ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР

Глава 1

Весь день у него в голове крутилась колыбельная - раздражающая припевка из тех, что никак не желают отвязаться и глумливо стоят за апсидами сознательного мышления, корча рожи разумному существу внутри.
Дождь в Испании пойдет, поле ровное польет. в жизни радость есть и грусть, Боль, веселье - ну и пусть: из испанских туч всегда на равнину льет вода. мир - пригожий и дурной, и нормальный, и чудной. Все меняется на свете: горы, долы, города, Замки, дамы, мамы, дети - только это не беда, Ведь окажется потом: все остались при своем И в Испании всегда на равнины льет вода. кто - безумец, кто - мудрец. тут и песенке конец - Ведь в Равнинии всегда с поля в тучи льет вода.
Стрелок знал, почему вспомнил эту колыбельную. Он снова и снова видел один и тот же сон: свою комнату в замке и мать - она пела ему эту песенку, а он, не улыбаясь, торжественный и серьезный, лежал в крохотной кроватке под многоцветным окном. Перед сном мать не пела ему - ведь все маленькие мальчики, рожденные для Высокого Слога, должны были встречаться с тьмой один на один, - зато пела, укладывая вздремнуть днем, и он помнил пасмурный серый свет дождливого дня, который красочными пятнами дробился на стеганом покрывале. Стрелок мог нашарить в памяти и прохладу комнаты, и сонное тепло одеял, и любовь к матери, и ее алые губы, и голос, и неотвязную мелодию короткой глупенькой песенки.
Теперь колыбельная вернулась. Доводя до бешенства, как потница, она вертелась в голове у шагающего стрелка, гоняясь за собственным хвостом. Вода кончилась, и стрелок понял: весьма вероятно, что он покойник. Ему никогда не приходило в голову, что дойдет до такого, и он испытывал сожаление. С полудня стрелок следил не столько за дорогой впереди, сколько за своими ногами. Здесь, в пустыне, даже бес-трава была чахлой, невысокой и желтой. Спекшаяся черствая земля местами разрушилась, превратившись попросту в твердые комья. С тех пор, как он покинул стоявшую на краю пустыни убогую землянку последнего поселенца, "и нормального, и чудного" молодого человека, прошло шестнадцать дней, и все же незаметно было, чтобы горы стали видны яснее. Стрелок помнил, что у парня был ворон, но вспомнить имя птицы не мог.
Он следил, как поднимаются и опускаются его ноги, слушая чепуховую песенку, которая звенела в голове, перевираясь и превращаясь в жалкую путаницу, и недоумевал, когда же упадет в первый раз. Падать не хотелось, пусть даже здесь никто не мог его увидеть. Это было вопросом гордости. Стрелок знает, что такое гордость, эта невидимая косточка, не дающая гнуть шею.
Неожиданно стрелок остановился и посмотрел вверх. От этого в голове у него загудело, а все тело на миг точно поплыло. На далеком горизонте дремали горы. Однако впереди было и нечто другое, куда более близкое. Возможно, в каких-нибудь пяти милях от него. Стрелок прищурился, вглядываясь, но глаза ему запорошило песком, а от яркого блеска они ослепли. Примерно часом позже он упал, ободрав ладони, и недоверчиво взглянул на крохотные бисеринки крови среди клочьев кожи. Кровь казалась ничуть не жиже, чем всегда, и как будто бы молчаливо заявляла о своей способности выжить и существовать независимо от него. Выглядела она почти такой же самодовольной, как и пустыня. Стрелок смахнул алые капли, испытывая к ним слепую ненависть. Самодовольной? Почему бы и нет? Кровь не испытывала жажды. Она всегда получала свое. Крови приносились жертвы. Кровавые жертвы. Все, что от нее требовалось, это течь... течь... течь.
Он взглянул на капли, приземлившиеся на спекшийся песок - они расплылись большими неровными пятнами и с жутковатой, неестественной стремительностью у него на глазах впитались в твердую землю. Как тебе это нравится, кровь? Что, забирает?
О Боже, да ты на последнем издыхании.
