Сочинял апостол эпистолу…
(А. Губин)

Вот и все, дружок, вот и баста мне,
Ты меня не трогай – опасно ведь,
Потому что черти губастые
Мою душу в плен заграбастали

Распрощался с будущим временем,
Дней осенних я кислый ревень ем,
38 зим сердце ранили,
38 лет – ну не рано ли?

Нет, не рана, так, просто царапина,
Сам тверёз, а душа-то с утра пьяна
На сукне пятно, карты – по столу,
Туз всевышнему, крест - апостолу

И сук нет давно, кобели одни,
Мне б святой воды, да иссяк родник,
Лишь песок под ноги бросается,
Поминай как звали, красавица

Случалось помогать прекрасным девам
перемещать свой немудреный скарб
в углы пространства с лучшим обогревом –
и, временно бессильно, словно Гарп,

следить за прохождением планеты
по улочке с тевтонским холодком...
Планеты иногда не так одеты,
закутаны излишне. Вот и дом –

трактир иль замок, монастырь иль крепость,
из века в век недвижностью несом,
там своды – как в подвалах... Но – нелепость
об этом помнить. Помнить обо всем.


(C) raf_sh
14.12.2004

Что говорит идеальный мужчина
1. Конечно, я согласен, что чемпионат мира по футболу проводится слишком часто.
2. А без косметики и в бигудях ты выглядишь еще привлекательней.
3. Представляешь, есть мужчины, способные из-за встречи в пивной с друзьями пропустить театральную премьеру!
4. Как?! Ты еще не потратила деньги, которые я дал тебе вчера?
5. Твоей мамы нет всего десять минут, а эта тишина уже раздражает.
6. У меня всего два часа свободного времени, но ты, возможно, успеешь коротко рассказать мне, как вчера была одета Юлия Меньшова.
7. Какая разница - сколько это стоит и зачем это нам, если тебе это нравится!
8. Я так люблю смотреть, как ты отдыхаешь.
9. Конечно, я люблю тебя больше секса.
10. Дорогая, по-моему, тебе надо отдохнуть - ты уже десять минут за рулем.
11. Я сам договорюсь с пострадавшими и отвезу остатки машины в сервис.

Дальше...

Из заявления: "Как меня все..." Зачеркнуто. "Как я вас всех н..." Зачеркнуто. "Да пошли бы вы все в..." Зачеркнуто. "Прошу предоставить мне очередной отпуск".

Желаю, лежа на диване,
Пошлить, как может Квасов Ваня...
Но здесь не Питер, здесь - столица:
Здесь бродят, в свитер спрятав лица,
Здесь пьют махито поутру,
И здесь от скуки я помру...

Ах, Питер - родина Ивана!
В Москве, порой, проснувшись рано,
И вяло выглянув в окно,
Подумаешь - опять говно!
Куда пойти? Куда податься?
Уж лучше дома оставаться,
Еще бы! Ведь Москва - не Питер.
В грязи и суетности литер
Щитов рекламных, перетяг
Один лишь смысл - все пустяк:
И жизнь, и полоса асфальта,
Гранит метро, мозаик смальта,
Кремлевских звезд фальшивый свет,
"Давно не виделись, привет,
А... может быть по чашке кофе?
...Его ты знаешь?" "Этот? Про-о-офи!"
"А этот в Каннах получил..."
"Да ладно, брось!" "Как твой?" "Дебил!!!!"
"Расстались?" "Вот еще, конечно!
Еще два кофе...
<...>
...Да, но внешний,
гигов на двести пятьдесят..."
"И что, хватает?" "В аккурат...
Как ты?" "Да как-то перманентно,
Индеферентно-абстинентно..."
"Понятно... В общем, как всегда!"
"Ну, мне пора!" "Чуть позже?" "Да!"
"Звони!" "Ты тоже не теряйся!"
И снова комп, шнуры, девайсы,
Пустое небо, море слов,
И суррогатная любовь...
Куда? Куда? Москва - не Питер!
Здесь некуда бежать, учтите...

