Моя комната теперь так пахнет - масляной краской, в сочетании с ярким освещением и тёплым воздухом, это - запах лета. Вот уже третье моё лето, вполне вероятно, пройдёт именно так, и это, пожалуй, то немногое, что обнадёживает.
Много рисования маслом, много прогулок, асечные разговоры по шесть часов подряд, окно, распахнутое настежь на всю ночь - способ пережить отвратительно жаркое время. Положительные моменты в оном.

Ты молчи-и-ишь, ты говоришь внутри головы, ты говоришь пальцами, от этого у тебя всё равно остаётся зыбкая память о молча-ании, о тяжёлой-тяжёлой голове.
Ты молчи-ишь, ты любишь музыку, ты мыслишь музыкой, твоё сердце бьётся при непосредственном участии музыки, но когда ты пытаешься разобрать музыку на звуки, ты видишь их - цвета. И в них - всё. Ты знаешь, как перекрасить сегодняшний воздух, чтобы мысли людей стали чище. Ты знаешь, как изменить цвет глаз, тональность кожи и оттенок походки той девушки, чтобы Первый Встречный полюбил её больше жизни (а Первый Встречный, как известно, парень с хорошим вкусом). Ты ешь мир глазами, ты употребляшь его, ты затаскиваешь его в голову через зрачок.
У тебя абсолютно предметное мышление - для тебя реально то, что ты видишь своими глазами, а если его ещё можно понюхать и потрогать - это и вовсе удивительно. Ты широко раскрытыми глазами впитываешь краски и формы мира, понимая, даже если у тебя есть фотоаппарат, - это невозможно сохранить и передать таким прекрасным, какое оно есть. Оно сиеминутно и только оно существует.
У тебя абсолютно абстрактное мышление - ты создаёшь иллюзорные пространства для себя и ещё нескольких человек, преимущественно по ночам, и веришь в них. Ты говоришь-говоришь-говоришь внутри головы, не замолкая ни на минуту с теми, кто заведомо не может тебя услышать сейчас. Тебе всё равно, ты не можешь не говорить.
Это всё слишком противоречиво, поэтому иногда тебе остаётся только одно.
И ты рисуешь.
Закрываясь в комнате, наедине с музыкой, теперь, наконец-то ты можешь всё. Ты достигаешь самодостаточности - и это состояние, а не качество - и тебе уже неважно, что ты не можешь перекрасить жару, что ты не можешь сократить расстояние даже зрительно, что ты не можешь пробить стекло, через которое, казалось бы, всё видно.
И услышав хриплый приказ откуда-то из глубины: "Рисуй кровью!", ты деловито осведомишься: "Какой группы?", чтобы, если вдруг вторая окажется подходящей, располосовать мастехином нерабочую руку.
В тот день, когда волосы покажутся тебе удобнее кистей, ты не пожалеешь и их.
Наверное, это одержимость.