Стрелок поднялся, прижимая руки к груди, и у него вырвалось удивленное восклицание, заглушенный пылью хриплый вороний крик: то, что он недавно заметил, виднелось почти прямо перед ним. Это было какое-то строение. Нет; два. Их окружал поваленный штакетник. Дерево казалось старым, хрупким до бесплотности, как крылышки эльфа - древесина, взмахом волшебной палочки превращенная в песок. Одна из построек когда-то служила конюшней (отчетливые очертания не оставляли места сомнениям), вторая -жилым домом или же гостиницей. Постоялый двор на трассе рейсовых дилижансов. Грозивший рухнуть песчаный домик (ветер покрывал доски коркой песчинок до тех пор, пока дом не начал походить на замок из песка, который бьющееся о него в час отлива солнце закалило так, что он мог бы служить временным жилищем) отбрасывал скудную полоску тени, а в этой тени, привалившись к стене, кто-то сидел, и казалось, деревянный дом кренится под бременем его веса.
Стало быть, он. Наконец. Человек в черном.
Прижимая руки к груди, стрелок стоял, не отдавая себе отчета в напыщенности своей позы, и глядел во все глаза. Однако, вопреки его ожиданиям, вместо громадного, окрыляющего волнения (а может быть, страха, а может, благоговейного ужаса) не было ничего, кроме неясного, далекого чувства вины за ту неожиданную яростную ненависть, что несколькими секундами раньше всколыхнулась у него в крови, да нескончаемого хоровода песенки из детства:
...дождь в Испании пойдет...
Стрелок двинулся вперед, вытаскивая револьвер.
...поле ровное польет.
Последние четверть мили он проделал бегом, не пытаясь спрятаться -укрыться было негде. С ним наперегонки мчалась короткая тень. Стрелок не сознавал, что его лицо превратилось в серую, ухмыляющуюся смертную маску изнеможения; он видел только фигуру в тени. Лишь позже ему пришло в голову, что сидящий мог оказаться и мертвым.
Пинком проложив себе дорогу в покосившейся изгороди (та беззвучно, почти виновато, распалась надвое), стрелок с поднятым револьвером проскочил через погруженный в молчание, залитый ослепительным солнцем двор конюшни.
- Ты у меня на мушке! На мушке! На муш...
Фигура беспокойно пошевелилась и встала. Стрелок подумал: "Боже мой, да он сошел на нет, что с ним случилось?" Ведь человек в черном усох на добрых два фута, а волосы у него побелели.
Он остановился, лишившись дара речи; в голове немелодично звенело. Сердце колотилось с сумасшедшей быстротой, и он подумал: "Вот она, смерть моя, тут...”
Втянув в легкие раскаленный добела воздух, стрелок на мгновение поник головой. Когда он снова поднял ее, то увидел, что перед ним стоит не человек в черном, а какой-то мальчуган с добела выгоревшими на солнце волосами. Мальчик внимательно рассматривал стрелка, но в его взгляде, похоже, не было и намека на интерес. Стрелок тупо уставился на него, потом отрицательно покачал головой. Но мальчик пережил его отказ верить и оказался на прежнем месте - голубые джинсы с заплаткой на колене, простая коричневая рубашка из грубой ткани.
Стрелок снова помотал головой и, пригнув голову, не выпуская из руки револьвер, двинулся к конюшне. Думать он еще не мог. В голове плясали пылинки и рождалась невероятная, точно в барабан бухающая боль.
Внутри распираемой зноем конюшни было темно и тихо. Стрелок огляделся, оцепенело всматриваясь в окружающее огромными, блуждающими незрячими глазами. Пошатываясь, он развернулся на сто восемьдесят градусов и увидел мальчика - тот стоял в разрушенном дверном проеме, не сводя с него глаз. В голову, рассекая ее от виска до виска, деля мозг, точно апельсин, сонно вошел исполинский ланцет боли. Стрелок убрал револьвер в кобуру, покачнулся, выставил руки, будто отгоняя призраков, и упал ничком.
