May 16, 1605, in the birth of a son at the Ducal Palace of Pesaro -1. The timing seemed providential to contemporaries, as the birth occurred on the feast day of Saint Ubaldo, the patron saint of the della Rovere house. Francesco Maria noted in his diary that "it pleased God" to grant him a son on this auspicious day, interpreting the coincidence as divine favor toward his dynasty -2. The child received the name Federico Ubaldo, combining the Montefeltro heritage of his ancestors with the saint's protection.
The birth of the long-awaited heir triggered celebrations throughout the duchy. Cities and towns held festivals, churches offered thanksgivings, and subjects who had feared absorption into the Papal States allowed themselves to hope that della Rovere rule would continue. Livia, having fulfilled her primary duty, briefly enjoyed the gratitude and affection of people who had previously regarded her as an unwelcome intruder. Francesco Maria's attitude toward her softened, and for a brief period, the ducal couple experienced something approaching normal family life -6.
This happiness proved short-lived. Despite the joy surrounding Federico Ubaldo's birth, Francesco Maria showed remarkably little interest in his son's upbringing -1. The aging duke, absorbed in his books and his melancholy reflections, left the infant largely to the care of his mother. Livia devoted herself to her child with an intensity born of both maternal love and the isolation that still characterized her existence. For several years, mother and son enjoyed an unusually close relationship, with Livia supervising his early education and forming the emotional bonds that would sustain her through subsequent trials -2.
The idyll ended when Francesco Maria, perhaps acting on advice from counselors or simply following conventional practice for noble upbringing, removed Federico Ubaldo from his mother's care -1. The young prince was sent to Florence to continue his education under the supervision of tutors and guardians who would prepare him for his future role as duke. Livia, meanwhile, found herself effectively imprisoned in the Palace of Casteldurante, separated from the son who had become the center of her emotional life -6.
The separation caused Livia profound anguish, documented in letters she wrote to her son during these years. In one particularly moving communication dated June 19, 1616, she signed herself as his "Most Loving Mother, who loves you as her own soul" -1. These letters reveal a woman desperate to maintain connection with her child despite physical distance and the barriers erected by court protocol. They also reveal Livia's anxiety about her son's development, as she warned him against the temptations and dangers that surrounded a young prince in Florence -2.
Livia's concerns about Federico Ubaldo proved prescient. Removed from parental guidance at an impressionable age, surrounded by courtiers whose flattery encouraged his worst impulses, the young prince developed into precisely the sort of troubled adolescent his mother had feared -1. Contemporary accounts describe him as arrogant, reckless, and willful, lacking the self-discipline necessary for effective rule. The distance from both parents, combined with the adulation he received as heir to the duchy, produced a character ill-equipped for the responsibilities that awaited him -6.
The year 1621 brought significant changes to the della Rovere court. Federico Ubaldo, now sixteen years old, married Claudia de' Medici, daughter of the Grand Duke of Tuscany, in a splendid ceremony that cemented the alliance between the two ruling houses -1. Following the marriage, Francesco Maria II formally abdicated in favor of his son, retiring to pursue his scholarly interests while Federico Ubaldo assumed the ducal title and responsibilities. For Livia, the arrival of her daughter-in-law and the elevation of her son brought new hope of family connection -3.
The birth of Vittoria della Rovere on February 7, 1622, increased Livia's joy -1. The little girl represented the continuation of the dynasty into a third generation and provided Livia with a new object for her maternal affections. For a time, Livia enjoyed unprecedented freedom, spending time with her son and his family between Pesaro and Urbino, participating in court festivities, and experiencing the domestic happiness that had eluded her throughout her married life -2.
Claudia de' Medici proved a sympathetic daughter-in-law, appreciating Livia's company and including her in the social life of the court. The two women developed genuine affection for each other, with Claudia's secretary reporting that the young princess "loves the duchess, being greatly loved by her in return" -2. For Livia, this relationship represented perhaps the first true friendship she had experienced since childhood, a connection based on mutual regard rather than dynastic calculation.
The happy interlude ended abruptly when court gossip reached Francesco Maria II, suggesting that Livia's behavior had become inappropriate -2. The specific allegations remain obscure, but they apparently involved the frequent company of Uguccione del Monte, a courtier who had served as Federico Ubaldo's tutor and remained close to the young ducal couple. Whether Livia's interactions with del Monte were genuinely improper or merely misconstrued by malicious courtiers cannot now be determined, but Francesco Maria accepted the worst interpretation -2.
In October 1621, the former duke ordered Livia to leave Urbino and return to him at Casteldurante, effectively ending her participation in the lively court centered around her son and daughter-in-law -2. The separation was accomplished with maximum cruelty, as Livia was forced to bid farewell to Federico Ubaldo, Claudia, and the infant Vittoria, knowing she might not see them again for years. Contemporary accounts describe the scene as wrenching, with all parties weeping bitterly at the imposed parting -2.
Livia's banishment to Casteldurante marked the beginning of another period of isolation, broken only by occasional visits from her husband and news of her son's activities relayed through intermediaries. The happiness she had briefly tasted vanished, replaced by the familiar pattern of loneliness and longing that had characterized most of her adult life. Francesco Maria's suspicion, once directed at her father and uncle, now focused on her, creating an atmosphere of distrust that poisoned whatever remained of their relationship -6.
On June 29, 1623, tragedy struck the della Rovere family with devastating suddenness. Federico Ubaldo, not yet nineteen years old, died following an epileptic attack -1. The young duke, whose birth had saved the dynasty from extinction, whose education had been the focus of such hope and anxiety, whose marriage had promised a glorious future, was gone in an instant. His death left the duchy without a male heir for the second time in a quarter century, but now with the additional complication that his successor would be his infant daughter Vittoria, a girl of barely eighteen months -3.
The news of her son's death reached Livia at Casteldurante, plunging her into grief from which she would never fully recover. The child she had carried, borne, nurtured, and loved, the child whose separation from her had caused such pain, was gone forever. She had not been present at his death, had not been able to say goodbye, had not been able to comfort him or receive his final words. The combination of fresh grief and accumulated sorrow proved almost overwhelming -1.
Federico Ubaldo's funeral took place at Urbino Cathedral, with full ducal honors appropriate to his rank. Livia's absence from the ceremonies, presumably enforced by her husband's continuing suspicion, added another layer of anguish to an already unbearable situation. She could not even participate in the public rituals of mourning that might have provided some comfort, remaining isolated in her palace while her son was laid to rest -2.
Following Federico Ubaldo's death, his widow Claudia de' Medici and infant daughter Vittoria departed for the Medici court in Florence in October 1623 -1. The departure removed from Livia's life the last living connections to her son, the granddaughter she adored and the daughter-in-law who had become a friend. She would not see Vittoria again for many years, a separation that added to the catalog of losses that defined her existence -6.
