А иногда бывает так, я непроизвольно действую и говорю так, что и не понятно, реальна ли эта жизнь. Мои жесты многозначительны, мои слова можно конспектировать и выдавать за реплики героини какого-то Автора.
Я чувствую эти моменты, и, кажется, знаю, что это значит. Остаётся только вычислить главных героев этой истории, но это не суть важно, я не играю, и не для них. Я просто на подхвате у Автора, бог из коробки. Призвание ничем не хуже прочих - должен же кто-то это делать?
Я говорю не на публику, я говорю, что думаю и делаю, что хочу, хоть и не знаю, зачем. Но есть стойкое ощущение, что в ближайших кустах сейчас сбликует объектив камеры, снимающее кино о Вас, где в эпизоде я роняю свою голову на Ваше плечо или пытаюсь Вас убить, что в сущности неважно.
Это становится понятно, когда мои слова становятся слишком красивы, но где-то в глубине я не могу избавиться от цинизма и некой жестокости. Я не придаю ничему из происходящего значения, но в голове сидит Критик и насмешничает.
А потом я, вероятно, чуть запоров красивое прощание, ухожу из зоны влияния, удивляюсь почти полному отсутствию душевных бурь, влезаю, как в шкуру, в жуткий домашний свитер, съедаю яблоко, выпиваю стакан минералки и сажусь писать этучёртову лабу, готовиться к этомучёртову коллоквиуму, читать этучёртову историю и ещё что-либо обещественно полезное. Занавес. Я тяжело сползаю с площади, занятой печатным текстом, и ухожу по своим делам и своим мечтам. Я в эпизоде.