Когда стрелок очнулся, он лежал на спине, а под головой у него была охапка легкого, лишенного запаха сена. Перетащить стрелка мальчику оказалось не под силу, но устроил он его довольно удобно. Кроме того, стрелок ощущал приятную прохладу. Он опустил глаза, оглядывая себя, и увидел, что рубашка темна от влаги. Облизнувшись, он почувствовал вкус воды. И заморгал.
Мальчик сидел подле него на корточках. Увидев, что глаза стрелка открыты, он сунул руку куда-то за спину и протянул стрелку наполненную водой мятую жестянку. Стрелок трясущимися руками ухватил ее и позволил себе немного отпить. Когда первые несколько глотков оказались в животе, он выпил еще немного - всего ничего. Потом выплеснул остаток себе в лицо, потрясенно отфыркиваясь. Красивые губы мальчика изогнулись в едва заметной серьезной улыбке.
- Хотите поесть?
- Пока нет, - сказал стрелок. В голове после солнечного удара еще гнездилась тупая ноющая боль, а вода в животе никак не могла успокоиться, будто не знала, куда двинуться дальше. - Кто ты?
- Меня зовут Джон Чэмберс. Можете звать меня Джейк.
Стрелок сел, и в тот же миг рождающая дурноту ноющая боль стала резкой и безжалостной. Он подался вперед и проиграл краткое сражение с желудком.
- Тут есть еще, - сказал Джейк. Он взял жестянку и отправился вглубь конюшни. Остановившись, он обернулся и неуверенно улыбнулся стрелку. Тот кивнул, опустил голову и подпер ее руками. Мальчик был хорошо сложенным, пригожим, лет, наверное, девяти. На его лице лежала тень, но нынче тень была на всех лицах.
В глубине конюшни что-то странно, глухо загудело и заклокотало, и стрелок тревожно поднял голову, сделав движение к рукояткам револьверов. Звуки продолжались около пятнадцати секунд, потом прекратились. Вернулся мальчик с жестянкой - теперь уже полной.
Стрелок опять напился скупыми глотками, и на этот раз ему стало немного лучше. Головная боль утихала.
- Когда вы упали, я не знал, что с вами делать, - сказал Джейк. -Пару секунд мне думалось, что вы меня застрелите.
- Я принял тебя за другого.
- За священника?
Стрелок резко поднял голову.
- За какого священника?
Мальчик, легонько хмурясь, посмотрел на него.
- Тут был священник. Он ночевал во дворе. Я был там, в доме. Мне он не понравился, и я не стал выходить. Он пришел вечером и ушел на следующий день. Я бы и от вас спрятался, только я спал, когда вы пришли. - Он угрюмо посмотрел поверх головы стрелка. - Не люблю я людей. Вечно наебывают.
- Как выглядел этот священник?
Мальчик пожал плечами.
- Священник как священник. В черных шмотках. - Вроде рясы и капюшона?
- Ряса - это что?
- Такой балахон.
Мальчик кивнул.
- В балахоне и в капюшоне.
Стрелок склонился вперед, и что-то в его лице заставило мальчугана едва заметно отшатнуться.
- Давно это было?
- Я... Я...
Стрелок терпеливо сказал:
- Я не обижу тебя.
- Я не знаю. Я не умею запоминать время. Все дни одинаковые.
Стрелок в первый раз сознательно задумался о том, как мальчик попал сюда, в это окруженное со всех сторон целыми лигами сухой, губительной для человека пустыни, место. Впрочем, делать это своей заботой он не собирался - по крайней мере, пока что.
- Попробуй предположить. Давно?
- Нет. Недавно. Я и сам здесь недавно.
Нутро стрелка опять запылало. Он почти совсем твердой рукой схватил жестянку и напился. В голове снова зазвучал обрывок колыбельной, но на сей раз вместо лица матери он увидел обезображенное шрамом лицо Алисы, которая была его женщиной в ныне несуществующем поселке Талл.
- Недавно - это когда? Неделю назад? Две?
Мальчик рассеянно смотрел на него.
- Да.
- Что - да?