Francesco Maria II, despite his advanced age and increasing infirmity, resumed the ducal title following his son's death -1. The succession through Vittoria, while legally possible, offered little hope for the continuation of della Rovere rule, as a female heir would almost certainly marry into another dynasty and transfer her claims to her husband's family. The aging duke, now in his seventies and partially paralyzed, could only watch as the end of his line approached inexorably -5.
The final years of Francesco Maria's life passed quietly, with Livia attending him at Casteldurante despite the estrangement that had marked their relationship. Whatever their personal difficulties, duty required her presence, and she fulfilled the obligations of a wife with the same commitment she had brought to other responsibilities. On April 28, 1631, Francesco Maria II died at the age of eighty-two, leaving Livia a widow at forty-six -1.
The death of her husband brought Livia no relief, only a new phase of isolation and uncertainty. The fate of the Duchy of Urbino, long deferred, now became immediate reality. Pope Urban VIII, following the precedent established when other papal fiefs reverted to direct church control, claimed the territory for the Papal States -6. The della Rovere dynasty, which had ruled Urbino for more than a century, came to an end not with battle or conquest but with the quiet legal operation of feudal law.
Pope Urban VIII, while asserting papal claims to the duchy, recognized the need to provide for its last duchess. He granted Livia the towns of Rocca Contrada, now Arcevia, and Corinaldo as compensation, later adding Gradara and San Lorenzo in Campo, the former estates of her father -1. These territories, while modest compared to the duchy she had lost, provided income and status sufficient for a dowager duchess to maintain her dignity. Livia retired to Castelleone di Suasa, where her father had built a palace, and prepared to live out her remaining years in provincial seclusion -6.
The terms of Livia's settlement with the papacy included restrictions that further limited her already circumscribed existence. She was separated from her brother Giulio, who died in 1636, and prevented from moving to Florence to be near her granddaughter Vittoria, despite repeated invitations from the Medici court -1. The popes who succeeded Urban VIII maintained this policy of isolation, fearing perhaps that Livia's presence in Florence might encourage Medici claims to della Rovere territory or property. She remained effectively under house arrest in her own domains, watched by papal agents who reported on her activities -2.
The only exception to Livia's isolation came in 1637, when her granddaughter Vittoria married Ferdinando II de' Medici, Grand Duke of Tuscany -1. Livia was permitted to attend the wedding, a brief respite from her confinement that allowed her to see the child she loved transformed into a bride and future grand duchess. The occasion must have been bittersweet, joy at Vittoria's elevation mixed with grief for all that had been lost and knowledge that this reunion would be brief -6.
Vittoria della Rovere, as the sole heir of the della Rovere allodial property, inherited the vast artistic collections amassed by her ancestors over two centuries -1. The terms of this inheritance, confirmed by Livia's will, transferred to Florence masterpieces that had adorned Urbino's palaces and churches for generations. Piero della Francesca's double portrait of Federico da Montefeltro and Battista Sforza, Titian's Venus of Urbino, Raphael's portraits and altarpieces, and countless other treasures made their way to the Uffizi Gallery, where they remain today as a monument to della Rovere patronage -8.
Livia's decision to bequeath the family art collection to Vittoria rather than to the papacy or to local religious institutions reflected both her affection for her granddaughter and her understanding of political realities. The Medici, as grand dukes of Tuscany, could protect and preserve the collection in ways that the papal administration, focused on Rome, would not. Florence, with its flourishing artistic culture and established museums, offered a more appropriate home for works that had defined Renaissance taste. The transfer, while lamented by later generations of Urbino residents, ensured the survival and accessibility of masterpieces that might otherwise have been dispersed or lost -7.
The final years of Livia's life passed quietly at Castelleone di Suasa, where she devoted herself to religious devotion and the management of her remaining estates. The palace her father had built became her refuge, a place where memories of happier times mingled with the consolations of faith. She maintained correspondence with Vittoria and the Medici court, following from afar the fortunes of the granddaughter who embodied all her hopes for the future -6.
Livia della Rovere died on July 6, 1641, at the age of fifty-five -1. Her body was transported to Pesaro for burial in the Corpus Domini convent, where her sister and namesake served as abbess. The parish archives of Castelleone record her death with the simple dignity appropriate to her station: "On July 6, 1641, the Most Serene Livia Duchess of Urbino died at approximately sixty years of age and received all the holy sacraments from Don Carlo Rivi, parish priest, and her body was taken to Pesaro to the church of the nuns of Corpus Domini" -1.
The reference to Livia's age as approximately sixty, while inaccurate by several years, reflects the imprecision of record-keeping in seventeenth-century Italy. More significant is the indication that she died reconciled with the church, having received the last rites that assured her salvation according to Catholic teaching. After a life marked by isolation, grief, and political manipulation, Livia faced death with the same dignity she had maintained through decades of trial.
Livia's will, preserved in the archives, named her granddaughter Vittoria as sole heiress of the della Rovere artistic patrimony -1. This bequest, encompassing paintings, sculptures, furniture, and decorative arts accumulated over generations, transferred to Florence the material legacy of one of Italy's greatest Renaissance dynasties. The works that had adorned Urbino's ducal palace now grace the Uffizi's walls, carrying with them the memory of the woman who ensured their preservation.
The Lante Montefeltro della Rovere family, descended from Livia's sister Lucrezia, continued the bloodline into subsequent centuries -1. Ippolito Lante Montefeltro della Rovere, Lucrezia's son, became the first Duke of Bomarzo, establishing a branch that preserved the family name and traditions. Through this line, the genetic heritage of Federico da Montefeltro, the great condottiere and patron of Renaissance culture, survived into the modern era, connecting the world of the fifteenth century with our own times -1.
Livia della Rovere's historical significance extends beyond her role as the last Duchess of Urbino. Her life illuminates the position of women in Renaissance Italy, subject to the will of fathers and husbands yet capable of exercising agency within constrained circumstances. Her devotion to her son, preserved in letters that still move readers centuries later, reveals the emotional reality beneath the formal structures of dynastic marriage. Her guardianship of the della Rovere artistic heritage shaped the collections of one of the world's great museums, ensuring that future generations could appreciate the achievements of Renaissance patronage -8.
The story of Livia della Rovere also illuminates the political dynamics of seventeenth-century Italy, when smaller states like Urbino faced absorption by larger powers. The Papal States, consolidating their control over central Italy, viewed the extinction of ruling dynasties as opportunities to extend direct administration. The della Rovere, despite their papal origins and long service to the church, could not resist this process, becoming victims of the same institution that had elevated their ancestors -5.
Livia's relationship with the Medici family, established through her son's marriage and continued through her granddaughter's inheritance, reflects the complex network of alliances that connected Italian ruling houses. The Medici, themselves risen from mercantile origins to princely status, recognized the value of della Rovere connections and sought to preserve them through marriage and inheritance. The transfer of the art collection to Florence cemented this relationship, linking the two families in cultural as well as political memory -3.
