Такая странная пара была. Она приехала откуда-то с Черного моря, загорелая блондинка, он был черный, кудлатый, смуглый, с региональным носом. Мне казалось, не очень умный. Она подавала надежды. Еще про неё шептались взрослые: все точеное, и даже кисти, ступни... Ну, там была какая-то африканская страсть, вскоре они затерялись, то ли заочное, то ли что. Всё так неслось, вихрилось. Потом он погиб, машина вильнула на каком-то ночном мосту, и мелкая речная галька расплющила ему череп. Она осталась с двумя детьми в убогом общежитии при техникуме, где работала. Маленький черноглазый мальчик превратился в наркомана, прущего из дома потаённые заначки (она даже пыталась сбагрить его в армию, но и туда его не взяли из-за начинающегося туберкулёза), дочка,  Маринка, красавица, но слишком добрая, с некоторой патологией. Как-то там жили, одним словом, ужасно. Но им казалось: так надо, что уж.  В тот день она зачем-то сделала утром педикюр, вернее, она всегда за собой очень следила, зачем-то, это потому что август, жара, так вот, она сделала утром этот педикюр и надела колготки, всегда носила летом, эдакий не-южный шик, и поехала на рынок. Вернее, собралась на рынок, потому что дальше началась какая-то странная цепочка событий. Она подолгу останавливалась поболтать то с одной соседкой, то с другой, словно оттягивала что-то или, наоборот, выжидала, когда - можно. Говорят, несколько раз в разных фразах вспомнила мужа. Потом подошла к переходу и опять остановилась, хотя нужно было стремительно бежать через широченный пригородный пыльный проспект, по которому бесконечно просвистывали машины. Как-то еще топталась, поворачивалась спиной. Или боком - к дороге. Потом был этот троллейбус с молодым водителем, он стукнул в столб, со столба слетел светофор и накрыл её, разбил голову сзади, и ноги переломил, что-то еще. Когда её переодевали, опять, двадцать лет спустя, говорили, "всё точеное", и что по мужу скучала, и сын узнал и из дому убежал, и всякое. Мы бродили по этому общежитию, не зная, что делать.  В маленькой комнатушке, которую она хотела как-то перестраивать, на стене, прямо на стене, были выведены длинные колонки цифр: Инкин план выхода из затянувшегося жизненного кризиса. Потом мы поехали на кладбище, её мать, когда-то вывезенная из Сочи (это её деньги - от проданного дома -  промотал черноглазый внучок), была в совершенном беспамятстве, хоронили Инку какие-то золовки - дальние родственницы мужа, соседки, и были они все мусульмане, и тревожно спрашивали меня, стоя среди забродившей кладбищенской глины: как у вас, ногами или головой на восток? А я почему-то забыла.

Некоторые ищут земного покоя в лиловых и желтых цветах, чужих картинах, свои часто колют, в стихах, милосердии (ну, милости к падшим) и молитвах, особенно если не про себя. Они еще путешествуют, гладят рукой шероховатые стены и, щелкнув, помнят, как сквозь изгиб былинки подглядывает солнце. Ещё вдруг ткнутся в детскую голову, замрут, и всматриваются в линии будущих жизней, иногда плачут из-за ледников, дырявого озона и хлорной воды. Да, еще строят что-то, таскают пахучие брёвна в липких подтёках смолы. И кашу едят, да так, особенно, и если понюхают хрустящую хлебную корочку, то замрут, будто чудо, и поцелуют. Еще нянчатся со словами. Иногда гоняют по пыльным дорогам, но последнее спорно.

Так по лестнице, у которой ступени всё шире, и бодро начав, всё чаще воздух хватаешь, но остановиться жаль.

Другие  - ещё. Клянут, сквернословят, их пучит тёмным, мир в окнах - брр, мутный такой, трубы дымят смрадным, камешек из туфли не вытряхивается, жало язвит, сливки прокисли, газеты врут и солнце светит в полсилы. И их жалко.

Желтое такси что есть сил несется к черту от Москвы – в закатные ледяные сумерки, в плотную январскую метель, в посторонний и абстрактный временной промежуток, за которым притаился большой и шумный аэропорт. Прошел еще один год – и чемодан снова подпрыгивает в багажнике, а вместе с ним подпрыгивают томик Гумилева, электрическая бритва и пара дежурных галстуков, до последней страницы исписанный ежедневник и крошечная иконка в боковом кармане. На окнах наледь, в голове каша, и открыта уже, наверное, регистрация на рейс; гудят виски, смазаны воспоминания, хочется провалиться в неясную, но приятную тишину. Раздражает свет встречных фар, гаишники снеговиками встали вдоль трассы, подмигнул зеленым последний светофор, сделан финальный глоток из фляжки. Главное – не оглядываться. Мы здесь чужие.