- Неделю назад. Или две. Я не выходил. Он даже не напился. Я подумал, может, это призрак священника. Я боялся. Я почти все время боюсь. - Лицо мальчугана задрожало, как хрусталь у грани последней, разрушительно-высокой ноты. - Он даже костер не раскладывал. Просто сидел здесь, и все. Я даже не знаю, ложился ли он спать.
Совсем рядом! Так близко к человеку в черном стрелок еще не бывал. Несмотря на крайнюю обезвоженность, ладони показались ему чуть влажными и скользкими.
- Есть сушеное мясо, - сказал мальчик.
- Хорошо. - Стрелок кивнул. - Годится.
Мальчик поднялся, чтобы сходить за мясом, коленки слабо хрустнули.
Великолепная прямая фигурка. Пустыня еще не иссушила его, не вытянула жизненные соки. Руки мальчугана были тонкими, но кожа, хоть и загорелая, не пересохла и не потрескалась. Крепкий парнишка, подумал стрелок. Он снова отпил из жестянки. Крепкий, и родом не из этих мест.
Джейк вернулся с чем-то, похожим на отдраенную солнцем доску для нарезки хлеба, где горкой лежало вяленое мясо. Оно оказалось жестким, жилистым и достаточно соленым, чтобы изъеденный изнутри язвами рот стрелка заныл. Стрелок ел и пил, покуда не почувствовал, что осоловел, и тогда опять улегся. Мальчик съел совсем немного.
Стрелок не переставал разглядывать парнишку, и мальчик тоже посмотрел на него.
- Откуда ты, Джейк? - наконец, спросил он.
- Не знаю. - Мальчик насупился. - Раньше знал. Когда попал сюда, знал, а теперь все стало таким неясным... как плохой сон, когда проснешься. Я видел уйму плохих снов.
- Тебя кто-нибудь привел?
- Нет, - сказал мальчик. - Просто я оказался здесь.
- В твоих словах нет никакого смысла, - решительно объявил стрелок. Совершенно неожиданно ему показалось, что мальчик готов вот-вот расплакаться.
- Ничего не поделаешь. Я оказался здесь, и все. А теперь вы уйдете, а я умру с голоду, потому что вы съели почти всю мою еду. Я сюда не просился. Мне тут не нравится. Тут страшно.
- Не надо так себя жалеть. Обойдись без этого.
- Я сюда не просился, - повторил мальчуган растерянно, но дерзко. Стрелок съел еще один кусок мяса, выжевывая из него соль и только потом глотая. Мальчик стал частью происходящего, и стрелок был убежден, что он сказал правду - он об этом не просил. Очень жаль. Сам стрелок... сам-то он просил. Вот только не просил, чтобы игра становилась настолько грязной. Он не просил позволения обратить свои револьверы против безоружного населения Талла; не напрашивался убивать Элли, чье лицо было отмечено странным сияющим шрамом; не просил, чтобы его ставили перед выбором между преступной безнравственностью и одержимостью своим долгом и странствием-поиском. Если за то, что дело приняло именно такой оборот, действительно отвечал человек в черном, значит, в своем отчаянии он принялся нажимать на тайные пружины не из лучших. Было нечестно вводить в игру наивных сторонних наблюдателей, заставляя их произносить с незнакомых подмостков непонятные им реплики. Элли, подумал он, Элли по крайней мере попала в этот мир дорогой собственных иллюзий. Но этот мальчишка... этот окаянный мальчишка...
- Расскажи мне то, что можешь вспомнить, - велел он Джейку.
- Совсем немножко. И, по-моему, оно больше не имеет смысла.
- Расскажи. Быть может, я сумею ухватить смысл.
- Был один дом... до этого дома. Дом с высокими потолками. Там было полно комнат, и пианино, и патио, откуда можно было глядеть на высоченные здания и на воду. В воде стояла статуя.
- Статуя в воде?
- Да. Дама в короне и с факелом.
- Ты что, сочиняешь?
- Наверное, - безнадежно откликнулся мальчик. - Там были такие штуки, чтоб ездить по улицам. Большие и маленькие. И желтые. Много желтых. Я в школу ходил, пешком. Вдоль улиц были бетонные дорожки. Витрины, чтобы в них смотреть, и еще статуи, одетые. Эти статуи продавали одежду. Я знаю, что это звучит безумно, но эти статуи продавали одежду.