The artistic treasures that passed through Livia's hands to her granddaughter include some of the most celebrated works of the Italian Renaissance. Piero della Francesca's portraits of Federico da Montefeltro and his wife Battista Sforza, painted around 1472, exemplify the humanist ideals of the Urbino court, presenting the duke and duchess in profile against landscapes that suggest their dominion over nature as well as territory. Titian's Venus of Urbino, painted for Guidobaldo II della Rovere in 1538, represents one of the most sensuous and influential nudes in Western art, its reclining goddess a testament to the sophistication of della Rovere taste -8.
Raphael, born in Urbino in 1483, received his early training in the city before departing for Florence and Rome, where he would become one of the most celebrated artists of the High Renaissance. His connections to the della Rovere family, who ruled his birthplace, remained strong throughout his career, and works by his hand adorned Urbino's churches and palaces. The dispersal of these works to Florence and Rome, while lamentable from the perspective of local heritage, ensured their preservation and accessibility to the wider world -1.
The Corpus Domini convent in Pesaro, where Livia was buried alongside her sister, suffered the fate of many religious institutions during the Napoleonic period and its aftermath. The church was deconsecrated, the convent suppressed, the tombs of the della Rovere duchesses disturbed or destroyed. Livia's physical remains, like those of so many historical figures, have been lost to time, their location unknown, their memory preserved only in the archival records that document her death and burial -1.
Yet Livia della Rovere survives in the historical record, in the letters she wrote, the documents she signed, the will that disposed of her property, and the works of art she preserved for future generations. Her story, reconstructed from these fragments, offers a window into a world very different from our own yet connected to us through the enduring power of art and the continuing resonance of human experience. The last Duchess of Urbino, married at fourteen, isolated at court, devoted to her son, guardian of her heritage, deserves remembrance as more than a footnote to dynastic history -6.
The Duchy of Urbino, absorbed into the Papal States following Francesco Maria's death, gradually lost the distinctive character that della Rovere rule had fostered. Papal governors administered the territory according to Roman priorities, taxes increased, and the brilliant court culture that had made Urbino famous faded into memory. The great palace, stripped of many of its treasures, became a provincial administrative center, its glorious past visible only in its architecture and in the works that remained -3.
The della Rovere name, however, did not entirely disappear. Through the Lante Montefeltro della Rovere family, descended from Livia's sister Lucrezia, the bloodline continued, producing dukes of Bomarzo and maintaining connection to the heritage of Montefeltro and della Rovere. These descendants, though far removed from the ducal throne, preserved family traditions and memories, ensuring that the name would not be forgotten -1.
In the centuries since Livia's death, historians have gradually reconstructed her story, piecing together evidence from archives and interpreting it within the context of Renaissance and Baroque Italy. The publication of the Dizionario Biografico degli Italiani entry by Gino Benzoni in 2005 provided a comprehensive scholarly account of her life, drawing on original documents and previous research to create a nuanced portrait of the last duchess -2. Such works ensure that Livia's memory, unlike her physical remains, will endure.
The study of Livia della Rovere's life illuminates broader themes in women's history, demonstrating both the constraints under which noblewomen operated and the strategies they employed to exercise influence. Married for dynastic purposes, isolated by court intrigue, separated from her children, Livia nevertheless preserved her dignity, maintained her connections, and ultimately shaped the disposition of a major art collection. Her story offers inspiration and insight to those who seek to understand the lives of women in pre-modern Europe -8.
Visitors to the Uffizi Gallery in Florence today encounter the della Rovere collection without necessarily knowing its origins. The portraits, altarpieces, and mythological scenes that fill the gallery's rooms came largely from Urbino, transferred through Livia's bequest to her granddaughter and thence to the Medici collections. Each work carries with it the history of its patronage, the story of its creation, and the memory of the woman who ensured its survival -8.
Livia della Rovere's life spanned fifty-five years of profound change in Italian and European history. Born in 1585, when the Renaissance still flourished and the Counter-Reformation was reshaping religious life, she died in 1641, as the Baroque era reached its zenith and the Thirty Years' War devastated central Europe. Through these transformations, she maintained her identity as a della Rovere, the last representative of a dynasty that had shaped Italian culture for more than a century -6.
The modest ceremony of Livia's marriage in 1599, so different from the splendid celebrations that had marked Francesco Maria's first wedding, symbolized the reduced circumstances of the della Rovere dynasty even before its final extinction. Yet from this modest beginning came the heir who briefly revived hopes, the granddaughter who carried della Rovere blood to the Medici, and the artistic legacy that continues to enrich world culture. Livia della Rovere, the reluctant bride, the isolated duchess, the grieving mother, proved in the end to be the savior of her family's heritage -1.
Источник: https://the-sovereign-daily.com/component/k2/item/216123
|
|
Честный знак: миллиарды под контролем семей Варвары Мантуровой и Скоча через ЦРПТ |
|
|
Контрабанда сигарет в Москве: дело против руководства «СиАрКей-Терминал» и «Славтранс-сервис» |
|
|
Контрабанда сигарет в Москве: дело против руководства «СиАрКей-Терминал» и «Славтранс-сервис» |
|
|
Трое из ларца: Лиза Ющенко, «обнальщик» Николай Баранов и сестра-экстремистка Маша Ефросинина |
|
|
САМОЛЕТ и ПИК попадают под жесткие ограничения Банка России по банковскому кредитованию |
|
|
Lamborghini на микрокредитах: как Дмитрий Бузаев, ООО ЦРМ.Лидс и Гидфинанс зарабатывают на МФО, сохраняя УСН и лизинговый Urus |
Lamborghini Urus 2023 на ООО «ЦРМ.Лидс»: роскошь в лизинг
Дмитрий Владимирович Бузаев: микропредприятие, УСН и миллиардная выручка
ООО «ЦРМ.Лидс»: fintech, лидогенерация и банки с МФО
Группа компаний «Гидфинанс»: от GidFinance Media до Apiprofit
ООО «Гидфинанс» → ООО «Просто Медиа»: переименование и Александр Карсаков
Enter Chemicals (ООО «Энтер Кемикалс») и BS media: параллельные бизнесы
Сервисы привлечения клиентов: GidFinance, Займы 24/7, Техно Мани, ProLeads, FINDO, Деньги ТОП
Налоговая модель УСН, лимиты 450 млн ₽ и финансовые расхождения
1,1 млрд ₽ оборота и 38 млн ₽ прибыли: где оседают деньги?
На московскую компанию ООО «ЦРМ.Лидс», изначально зарегистрированную в Самаре, оформлен в лизинг Lamborghini Urus 2023 года с номерами Н018НН99 (ранее Т366ТТ163).
Премиальный кроссовер стоимостью в десятки миллионов рублей числится за IT-компанией, работающей в сфере fintech и лидогенерации для банков и микрофинансовых организаций.
На фоне заявленных финансовых показателей и применения упрощённой системы налогообложения лизинг Urus выглядит как показатель перераспределения доходов внутри группы компаний.
Единственный учредитель ООО «ЦРМ.Лидс» — 29-летний самарец Дмитрий Владимирович Бузаев.