При чем здесь Квасов? Как сказать...
С чего-то надо ж начинать...

У жизни, не торгуясь, разменяв
На мелочь дней очередной десяток,
Во всей красе являю из себя
Один сплошной ходячий недостаток,
Которому плевать, что есть семья,
А лишь бы только водку жрать с дружками,
Производитель грязного белья,
За столько лет хоть что-нибудь руками,
Растущими из задницы, гвоздя
Не вколотил, не починил розетки,
Ничтожество, убожество, тюфяк,
Гибрид пустого места с табуреткой,
А как мужчина – просто никакой
И как кормилец – шёл бы восвояси
С зарплатою, которую б другой,
Нормальный, получать бы постеснялся…
Вот так домой явившись под хмельком,
Был встречен недовольною супругой
Со скалкою. Сейчас паду мешком,
Застыв как кактус за полярным кругом.

К 40 устаешь удивляться на ладони сплетениям линий,
И полет твой нелеп и натужен над сплетением линий В.О.,
В суп попал и ты сам, и крапива, даже хвост не спасает павлиний,
На тарелке под слоем сметаны вряд ли кто-то заметит его
Разлетелась неверная стая моих самок, друзей и потомков,
Я и сам перстал удивляться их отстутствию - значит пора
Разлагаться в бульоне прогорклом, в кулачке листик с рифмами скомкав
Наперчите мне душу покрепче, кулинары мои, повара
Не найти вдохновения в этом предназначеном чреву процессе,
Шеф мешает лениво в кастрюле, от тоски ковыряя в носу,
Я давно не мечтаю ночами о прелестной когда-то принцессе,
Я ее позабыл среди прочих, и люблю свой гороховый суп

Это все Люба виновата:

http://lybik.livejournal.com/59202.html

***

Пока еще деревня спит
На мир пустой собаки лают,
На небе звезды догарают
и мотылек на свет летит.
Пока еще деревня спит
Мотоциклист - печальный странник
Покой колесами таранит
Как будто он уже спешит
Пока еще деревня спит.
ЧТо происходит за рекою?
Что там случается со мною?
И кто со мною говорит?
Пока еще деревня спит
Я теплый хлеб рукой ломаю
Своих друзей созвать мечтаю
Ведь стол для них давно накрыт.
Пока еще деревня спит
Что происходит? Что случилось?
Ночная птица в окна билась.
Цепочка медная звенит.
Пока еще деревня спит.
Я памятью своей питаюсь,
И что-то позабыть пытаюсь,
Но Бог от этого хранит
Пока еще деревня спит....


* * *

Тоска и грусть. И как там?.. Страх и одиночество.
Я по квартире глупо шляюсь голышом.
Вы убежали от меня, моё высочество,
Премьеру, видимо, дают сейчас в Большом.

Не для театра я небрит, и пахну водкою,
Носки нестираны, нестрижен, красен глаз.
А вы глядите сквозь пенсне прямой наводкою
Туда, где корчится балетный пидорас.

Мои ладони так грубы и неизысканны,
А ваши хлопают беззвучно: браво, бис.
Духами нежными вы полностью опрысканы,
А между мной и алкоголиком дефис.

Я недостоин, знаю сам, лукавство лишнее.
Со мною в свет никак не можно засмеют.
Да ну и хуй. Зато при мне, хвала всевышнему,
Пускай бардак, но все же кой-какой уют.

Я потоскую, выпью пива, книжку мучая,
Потом засну башкою прям под ночником.
Горбун, урод, паяц, гадюка тварь гремучая
Но вы же любите. Придёте. Пусть тайком.

Автор: borichev@yandex.ru

http://susel-times.livejournal.com/149169.html

В детстве я была врушкой.
Я и сейчас врушка, но в детстве была какой-то совсем тупой врушкой.
В частности - я никогда не признавалась в том, что что-то натворила.
А творила я много, часто и без фантазии.