Стрелок покачал головой и взглянул мальчику в лицо - не врет ли он. Мальчик не врал.
- Я ходил в школу, - твердо повторил мальчик. - И у меня была... эта... - Глаза у него закатились, а губы зашевелились, нащупывая слово. -...Такая коричневая... для книжек... сумка. Я брал с собой завтрак. И носил... - он опять зашевелил губами, мучительно подыскивая слово, -...галстук.
- Что?
- Не знаю. - Пальцы мальчика медленно, безотчетно шевельнулись у горла, будто зажимая что-то - у стрелка этот жест связывался с повешением. - Не знаю. Все это просто пропало. - И Джейк отвел глаза.
- Можно, я уложу тебя спать?
- Я не хочу спать.
- Я могу сделать так, что ты захочешь спать, и могу заставить тебя вспомнить.
Джейк с сомнением в голосе спросил:
- Как это?
- А вот.
Стрелок извлек из патронташа патрон и повертел в пальцах. Движение было ловким, проворным, мягким и текучим, как масло. Патрон играючи кувыркался с большого пальца на указательный, с указательного на средний, со среднего на безымянный, с безымянного на мизинец. Вдруг он исчез из вида, появился вновь, ненадолго застыл, как поплавок на воде, перевернулся. Патрон гулял по пальцам стрелка. Сами пальцы двигались, как занавеска из бусин на ветру. Мальчик внимательно смотрел; первоначальное недоверие сменилось явной радостью, затем - восхищением, упоением, и вот в лице мальчугана забрезжила немая пустота. Веки скользнули книзу, сомкнулись. Патрон плясал по руке. Джейк снова открыл глаза, еще на мгновение уловил на пальцах стрелка непрекращающийся танец, подобный танцу прозрачной воды в лесном ручье, и веки мальчика опять опустились. Стрелок продолжал играть патроном, но Джейк больше не открывал глаз. Мальчик дышал спокойно, с тупой размеренностью. Неужели и это входило в игру? Здесь была определенная прелесть, этакая логика, вроде кружевных фестонов, что окаймляют твердые синие пузыри со льдом. Ему послышался перезвон ветряных курантов, и стрелок, уже не в первый раз, различил пресный брезентовый вкус душевной болезни. Патрон, которым его пальцы манипулировали с таким неслыханным изяществом, внезапно обернулся нежитью, внушающим ужас следом чудовища. Уронив его в ладонь, стрелок сильно, до боли сжал кулак. В мире существовали такие вещи, как насилие. Насилие, убийство и отвратительные порядки, и все это творилось во благо, во благо, будь оно проклято, ради мифа, грааля, Башни. Ах, Башня - она стояла где-то, вознося к небесам свою грузную черную громаду, и в продраенных пустыней ушах стрелка зазвучал слабый, приятный перезвон ветряных курантов.
- Где ты? - спросил он.
Джейк Чэмберс спускается по лестнице со школьной сумкой. Там -"Природоведение", "Экономическая география", там блокнот, карандаш, завтрак, который кухарка матери, миссис Грета Шоу, приготовила ему в кухне из хрома и пластика, где вечно жужжит вентилятор, засасывая непривычные и потому неприятные запахи. В мешочке с завтраком - сэндвичи (один с арахисовым маслом и желе, другой - с болонской колбасой, салатом и луком), и четыре печенья. Нельзя сказать, что родители ненавидят Джейка, однако они как будто бы давно не замечают его. Сложив с себя полномочия, они перепоручили сына заботам миссис Греты Шоу, нянек, летом - гувернера, а в остальное время - Школы (Частной, Приличной и главное - Для Белых). Никто из этих людей никогда не претендовал на то, чтобы стать для Джейка чем-то большим, нежели просто лучший в своей области специалист. Никто не прижимал его к очень теплой груди, как обычно случается в исторических романах, которые читает мать и куда в поисках "горячих мест" совался и сам Джейк. "Истерические" романы, иногда называет их отец, а иногда -"лифораздирающие". Кто бы говорил, отзывается с равнодушной насмешкой мать за какой-то закрытой дверью, у которой подслушивает Джейк. Отец работает в Сети, и Джейк мог бы по голосу отличить его от всей тамошней рабочей группы. Наверное.