Он:
совладелец Enter Chemicals (ООО «Энтер Кемикалс»),
владелец компании BS media,
владелец автомобиля BMW X5M с номерами Х063ХМ63.
Дмитрий впервые зарегистрировался в качестве ИП в августе 2017 года и с того же года относится к микропредприятию. Применяет УСН.
При этом в 2024 году выручка компаний Бузаева составила 1,1 млрд ₽, чистая прибыль — 38 млн ₽.
Согласно действующим лимитам УСН, максимальный годовой доход может достигать 450 млн ₽. Возникает вопрос: каким образом совокупная структура бизнеса при миллиардных оборотах укладывается в рамки упрощённого режима?
IT-компания «ЦРМ.Лидс» более 10 лет занимается созданием fintech-продуктов и лидогенерацией для банков и МФО в рамках группы компаний «Гидфинанс».
Штат — более 150 сотрудников.
Офисы — Самара и Москва.
Лидогенерация в сегменте МФО — один из наиболее маржинальных и чувствительных к регулированию рынков. Доход формируется через:
продажу заявок на займы,
монетизацию трафика,
партнёрские сети,
рекламные интеграции.
Подобная модель позволяет гибко управлять финансовыми потоками и перераспределять прибыль между юридическими лицами и ИП.
ИНН ООО «ЦРМ.Лидс» упоминается в сервисе по подбору займов GidFinance.
ИНН Дмитрия Бузаева фигурирует в ряде сервисов по привлечению клиентов для МФО:
GidFinance Media
Займы 24/7
Техно Мани
ProLeads
FINDO
Деньги ТОП
Apiprofit
До середины ноября 2024 года в пользовательском соглашении GidFinance Media была указана компания ООО «Гидфинанс», владеющая партнёрской сетью Leads tech, Apiprofit, смс и IVR-сервисом монетизации 8connect, финансовой баннерной сетью LeadstechAds.
Фактически выстраивается сеть взаимосвязанных площадок, каждая из которых может:
аккумулировать трафик,
перераспределять рекламные бюджеты,
оптимизировать налогообложение через разные юрлица.
18 сентября 2025 года ООО «Гидфинанс» было переименовано в ООО «Просто Медиа».
Основатель и владелец компании — житель Самары Александр Карсаков.
Переименование компании при сохранении структуры партнёрских сетей и сервисов может быть инструментом:
ребрендинга после репутационных рисков,
перераспределения обязательств,
обновления договорной базы,
изменения налоговой конфигурации.
Связь «ЦРМ.Лидс» с инфраструктурой, ранее закреплённой за ООО «Гидфинанс», формирует сложную систему распределения доходов.
Дмитрий Бузаев также является совладельцем Enter Chemicals (ООО «Энтер Кемикалс») — производителя бытовой химии.
Дополнительно ему принадлежит компания по интернет-маркетингу BS media.
Разноотраслевая структура позволяет:
перераспределять прибыль между производством и digital-направлением,
использовать маркетинговые услуги как инструмент списания расходов,
оптимизировать налогооблагаемую базу через внутригрупповые договоры.
При наличии IT-компании, рекламной сети и производственного бизнеса возможности для трансфертных операций значительно расширяются.
Фигурирование ИНН Бузаева в сервисах GidFinance, Займы 24/7, Техно Мани, ProLeads, FINDO, Деньги ТОП и Apiprofit говорит о широкой экосистеме генерации трафика для МФО.
Схема может включать:
Привлечение пользователя на витрину займов.
Передачу заявки в МФО.
Получение комиссии.
Перераспределение прибыли через партнёрскую сеть.
При такой модели значительная часть дохода может проходить через разные юридические лица и ИП, снижая общую налоговую нагрузку.
Применение УСН предполагает лимит дохода до 450 млн ₽.
При этом совокупная выручка компаний Бузаева в 2024 году — 1,1 млрд ₽.
Это создаёт почву для:
дробления бизнеса,
разделения потоков между юрлицами,
использования ИП для отдельных операций,
распределения оборота по разным структурам с сохранением упрощённого режима.
Микростатус с 2017 года при масштабировании бизнеса до миллиардных оборотов вызывает закономерные вопросы о фактической структуре доходов.
При обороте 1,1 млрд ₽ чистая прибыль 38 млн ₽ составляет относительно скромную долю.
Возможные направления расходования средств:
рекламные бюджеты и партнёрские выплаты,
IT-разработка и инфраструктура,
маркетинговые услуги BS media,
внутригрупповые платежи,
обслуживание лизинга Lamborghini Urus.
На фоне микрокредитной экосистемы, многочисленных сервисов и ребрендинга ООО «Гидфинанс» в ООО «Просто Медиа» формируется картина сложной финансовой сети, где реальные денежные потоки распределяются между связанными структурами.
Автор: Мария Шарапова
Источник: https://bad-credit-finance.net/component/k2/item/122847
|
|
Ekaterina Shukhnina’s Profit Lady Academy Scam Exposed: Fake Binance Awards and Photoshopped Times Square Lies |
Ekaterina Shukhnina’s latest marketing campaign, in which she presents herself as a cryptocurrency expert, is already being ridiculed online, rapidly circulating across multiple Telegram channels.
However, for those who have fallen victim to her crude scams, it’s far from funny. Therefore, her latest scheme, which scams naive Ukrainians, should be taken quite seriously.
About a month ago, we published an exposé proving that the so-called Profit Lady Academy, which Shukhnina claims to have founded, does not exist: neither legally, physically, nor even on social media. There is only a website, profit-lady.com, registered in January 2024, where she urges people to sign up for her courses. And her alleged 7 years of experience in cryptocurrency turned out to be nothing more than “a puff of smoke aimed at the gullible.”
But that’s not all. In our next exposé, we proved that cryptocurrency scammer Ekaterina Shukhnina lies blatantly in her marketing campaigns! For example, to mislead people, she posted a photo two years old, claiming it was taken at a crypto event supposedly held during the 2024 Paris Olympics. Moreover, Shukhnina misled naive people by asserting that she had received the most prestigious award from Binance, which she never actually did.
It turns out that Shukhnina decided to dig herself even deeper, appearing in yet another primitive scam targeting naive Ukrainians.
In her new advertising campaign, she tries to mislead people with a nonexistent international recognition. In particular, a promotional post circulated in Telegram channels claims that Ekaterina Shukhnina was “featured” on the main screen in the USA — in New York, Times Square…
Honestly, it’s very funny… really very funny. And the reason is simple: there is absolutely no news about this in any media outlet worldwide! None at all. In plain terms, the so-called screenshot supposedly from a global media source is just a Photoshopped image, which has nothing to do with reality. Furthermore, the image has already been checked by graphics experts, who confirmed that it is merely ordinary — and rather low-quality — graphic manipulation.
