"Но какое мне дело, какое мне до них дело?... зачем думать о
тех, кто не думает обо мне? Лучше околеть, чем принять их
жалость... какое мне до них дело?.."
"...какая-то чужая,неведомая сила сперва острым, а теперь тупым орудием что-то выгребала из него, нить за нитью обрывала что-то в его теле. Не было уже боли. Не было мучительных тисков. Но что-то тихо истлевало и разлагалось внутри, что-то начало отмирать в нем. Все, чем он жил, все, что любил, сгорало на этом медленном огне, обугливалось, покрывалось пеплом и падало в
вязкую тину равнодушия. Он смутно ощущал: что-то свершалось...Что- то
кончалось...
Так начался закат его сердца."
" не то сон, не то явь, - что откуда-то, из
какой-то невидимой раны (которая не болит и о которой он не
знает) сочится что-то влажное, горячее и вливается в его
жилы, как будто он истекает кровью, но она течет не наружу,
а внутрь. Ему не было больно, это происходило не быстро,
очень спокойно. Медленно просачивались капли и, точно
тихие, теплые слезы, падали в самое сердце. Но сердце не
отзывалось ни единым звуком; безмолвно вбирало в себя чуждую
влагу, всасывало ее, как губка, становилось все тяжелее, и
вот оно уже набухло, ему уже тесно в грудной клетке.
Собственная тяжесть тянет его вниз, раздвигает связки,
дергает, напряженные мышцы. Все нестерпимее давит и жмет
истерзанное огромное сердце. И вдруг - ах, как это больно!
Его безмерно тяжелое сердце трогается с места и начинает
медленно опускаться. Не сразу, не рывком, а плавно,
постепенно отделилось оно от мышечной ткани и двинулось
вниз; не так, как падает брошенный с высоты камень или
созревший плод; нет, как губка, насыщенная влагой,
опускалось оно - глубже, все глубже уходя в пустоту, в
небытие, куда-то за пределы его существа, в непроглядную
безбрежную ночь. И внезапно воцарилась зловещая тишина -
воцарилась там, где только что билось теплое, переполненное
сердце: там стало пусто, холодно и жутко. Не слышно было
стука, не просачивались капли: все утихло, умерло. И будто
в черном гробу лежало это непостижимо немое ничто в
содрогающейся груди."
"проверить, есть ли у него сердце. Но, слава богу! - что-то билось, глухо,
размеренно под его пальцами, и все же казалось, что эти
глухие удары раздаются в пустом пространстве, а сердца нет.
У него было странное ощущение - как будто его собственное
тело отделилось от него. Боль не тревожила, ничто уже не
дергало истерзанных нервов; все безмолвствовало, все
застыло, окаменело в нем. "Как же это так? - подумал он, -
ведь только сейчас я невыносимо страдал, что-то жгло меня,
теснило, каждый нерв вздрагивал. Что же случилось со мною?"
Он прислушивался к пустоте внутри своего тела - не
шевельнется ли там что-нибудь? Но все ушло - не струилась
кровь, не стучало сердце; он слушал, слушал: нет, ничего,
угасли, замерли все звуки. Ничто уже не теснило, не
сжимало, ничто не мучило: там, должно быть, было пусто и
черно, как в сердцевине сгоревшего дерева. Вдруг ему
почудилось, что он уже умер или что-то умерло в нем - так
медленно, так неслышно обращалась кровь в его жилах
Холодным, как труп, ощущал он собственное тело, и ему было
страшно прикоснуться к нему теплой рукой."
"Он слышал каждое
слово. Но удивительно он больше не чувствовал боли, ни
малейшей боли. Неугомонный часовой механизм, который еще
недавно так невыносимо стучал и неистовствовал в груди,
затих и успокоился - должно быть, он сломался. Ничто не
дрогнуло в нем от этого грубого прикосновения. Не было ни
гнева, ни ненависти ничего... ничего..."
"Все это ушло, давно миновало, осталось только случайное и
чуждое соседство: кончено, все кончено навеки."