Мы здесь чужие – и, провожая нас, обычная среднерусская погода как можно шире размажет свои грязно-белые акварели по изрядно промерзшей черной земле. Кем мы были? Действительно, кем? Так, жизнь по два рубля с носа, но сойдет и по рублю; втихомолку не одобряли, расплываясь в публичных восторгах, говорили шепотом даже по телефону, хрипло кашляли по утрам, и стакан минералки с алько-зельцером никогда не выручал нас. Врали. Выкручивались. Писали в стол. Меняли мутную, ненужную действительность на лукавого червового туза – глянцевого и красного: кто вытащит из колоды – тот проигрывает и сидит как дурак. Мы, в сущности, были необязательными обстоятельствами времени, нанесенными на клетчатый листок хитрым предусмотрительным карандашом. Вот нас и подчеркнули красной педагогической ручкой, поставив рядом знак вопроса, по сути своей совершенно утвердительный, как неотступное отчаянье и не подлежащий обжалованью приговор.

Мы здесь чужие – и вот прямо сейчас где-то умирает человек, бывший когда-то близким и бывший когда-то родным. Не сразу – но очень скоро – сотрутся в памяти лица еще пока друзей и еще пока любимых женщин. Куда-то потеряются, состарившись, прежние записные книжки с телефонами и адресами, а новые наполнятся еще неизвестными именами, состоящими из чужих, пока непривычных букв. Разглядывая самих себя в тонких фотоальбомах, мы будем казаться себе слишком юными и самонадеянными. А потом и глупыми. А потом и смешными. Мы здесь чужие – и год за годом, меняя лица и поколения, имена и привычки, мы никогда не почувствуем, что оказались дома – у нас нет дома сейчас, да и, признаться, никогда не будет. Странные скитальцы, добровольные странники, выдуманные изгои – мы вечно будем пугать чужих детей и въедливых миграционных офицеров, проявляясь, как молоком написанные, сквозь бумагу гербовых бланков и международных почтовых конвертов: виртуальные персонажи, придуманные виртуальными мозгами виртуального времени.

Мы здесь чужие, и неизбежность уже зовет нас в свои странные лазы, коридоры и закоулки, уже назначает встречи на кривых лестницах и несуществующих площадях. Неизбежность накидывает скорбную уздечку на стрелки часов; мы не помолодеем и не состаримся, мы просто перешагнем порог, мы даже не взглянем на зеленую линию под ногами, мы не застрахуем имущество, не придем на прием ко врачу, не станем частью статистической погрешности на очередных выборах, а наши дети никогда не сядут за утреннюю тарелку с кашей, усадив рядом забавы ради старого уютного плюшевого медведя. Нас не наградят орденом, нас не задавят трамваем, нас не отправят с почетом на пенсию – о нет, вот только секундная стрелка догонит минутную, доиграет в магнитоле пошлая музычка, лихо развернется таксист, шмякнется о пандус чемодан, и – ветер восточный боковой, но погода летная. Значит, взлетаем. Прощайте, котировки валют, пьянки в «Пирогах» и полузнакомые восхитительные нимфы с украинским гражданством! Мы здесь чужие.

Пройдут месяцы и годы. Так же незаметно пролетят столетия. Поменяются лица, и, скорее всего, языки, государства, вселенные и миры. Исчезнут чертовы парламенты и несчастные президенты, развеются имперские амбиции и сопутствующая социальная мишура. Кончится нефть и электричество, а люди так и не научатся летать. И тогда, сумев побороть тугие законы пространства и времени, мы неожиданно вернемся – все еще прежние, все еще юные и самонадеянные, все еще неприкаянные, но такие же странные и непонятые, как и были. Мы здесь чужие! – взвоют турбины, мы здесь чужие! – зажжется табло, мы здесь чужие! – перевернется за окном небо, мы здесь чужие! – мелькнет огненным отсветом город и провалится за горизонт.

Мы здесь чужие, и все, что останется – случайный, блестящий надеждой, рождественский кусочек льда в глубоком отпечатке наших следов.

Старый скин учит молодого:
— Сынок, представь себе — идешь ты по городу. Вдруг, навстречу тебе идет странно одетый человек, с длинными волосами, улыбается и гитара из-за спины торчит… Знай сынок, это хиппи — драться не любят и не умеют. Таких надо жестоко бить.
— А теперь представь — идешь ты по городу, навстречу тебе идет длинноволосый человек в косухе, с бутыкой пива. Знай сынок, это металлист — драться не любят, но умеют. Можно бить, но лучше не связываться.
— И представь себе третий вариант — идешь ты по лесу, и вдруг из кустов вылезает длинноволосый человек в странных одеяниях, с улыбкой, гитарой за спиной и палкой в руках. Это Толкиенист, и не дай бог тебе перепутать его с хиппи.