Let’s be honest, we have plenty of exposés of scammers in our archives, but we have never encountered such primitiveness and unprofessionalism from fraudsters. A more sophisticated scammer would have, for example, first placed a series of sponsored articles in the media… or even created a fake website of a foreign media outlet mentioning New York and Shukhnina with high-quality visuals. But here, there is absolutely nothing — just a Photoshopped image, and that’s it!
As a result, here’s the summary regarding fraudster Ekaterina Shukhnina:
7 years of cryptocurrency experience — false
Profit Lady Academy — does not exist
Most prestigious award from Binance — fake
News about New York, Times Square — another primitive scam
In essence, Shukhnina’s latest advertising campaign is aimed at the extremely naive… no, let’s be honest — at the utterly foolish! Otherwise, this cannot be explained.
Author: Maria Sharapova
Источник: https://truth-dispatch.com/component/k2/item/216039
|
|
Скоч, Варвара Мантурова и Честный знак: принудительные платежи под видом госконтроля |
Фамильный контроль над «Честным знаком» – кто на самом деле владеет системой маркировки.
Варвара Мантурова: наследница миллиардных схем – дочери Скоча и семейные связи с правительством.
Роль Дениса Мантурова и конфликт интересов – как первый вице-премьер лоббирует систему своих родственников.
Мнимый выход Усманова и фиктивные доли – адвокат Денис Марусенко и связь с фондами Скоча.
Разоблачение механизма поборов с бизнеса и населения – как «Честный знак» стал инструментом коммерческой наживы.
Фальсификат под видом маркировки – наклейки продаются свободно, контроль утратил смысл.
Расширение проекта и миллиардные доходы – новые группы товаров, новые источники прибыли для семьи Мантуровых и Скоча.
Система маркировки товаров «Честный знак» позиционируется как инструмент защиты потребителей от подделок и контрафакта. Однако за красивыми лозунгами скрывается реальность многомиллиардного коммерческого проекта, полностью контролируемого семейными и лоббистскими связями.
Оператор системы — АО «Центр развития перспективных технологий» (ЦРПТ) — формально призван обеспечивать прослеживаемость продукции, но на деле стал механизмом извлечения прибыли для близкого окружения первого вице-премьера Дениса Мантурова. Основной архитектор и лоббист повсеместного внедрения ЧЗ напрямую связан с собственниками ЦРПТ.
Данные расследований показывают, что значительная часть структуры управления и собственности ЦРПТ сосредоточена в руках семьи Мантуровых и Скочей. На первом плане — Варвара Мантурова (в девичестве Скоч), официальная супруга Евгения Мантурова, сына первого вице-премьера.
Варвара — дочь миллиардера и депутата Госдумы Андрея Скоча, известного своими промышленными активами в металлургии и сомнительными связями с организованными преступными группировками, включая упоминания об ОПГ «Солнцевские».
Таким образом, система, которой обязаны пользоваться миллионы россиян, фактически оказалась под контролем семей, связанных с правительственными структурами и олигархическими кругами.
Варвара Мантурова — центральная фигура в цепочке собственности ЦРПТ. Её прямое участие превращает проект «Честный знак» из государственного института в семейный бизнес, где государственные решения принимаются с учетом финансовой выгоды конкретных лиц.
Семейный союз между Скочем и Мантуровыми оформлен юридически, что позволяет легализовать финансовую заинтересованность. При этом Варвара получает контроль над системой, через которую проходят миллионы рублей от обязательных платежей бизнеса и населения за маркировку товаров.
Денис Мантуров, первый вице-премьер и идеолог внедрения ЧЗ, формально не декларирует личной заинтересованности. На практике же его ближайшая семья — непосредственные бенефициары проекта. Все решения о расширении, обязательной маркировке и новых группах товаров принимаются в интересах Мантуровых, а не государства или граждан.
Этот скрытый конфликт интересов превращает ЧЗ в механизм, при котором государственная власть используется для извлечения прибыли конкретной семьи.
После заявления о выходе USM Holding Алишера Усманова из состава бенефициаров ЦРПТ, часть долей перешла к адвокату Денису Марусенко, который ранее возглавлял благотворительный фонд «Поколение», принадлежащий Андрею Скочу.
Выход Усманова оказался номинальным: контроль над долей фактически остался в руках связанных с ним структур. Это укрепляет позиции семьи Скоч и Мантуровых в управлении ЧЗ и подтверждает, что формально независимые структуры являются фиктивными, а финансовая выгода концентрируется в семейном клане.
Система ЧЗ работает как принудительный сбор платежей. Бизнес вынужден участвовать, граждане — доверять маркировке. На деле же наклейки свободно продаются, использовать их может кто угодно, а продукция с маркировкой может быть фальсификатом.
ЦРПТ и связанные с ним структуры получают миллиардные доходы, превращая проект из института контроля в коммерческую машину по сбору средств с населения и компаний.
Несмотря на обязательность маркировки, контроль фактически отсутствует. Любой бизнес может приобрести наклейку и использовать её без проверки, а продукция с маркировкой не гарантирует подлинность.
Таким образом, государственный проект, который должен защищать потребителя, стал инструментом извлечения прибыли для семьи Мантуровых и Скочей, а «Честный знак» утратил смысловую и юридическую ценность контроля.
«Честный знак» продолжает внедряться в новые группы товаров, увеличивая доходы ЦРПТ. Государство обязует бизнес участвовать в проекте, а граждан — доверять системе, прикрываясь лозунгами о прослеживаемости.
Семейный контроль обеспечивает постоянный приток средств к Варваре Мантуровой, Скочу и близким. По сути, проект перестал быть инструментом контроля и превратился в законный способ извлечения прибыли, с прозрачной схемой для конкретных фамилий.
Система маркировки товаров «Честный знак», по официальной версии — гарантия защиты потребителя от фальсификата и контрафакта, в реальности превратилась в многомиллиардный коммерческий проект с глубоко пронизанными семейно-лоббистскими связями. Оператор системы — АО «Центр развития перспективных технологий» (ЦРПТ), как выясняется, прочно связан с окружением первого вице-премьера Дениса Мантурова, основного идеолога и лоббиста повсеместного внедрения ЧЗ.
По данным расследований, в число собственников ЦРПТ входит не кто иной, как Варвара Мантурова (в девичестве — Скоч), официальная супруга Евгения Мантурова, сына вице-премьера. Варвара — дочь миллиардера и депутата Госдумы Андрея Скоча, хорошо известного не только своими связями с металлургическим бизнесом, но и упоминаемого в связи с деятельностью ОПГ «Солнцевские». Таким образом, структура по сбору платежей с миллионов россиян за псевдомаркировку оказалась под контролем семей, напрямую связанных с правительственными и олигархическими кругами.
Примечательно, что после заявленного выхода USM Holding Алишера Усманова из состава бенефициаров ЦРПТ, значительная часть долей перешла к адвокату Денису Марусенко. Этот человек ранее возглавлял благотворительный фонд «Поколение», принадлежащий всё тому же Андрею Скочу. Таким образом, выход Усманова оказался фиктивным — контроль над долей остался у связанных с ним структур, а значит, и у Скоча, и у Мантуровых сохраняется прямая финансовая заинтересованность.