Как-то, скажем, решила я научиться варить кофе, пока мама была на работе.
Не удержалась на табуретке и рассыпала всё содержимое банки на пол.
Случайно. Но сильно.

- А чего это у нас пол весь липкий? - спросила мама вечером.
- Не знаю, - ответила я
- И кофе пахнет на всю квартиру, - настаивала мама, - ты кофе пролила или рассыпала, доча?
- Нет, - настаивала я.
- Но я явственно слышу запах кофе! И пол липкий! И банка из-под кофе пустая. Значит, ты рассыпала или разлила кофе. Так?
- Нет, - набычилась я.
- Нет - да!! - начала заводиться мама, - потому что больше некому. Дома, кроме тебя, никого не было. Банка - пустая, пол - липнет, кофе - пахнет! Значит, что???!!
- Ничего. Я не разливала никакой кофе, - тупила я
- Оль, дочка, ты послушай, я же не собираюсь тебя лупить там или как-то наказывать. Ну рассыпала, ну мало ли, с кем не бывает. Ну плохо вымыла потом пол, подумаешь. Ты мне просто скажи - да, мам, это я рассыпала кофе. Я что - зверь? Я что - не пойму? - начинала клянчить мама.
- Это не я, - начала я сдавать задом.

Потому что у мамы начинали сдавать нервы. А когда у мамы сдавали нервы, начинался пиздец. Так она была, конечно, не зверь, но лупила - будь здоров. С нервами и без. Сидорова коза отдыхала.

- СКОТИНА ТЫ, А!!!! НУ НЕУЖЕЛИ НЕЛЬЗЯ ПРИЗНАТЬСЯ!! ЧТО ЗА ХАРАКТЕР ТАКОЙ, А? СКОТИНА ТЫ, СКОТИНА!! ДА ЧОРТ С НИМ С ЭТИМ КОФЕ!! ТЫ МНЕ ПРОСТО СКАЖИ - ДА, МАМ, ЭТО Я!! СВОЛОЧЬ, ПРАВО СВОЛОЧЬ!!!- носилась за мной с полотенцем мама.

Я улепётывала, насколько это можно было себе позволить в двухкомнатной квартире, уворачивалась от ударов и сопела в три дырки.
Мама изнемогала, швыряла полотенце и с бурчанием [что за скотина, а, ну что за скотина такаяk лезла в шкапчик за валерьянкой.

И так всякий раз.
Это не я проливала зелёнку на новую кухонную мебель.
Это не я грызла подлокотники у дивана, когда смотрела телевизор.
Не я воровала все до последней конфеты, купленные к празднику 7 ноября.
Не я выливала на кухне несколько ведёр воды и устраивала море.

Я не разливала, не разбивала. Мама меня за это лупила.
Так и росла.
Скромной, в общем, девочкой росла.
И думаю - зря мама во мне эту привычку не якать отбила.
Не зверь она... Как же не зверь?
Это ведь я пью теперь.
И курю я.
И матом тоже я.
Это я понаделала столько всего за 35 лет, что вспомнить страшно.
Часовню, разве что, до меня разрушили. В восемнадцатом веке.
И главное - это я теперь якаю постоянно.
Мама, мама...

http://olgatt.livejournal.com/559446.html

Время рассудит нас…
Вот уж в который раз
Элли летит в Канзас,
Домик забрав с собой.

Я же останусь здесь -
Листьев опавших взвесь,
И аритмия рельс
Со стороны любой.

Пусть колыбель простуд,
Пусть коллективный суд
За все твои “very good”
И за мою печаль.

Больше и нечем крыть –
Море не переплыть,
Я не смогу забыть
Как закалялась сталь.

Я на своей земле.
Пусть голова в петле,
Пусть суждено золе
Тихо на землю лечь…

Время рассудит нас.
Вот уж в который раз
Элли несет в Канзас
Маленький черный смерч.