Дорога, немного узкая, небо нависает, дождь прошел, и с придорожных кустов капает, холмы, из-под валуна - ручей, потом озерцо натекло, сосны в ряд, поворот и - дома! Каменная ограда, мох по ней и колючие заросли, может, ежевика - не помню!-, невысокая, но тяжелая и толстая калитка, отполированное кольцо. Теперь дорожка между цветущих невысоких кустов, пахнет мятой, резедой, ночной фиалкой, душистым белым табаком (ночные цветы такие) - много разных запахов, со старанием извлеченных из памяти. Высокое крыльцо. Веранда их сухого желтого дерева, теплого, незанозистого. Скоро вернусь, а пока - в сад за домом. Там корявые черные яблони, сакура цветет, кусты малины - малиновые, колючий крыжовник в ярко-зеленых гофрированных листочках и прозрачных ягодах - кисло, но красиво. Гамаки и качалки в беспорядке, пледы (точнее - плэды, как у любимого Рафом Северянина), книжки и атласные ленты из кос, забытые на скамейках. Так надо. Вернулась. На веранде самовар, и лук, кажется, это он золотится в углу, хитросплетен, и корзинки с красными яблоками, твердыми, шершавыми, может, в стружки спрятать, от соблазна рассыпать их по полу (и желтой соломой бросает на пол деревянный...). Да, и никаких стеклянных дверей, ничего хлипкого, проницаемого, всё толсто и мощно, тёмно и грубовато-изящно. Про камин говорить бессмысленно. Он есть. Коричневатые карты и астролябии (зачем они?), костяные глобусы с выпуклыми холодными лбами, фонарь с фитилём. И дождевик на случай непогоды. Компьютер (Раф говорит, он называется - без-ли-мит-ный, правильно?), и тихие труды, труды и дни, труды и дни, дни, дни, дни...
В какой же это было стране?

Совпадаем. Кофе по утрам, будильник на половину седьмого, никаких полотенец, открытая балконная дверь в середине января. Совпадаем – и вот фотография в бумажнике, вот тени от крыльев краями сходятся, нет ментоловых сигарет на кухне, кофейная турка стала мала размером, потускнела, почернела краями, сдалась на милость, а куда ей деваться. Ведь нет же никаких часов и минут, чисел и дней недели– а только дыхание синхронное, только неосторожный перегиб локтя под одеялом, только вода в ванной так и льется, только ладонь на плече, волосы вдруг запутались, где чей мобильник? – совпадаем, совпадаем.

Совпадаем – и лифт не ползет, а падает, и электричество мигает, и в рубашке под снегом тепло. Все полосы попутные, все светофоры зеленые, река не замерзла, улыбаются менты, пиджаки сплошь в винных пятнах, предложения –
не строятся
никак:
ни в строку,
ни лестницей,
ни через тире –
ни в какую, ни за что на свете, кроме отрывочного и простого: совпадаем. Совпадаем. Совпадаем.

Каждый телефонный звонок как первый, каждый встреченный как школьный друг, пластинка не запилена, спать не хочется, голова ничего не весит, и где купить кеды, какие к чертям знаки препинания, конечно же, около памятника, неважно какого, да, понял, в семь, можно и в девять, все равно. Смс со скоростью света, белые? нет, красные? розовые, может быть? нет, все-таки белые, не нужен целлофан, семнадцать штук, ничего, что шипы, я спешу; да, на самом деле семнадцать, хотя какое вам дело? Да черт с ним, с достоинством. Быстрый запах молока, листья мяты, свеча уже догорает, не будем включать свет: напротив дом и окна, там движение обыденности и быта, а какая рядом станция метро? Пражская? В самом деле? И родители? Некогда смотреть фотографии, будильник не пригодится, ни слова о работе, где эта работа, я не помню, нет, ты не успеешь к первой паре, не закусываю коньяк, запри собаку, не надо ничего говорить, совпадаем.

Совпадаем, но месяцев тринадцать, совпадаем, но бессмертие не болезнь, совпадаем, но лужи и оттепель, совпадаем, но я выучу финский, совпадаем, но стрелки замерли, совпадаем, но визг тормозов не слышен, совпадаем, но я не успел в аптеку, совпадаем, но, кажется, утро?, совпадаем, но не совпадаем, нет, все же совпадаем, что это со мной?

-- Я видел во сне что-то, я не понял что, но похоже на Шиссейдо;
-- Я вспомнил: на Пролетарке есть крошечный подвал…
-- Речь невыразительная, но тембр правильный, как ты просил;
-- Кстати, полтора часа под дождем не терпят оправданий, но боялся пропустить…
-- Коньяк или чай? Черт, сложный вопрос…
-- ДППНН? ДННПП? ДПНПН? Не помню, но все равно дерьмо:
-- Замучали на физкультуре, в ноябре и уже лыжи, надо было проспать;
-- Семнадцать лет – это вообще-то не повод пешком тащиться от ГЗ до метро;
-- Батарейка садится! Ленком? Это…

Короткие гудки, к машине бегом, хоть пиджак захвати, да Бог с ней, с фарой, ну, милый лох, перестройся вправо, сто двадцать, сто тридцать, нет, так нельзя, надолго не хватит, нужно же и жить, да и семнадцать, да и не поймут, да и опоздаешь, стук сердца, сильнее, сильнее, сильнее, ничего не поделать, только успей, только успей, зеленый, зеленый, к черту телефон, хоть на край, ведь знаешь же. Чуешь. Сейчас. Никогда. Сейчас.

Совпадаем.