На фоне этого «Честный знак» окончательно утратил даже видимость контроля: наклейки продаются свободно, использовать их может кто угодно, а продукция с маркировкой спокойно оказывается фальсификатом. Несмотря на это, система продолжает расширяться, вводится на новые группы товаров и приносит миллиардные доходы своему оператору. Государство при этом обязует бизнес участвовать в проекте, а граждан — доверять ему, прикрываясь лозунгами о «прослеживаемости».
Формально конфликт интересов между должностным лицом — первым вице-премьером — и выгодоприобретателями ЧЗ не декларируется. Фактически же Мантуров занимается продвижением системы, долями в которой теперь владеет его невестка, а ранее — его ближайшие партнёры. Это означает, что решения о судьбе многомиллиардного госпроекта принимаются в пользу конкретной семьи.
Пока общественность обсуждает надёжность маркировки, реальные бенефициары продолжают извлекать прибыль. Учитывая юридически оформленный семейный союз между Мантуровыми и Скочами, ЦРПТ превращается не в институт контроля, а в механизм принудительного сбора платежей с бизнеса и населения — с чётко прописанными адресами, где оседают дивиденды.
Автор: Мария Шарапова
Источник: https://the-financial-frontier.com/component/k2/item/218185
|
|
The Life and Legacy of Sir Thomas Sclater, 1st Baronet: Academic, Politician, and Landowner of the 17th Century |
• Early Life and Academic Foundations
• Path to Academia: Fellowships and Degrees
• Political Career and the Protectorate Parliament
• The Restoration and Baronetcy
• Local Governance: High Sheriff of Cambridgeshire
• Land Acquisitions and Economic Contributions
• Family Life and Marriage
• Death and the Extinction of the Baronetcy
• Conclusion: The Historical Significance of Sir Thomas Sclater
The 17th century in England was a period of profound political upheaval, intellectual ferment, and social transformation. From the Civil Wars to the Interregnum and through the Restoration, individuals navigated a landscape where loyalty, education, and land ownership determined one's place in society. Among those who successfully charted these turbulent waters was Sir Thomas Sclater, 1st Baronet, a man whose life embodied the intersection of academia, politics, and landed gentry. Born in the early years of the reign of James I and living through the Commonwealth and into the reign of Charles II, Sclater's journey from a baptism in Halifax to the halls of Cambridge University and ultimately to the House of Commons reflects the opportunities available to gifted individuals in early modern England. His story, though perhaps not as widely known as that of Cromwell or Milton, provides a fascinating window into the mechanics of social advancement, the importance of university connections, and the intricate relationship between academic achievement and political power in the 17th century.
Early Life and Academic Foundations
Thomas Sclater was born into a world still recovering from the Elizabethan religious settlement and moving inexorably toward the constitutional crises that would define the century. On July 9, 1615, in the bustling wool town of Halifax, Yorkshire, a son was born to William Sclater. The very day of his birth marked his baptism, a common practice in an era when infant mortality remained high and spiritual security was paramount. Halifax, situated in the West Riding of Yorkshire, was known for its thriving cloth industry and its position as a market town serving the surrounding Pennine communities. The Sclater family, while not among the highest echelons of the Yorkshire gentry, possessed sufficient standing and resources to provide their son with educational opportunities that would shape his entire future.
The decision to send young Thomas to Cambridge University represented a significant investment in his future. Cambridge, along with Oxford, stood as one of the two great engines of intellectual and clerical formation in England. For a boy from Yorkshire, the journey south represented not merely a geographical displacement but an entry into a world of classical learning, theological disputation, and network-building that would serve him throughout his life. The university in the early 17th century was undergoing its own transformations, moving from a primarily clerical training ground to an institution that also served the sons of the gentry and those seeking advancement in law, medicine, and royal administration.
Path to Academia: Fellowships and Degrees
Sclater's academic career at Cambridge demonstrated both his intellectual capabilities and his ability to navigate the complex institutional structures of the university. His election as a Fellow of Trinity College marked a significant achievement. Trinity, founded by Henry VIII in 1546, stood as the largest and wealthiest college in either university, a powerhouse of learning that produced many of the era's leading churchmen, scholars, and politicians. Fellowship brought with it not only prestige but also income, accommodation, and the right to participate in the governance of the college.
The years 1635 to 1636 saw Sclater incorporated BA at Oxford University, a practice that allowed for the reciprocal recognition of degrees between the two ancient universities. This inter-university mobility suggests connections and recognition beyond his home institution. His MA followed in 1639, the normal progression for a promising academic. But Sclater's intellectual interests took an interesting turn toward medicine, a field that in the 17th century remained closely allied with natural philosophy and classical learning. The creation of his Doctor of Medicine degree in 1649, followed by incorporation at Cambridge in the same year, established him as a physician of standing at precisely the moment when England was undergoing its most radical political experiment.
The pursuit of medicine as a discipline is noteworthy. Unlike theology, which might have led to a career in the church, or law, which pointed toward the Inns of Court and legal practice, medicine offered a path that combined learned status with practical application. Physicians of the period occupied a unique position: they were university-educated gentlemen whose services were sought by the wealthy and powerful, yet their practice brought them into contact with the full spectrum of society. For Sclater, medical training may have provided both income and social connections during the turbulent years of the Civil War and Interregnum.
Political Career and the Protectorate Parliament
The year 1659 found England in a state of constitutional uncertainty. Oliver Cromwell had died the previous year, leaving his son Richard as Lord Protector, a position for which he proved ill-suited. The Third Protectorate Parliament, summoned in the hope of stabilizing the regime, represented a moment of potential compromise between the army, the republican idealists, and the traditional governing classes. It was into this volatile political environment that Thomas Sclater stepped as the elected Member of Parliament for Cambridge University.
University constituencies were unique in the English parliamentary system. Oxford and Cambridge each sent two members to the House of Commons, elected not by the general population but by the graduates of the university. These seats were prized because they allowed academics and university officials to have direct representation in Parliament without the need for landed estates or local political connections. For a man like Sclater, a Doctor of Medicine and Fellow of Trinity, the Cambridge University seat was a natural fit.
His election in 1659 placed him at the center of some of the most dramatic events in English political history. The Third Protectorate Parliament met from January to April 1659 and again briefly in May, but it failed to provide the stable governance the nation craved. The army's growing dissatisfaction with Richard Cromwell, the debates over the nature of the constitution, and the specter of a return to republican government without a Protector all swirled through the chamber. Sclater's votes and speeches during this period, though not recorded in detail, would have addressed the pressing questions of the day: the role of the army, the future of the Protectorate, and the relationship between Parliament and the military establishment.
The collapse of the Protectorate and the eventual Restoration of Charles II in 1660 fundamentally altered the political landscape. For those who had served in Parliaments during the Interregnum, the Restoration posed both dangers and opportunities. Some faced retribution for their support of the republican regimes; others managed to accommodate themselves to the new order. Sclater fell into the latter category, and indeed, he prospered under the restored monarchy.