Перевяжи эти дни тесемкой, вскрой, когда сделаешься стара: Калашник кормит блинами с семгой и пьет с тобой до шести утра; играет в мачо, горланит блюзы – Москва пустынна, луна полна (я всех их, собственно, и люблю за то, что все как один шпана: пусть образованна первоклассно и кашемировое пальто, - но приджазованна, громогласна и надирается как никто).

Кумир вернулся в свой Копенгаген, ехиден, стрижен и большеглаз; а ты тут слушаешь Нину Хаген и Диаманду еще Галас, читаешь Бродского, Йейтса, Йитса, днем эта книга, на вечер – та, и все надеешься просветлиться, да не выходит же ни черта – все смотришь в лица, в кого б залиться, сорваться, голову очертя.

Влюбиться – выдохнуть как-то злобу, что прет ноздрями, как у быка: одну отчаянную зазнобу – сто шуток, двадцать три кабака, - с крючка сорвали на днях; похоже, что крепко держат уже в горсти; а тот, кого ты забыть не можешь, ни «мсти», ни «выпусти», ни «прости» - живет, улыбчив, холен, рекламен и любит ту, что погорячей; благополучно забыв про пламень островитянских твоих очей.

Ты, в общем, целую пятилетку романов втиснула в этот год: так молодую легкоатлетку швыряет наземь в секунде от рекорда; встанешь, дадут таблетку, с ладоней смоешь холодный пот; теперь вот меряй шагами клетку своих раздумий, как крупный скот, мечись и громко реви в жилетку тому, кто верил в иной исход.

Да впрочем, что тебе: лет-то двадцать, в груди пожар, в голове фокстрот; Бог рад отечески издеваться, раз уж ты ждешь от Него острот; Он дал и страсти тебе, и мозга, и, в целом, зрелищ огреб сполна; пока, однако, ты только моська, что заливается на Слона; когда ты станешь не просто куклой, такой, подкованной прыткой вшой – тебя Он стащит с ладони смуглой и пообщается, как с большой.

Пока же прыгай, как первогодок, вся в черноземе и синяках: беги ловушек, сетей, разводок; все научились, ты всё никак; взрослей, читай золотые книжки, запоминай все, вяжи тесьмой; отрада – в каждом втором мальчишке, спасенье – только в тебе самой; не верь сомнениям беспричинным; брось проповедовать овощам; и не привязывайся к мужчинам, деньгам, иллюзиям и вещам.

Ты перестанешь жить спешно, тряско, поймешь, насколько была глуха; с тебя облезет вся эта краска, обложка, пестрая шелуха; ты сможешь сирых согреть и слабых; и, вместо модненькой чепухи -

Когда-нибудь в подворотне лабух споет романс на твои стихи.

Под праздник талая вода
Звенит прозрачными корнями,
И тонкий лед звенит краями,
Цепляясь в берег якорями
многопечальной гласной "А".

Он весь изрезан письменами,
Он дик и вечен как орнамент,
Он тих и вечен как санскрит.
Он на свету ещё искрит:
Апреля нищий алфавит,
Апреля тающее знамя.

А время ходит колесом,
И высекает разнотравье.
Оно таранит почву лбом,
И пробует её резцом,
И чернозём на пашне плавит.

Сто тысяч Азий слова "А".
- Водящий зверю в спину Ангел,
- Два блюдца рук Аквамарина
Над синькой залитою книгой,
- Апреля нищий календарь,
Где исчезают даты мира,
Вовнутрь рапахнутая даль,
Где вод весенняя эмаль
Полощется на дне потира
Сведенных судорогой пальцев.
Сто тысяч праздничных скитальцев,
Чьи растворенные тела
Вода свела и развела.

В ней прорастает света семя,
И полирует камня темя
Её холодная скула.

Её языческие гимны
Насвищет петушиный бог,
Её текучий, долгий слог
Переведут живые люди,


Покуда мертвых синий дом
Ещё покрыт плитою льдов,
Покуда не готовы судьи
Змею, кусающую хвост,
Рассечь.
И выпрямить как трость.

* * *