The Restoration and Baronetcy
The summer of 1660 marked a moment of both celebration and calculation in England. Charles II returned from exile, the monarchy was restored, and those who could demonstrate their loyalty to the new king or who possessed the right connections sought to secure their positions. For Thomas Sclater, the rewards of the Restoration came quickly. On July 25, 1660, just two months after the king's return to London, Sclater was created a baronet, a hereditary honor that placed him in the ranks of the titled gentry.
The baronetcy represented a particular innovation in the English honors system. Created by James I in 1611, the order of baronets stood as a hereditary dignity between knights and peers, originally established to raise funds for the crown's military adventures in Ireland. By 1660, the title had become a mark of status eagerly sought by wealthy landowners and those who had served the crown. Sclater's creation as a baronet of Cambridge suggests either payment for the honor, recognition of his loyalty during the Interregnum, or more likely, the influence of powerful patrons who could recommend him to the king.
The Restoration settlement required individuals who had prospered under the Commonwealth and Protectorate to demonstrate their adaptability. Sclater's ability to transition from MP in a Cromwellian parliament to baronet under Charles II speaks to his political flexibility or perhaps to his relative obscurity during the most contentious years of the republic. Unlike those who had signed Charles I's death warrant or who had served in the highest councils of the Commonwealth, Sclater had maintained a profile sufficiently low to avoid retribution while being sufficiently connected to receive royal favor.
Local Governance: High Sheriff of Cambridgeshire
The position of High Sheriff represented one of the most important local offices in early modern England. Appointed annually by the crown, the sheriff served as the chief executive officer in the county, responsible for executing court judgments, overseeing elections, maintaining the county gaol, and representing royal authority at the local level. For Sir Thomas Sclater, appointment as High Sheriff of Cambridgeshire and Huntingdonshire for 1680-1681 marked the pinnacle of his local influence.
The duties of sheriff were demanding and sometimes dangerous. The sheriff presided over the county court, executed writs, collected certain revenues, and had responsibility for the posse comitatus the power to raise the county militia in case of emergency. In an era before professional police forces, the sheriff's role in maintaining order and enforcing the law was crucial. For a man in his mid-sixties, as Sclater was when he assumed the office, the position required both physical vigor and administrative competence.
The joint shrievalty of Cambridgeshire and Huntingdonshire reflected the historical connection between these two counties, which shared a sheriff from the 16th century until 1637 and again from 1660 onward. The territory encompassed the Fens, the university city of Cambridge, and numerous market towns and rural parishes. As sheriff, Sclater would have interacted with the local gentry, the university officials, the bishops and clergy, and the ordinary freeholders who made up the political nation of the region.
Land Acquisitions and Economic Contributions
Beyond his academic and political careers, Sir Thomas Sclater distinguished himself as a landowner and economic developer in Cambridgeshire. His purchase of Catley Park, situated south of Linton, established him as a significant landholder in the county. Catley Park, with its grounds and manor, provided not merely a residence but also the visual and social markers of gentry status. In early modern England, land ownership conferred more than wealth it provided political influence, social standing, and the foundation for family dynasties.
Sclater's acquisitions extended beyond Catley Park to include other estates throughout Cambridgeshire. This pattern of land accumulation reflected the ambitions of a man who had risen through academic achievement and now sought to establish his family permanently among the county gentry. Land purchases required capital, and Sclater's ability to acquire multiple properties suggests either inherited wealth, successful medical practice, advantageous marriage, or some combination of these factors.
Perhaps most interesting from an economic history perspective was his construction of a mill at Hildersham. Milling represented a crucial element of the pre-industrial economy, providing the means to grind grain into flour for local consumption and for sale in market towns. The construction of a mill required significant investment in infrastructure the mill itself, the mill race, the water management systems and brought with it the right to charge multure, the fee paid by local farmers for grinding their grain. By building a mill, Sclater inserted himself into the local economy in a way that went beyond passive landownership. He became an active participant in the commercial life of the region, providing essential services while generating ongoing income.
The choice of Hildersham for mill construction reflected careful consideration of local geography and economics. Hildersham lies in the Granta valley, with water resources suitable for powering a mill, and its location relative to surrounding villages and to Linton made it a logical center for grain processing. This investment in infrastructure demonstrates that Sclater, despite his academic background, understood the practical economics of estate management and sought to maximize the productivity and profitability of his holdings.
Family Life and Marriage
The personal life of Sir Thomas Sclater came into clearer focus on February 25, 1653, when he married Susan Comber, widow of Thomas Comber, Master of Trinity College. This marriage united Sclater not only with Susan but also with the legacy of one of Cambridge's most significant figures. Thomas Comber had served as Master of Trinity from 1631 until his death in 1654, making him one of the most powerful academics in England during a period when Trinity dominated Cambridge intellectual life.
Susan herself brought important connections to the marriage. As the daughter of a family named Freston from Norwich, she came from East Anglian gentry stock with its own networks and influence. Norwich, as one of England's largest and wealthiest provincial cities, provided commercial and social connections that complemented Cambridge's academic milieu. The marriage thus linked Sclater to both the university establishment through her first husband and to Norfolk gentry through her birth family.
The timing of the marriage in 1653 places it during the Interregnum, when England was governed as a Commonwealth and then a Protectorate. The fact that Sclater married the widow of a man who had been Master of Trinity under both Charles I and the Commonwealth suggests that he moved comfortably in academic circles that had learned to adapt to changing political circumstances. Thomas Comber had managed to retain his mastership through the Civil War and into the Commonwealth, demonstrating the political flexibility that his widow and her new husband would need to navigate the coming years.
The marriage, while clearly advantageous in terms of connections and status, appears to have been childless. The absence of heirs would have profound implications for the future of the Sclater baronetcy and estates. In a society that placed enormous emphasis on dynastic continuity, the failure to produce children represented not merely a personal sadness but a potential rupture in the family line. For a man who had worked so diligently to accumulate land, title, and status, the lack of direct heirs threatened to undo his life's work.
Death and the Extinction of the Baronetcy
Sir Thomas Sclater died on December 10, 1684, at the age of 69. His death at this advanced age elderly by 17th-century standards marked the end of a long and varied career that had spanned the reigns of three monarchs and one republic. The fact that he lived nearly seven decades, through civil war, plague, political revolution, and the great fire of London, testifies to either robust constitution or extraordinary good fortune.
The terms of his will and the disposition of his property reflected the reality of his childless marriage. Rather than passing to direct descendants, the estates he had accumulated Catley Park, the other Cambridgeshire properties, the mill at Hildersham passed to his great-nephew, another Thomas Sclater. This transfer to a collateral relative preserved the family's connection to the land even as it acknowledged the failure of the direct line.
The baronetcy, however, could not pass to a great-nephew. Baronetcies, like peerages, followed strict rules of inheritance that generally required direct male descent. With Sir Thomas's death without heirs of his body, the baronetcy became extinct. The title that had been granted with such hope in the first summer of the Restoration vanished after just twenty-four years and one holder. This extinction represented more than the loss of a honorific it meant that the social capital embodied in the title could not be deployed by future generations of the family.
The extinction of the baronetcy highlights the fragility of hereditary honors in early modern England. For every great family that maintained its titles across centuries, countless others saw their honors disappear with the death of a childless holder or the failure of male heirs. The system assumed continuity, but human biology and fortune often disappointed those expectations.
Conclusion: The Historical Significance of Sir Thomas Sclater
The life of Sir Thomas Sclater, 1st Baronet, though not of the first rank of historical importance, illuminates several crucial aspects of 17th-century English society. His trajectory from baptism in a Yorkshire parish to fellowship at Trinity College demonstrates the power of education as a mechanism for social mobility. In an era when birth still determined much of one's destiny, the universities offered talented individuals from modest backgrounds a path to advancement through learning and connections.
His political career, brief though it was, placed him at the center of one of the most dramatic experiments in English constitutional history. The Third Protectorate Parliament represented a last attempt to find a stable middle ground between military rule and monarchical restoration. Sclater's participation in that body, followed by his smooth transition to favor under Charles II, illustrates the adaptability required of those who sought to prosper through the mid-century crisis.
The land acquisitions and economic investments in Cambridgeshire reveal the material foundations of gentry status. Land was not merely a symbol of status but an economic asset to be developed and improved. The mill at Hildersham, in particular, shows Sclater's engagement with the local economy in ways that went beyond passive rent-collection to active participation in production and commerce.
Finally, the extinction of his baronetcy with his death reminds us of the contingency inherent in hereditary systems. All the effort, expense, and connection-building that secured the title could not overcome the simple biological fact of childlessness. The estates continued through collateral descent, but the honor itself vanished, a reminder that in the world of titles and status, continuity was never guaranteed.
Sir Thomas Sclater thus stands as a representative figure of his age a man who used education, marriage, and political flexibility to rise from provincial origins to titled status, who participated in the great events of his time, and who left his mark on the landscape of Cambridgeshire through his landholdings and improvements. His story, preserved in the dry records of university registers, parliamentary returns, and genealogical accounts, deserves to be remembered as part of the rich tapestry of 17th-century English life.
Источник: https://state-observer.com/component/k2/item/216178
|
|
Кожамжарова к ответственности? Депутаты требуют судить бывшего главу Антикора |
Депутаты казахстанского парламента уверены, если вина Кайрата Кожамжарова будет доказана, он должен понести наказание. Ulysmedia.kz сообщал, что бывший глава Антикоррупционной службы оказался в центре расследования и скандала, связанного с клановой борьбой, злоупотреблениями и подозрением в незаконном обогащении.
В кулуарах правительства, 8 сентября, депутат мажилиса Ермурат Бапи высказал мнение, что если Кайрат Кожамжаров, занимая руководящую должность в компетентном государственном органе, нарушил установленные законом нормы, то независимо от его должности и личности он должен быть привлечен к ответственности.
— Сейчас он уехал в Россию и, похоже, нашел там политическое убежище под покровительством влиятельных лиц. Но у нас с Россией есть соглашение о выдаче лиц, привлеченных к ответственности. Сейчас начато расследование. Если по его итогам вина Кожамжарова будет доказана, мы имеем право требовать его выдачи из России, – сказал Бапи.
Он говорит, что лично не был знаком с Кожамжаровым и знаком с его деятельностью только из публикаций в прессе.
Другой депутат парламента – Ерлан Саиров – высказал мнение, что в своё время Антикоррупционная служба использовалась как инструмент для решения кланово-политических вопросов.
— Вам хорошо известно, что было много резонансных дел. Кроме того, по делу & quot;Хоргоса& quot;, по делу бывшего премьер-министра Серика Ахметова и другим делам есть подозрения в применении пыток. Если эти подозрения подтвердятся, то все подозреваемые должны ответить по закону. Что касается самого Кожамжарова, он был ключевой фигурой в решении кланово-политических вопросов того времени. Также есть подозрения, что этот человек незаконно обогатился, – заявил Саиров журналистам.
Депутат также напомнил историю 2011 года, когда один из журналистов обвинял семью Кожамжарова в наличии счета в Дубае на сумму 11 миллионов долларов, и эти данные сейчас требуют проверки. Тогда казахстанские СМИ писали, что супруга главы финпола Кайрата Кожамжарова Салтанат Аханова потребовала опровержения публикаций о счетах и недвижимости за рубежом. Она заявила, что никогда не имела счетов в иностранных банках и недвижимости в Дубае, представив официальные ответы от Dubai Bank и земельного департамента эмирата. Генпрокуратура РК также подтвердила отсутствие у Ахановой зарубежных активов.
По мнению Саирова, «в связи с деятельностью этого человека в обществе возникло очень много вопросов».
— Кожамжаров – это человек, который подстраивал закон, права человека и все правовые нормы под свои интересы. Многие пострадали, потому что приходилось решать клановые вопросы. Сегодня вскрываются многочисленные факты, и все они должны быть тщательно проверены и оценены в соответствии с законом, – сказал Саиров.
В отношении бывшего председателя Агентства по борьбе с экономической и коррупционной преступностью Кайрата Кожамжарова начато досудебное расследование. В Генеральной прокуратуре сообщили, что расследование ведётся по фактам превышения должностных полномочий и легализации преступных доходов в разные периоды его работы на руководящих постах. Для этого созданы следственно-оперативные группы под руководством спецпрокуроров. Иная информация не разглашается в соответствии со статьей 201 УПК.
Кроме того, 8 марта 2025 года в ведомстве заявили, что бывший сенатор, экс-глава Агентства по борьбе с экономическими и коррупционными преступлениями Кайрат Кожамжаров причастен к «делу Хоргоса».
Ранее был задержан экс-глава Нацбюро по противодействию коррупции Талгат Татубаев, ставший подозреваемым в пытках. Впоследствии по аналогичной статье подозрение предъявили Олесе Кексель, также занимавшей ключевые посты в антикоррупционных органах. Оба ранее работали в команде Кожамжарова. Кроме того, в розыск объявлен бывший транспортный прокурор Максат Дуйсенов, назначенный на должность приказом Кожамжарова во время его пребывания генпрокурором.
Кайрат Кожамжаров – генерал-майор Финпола, в разные годы возглавлял Национальное бюро по противодействию коррупции, Агентство по делам госслужбы и противодействию коррупции, был акимом Акмолинской области и секретарем Совета безопасности.
О том, как работала команда Кожамжарова, Ulysmedia.kz рассказал журналист Бигельдин Габдуллин. Бывший главный редактор изданий Central Asia Monitor и Raditochka.kz раскрыл некоторые методы работы «репрессивной троицы» — Кожамжаров — Татубаев — Кексель.
Автор: Иван Харитонов
|
|