Джейк не знает, что ненавидит всех профессионалов, но на самом деле это так. Люди всегда повергали его в недоумение. Он любит лестницы и ни за что не станет пользоваться лифтом в своем доме. Мать Джейка, в худобе которой есть что-то манящее, часто ложится в постель с кем-нибудь из пресыщенных приятелей.
Теперь он на улице, Джейк Чэмберс на улице, "гранит мостовую". Он чистенький, хорошо воспитанный, миловидный, восприимчивый. У него нет друзей - только знакомые. Он никогда не давал себе труда задуматься над этим, но ему обидно. Он не знает или не понимает, что от долгого общения с профессионалами перенял множество их характерных черт. Миссис Грета Шоу весьма профессионально делает сэндвичи. Она делит их на четыре части и срезает с хлеба корку, так что когда Джейк ест на четвертом уроке в спортзале, вид у него такой, словно он должен бы быть на коктейле и держать в другой руке не спортивную повесть из школьной библиотеки, а бокал. Отец Джейка зарабатывает очень много денег, ведь он - мастер по "рубке", то есть умеет пустить по своей Сети более ударное шоу, чем показывает Сеть конкурентов. Отец выкуривает четыре пачки сигарет в день. Отец не кашляет, но у него жесткая усмешка, напоминающая нож для резки мяса, какие продают в супермаркетах.
Вниз по улице. Мать оставляет ему деньги на такси, но всякий раз, как нет дождя, Джейк идет пешком, размахивая сумкой - парнишка, который из-за светлых волос и голубых глаз выглядит очень американским. Девочки уже начали его замечать (с одобрения своих матерей), а он не робеет и не шарахается от них с пугливым высокомерием маленького мальчика. Он беседует с ними с безотчетным профессионализмом, озадачивая и отталкивая. Ему нравится география и послеполуденная игра в шары. Его отец - держатель акций компании, которая выпускает автоматы для расстановки кеглей, но кегельбан, который постоянно посещает Джейк, не пользуется продукцией фирмы его отца. Джейку кажется, что он не задумывался об этом, но он задумывался.
Шагая по улице, он минует магазин Брендайо, где стоят манекены в шубах, в эдвардианских шестипуговичных костюмах, а некоторые - ни в чем; есть и в "безбелье". Эти модели - эти манекены - безукоризненно профессиональны, а он терпеть не может профессионализм во всех его видах. Он еще слишком юн, чтобы научиться ненавидеть себя, но семя уже заронено; посажено в горькую расселину его сердца.
Он доходит до угла и стоит, сумка с книгами на боку. Мимо с ревом несется поток машин - рычащие автобусы, такси, фольксвагены, большой грузовик. Джейк - просто мальчик, но не среднестатистический, и он уголком глаза замечает мужчину, который убивает его. Это человек в черном; Джейк не видит его лица - только развевающийся балахон, простертые руки. Раскинув руки, не выпуская сумки, где лежит завтрак, в высшей степени профессионально приготовленный миссис Гретой Шоу, мальчик летит на мостовую. Короткий взгляд сквозь поляризованное стекло: полное ужаса лицо какого-то бизнесмена в темно-синей шляпе с залихватским перышком на тулье. У кромки противоположного тротуара издает пронзительный крик старуха - на ней черная шляпка с вуалью. В этой черной вуали нет ничего лихого; она похожа на траурную. Джейк не чувствует ничего, кроме удивления и обычной безудержной, бурной растерянности - что, вот так все и кончается? Он с маху приземляется на мостовую и смотрит на залитую асфальтом трещину примерно в двух дюймах от своих глаз. Сумка с книгами от удара вырывается у него из руки. Джейк задумывается, ободрал ли коленки, и тут по нему проезжает машина бизнесмена в синей шляпе с веселым ярким перышком. Это большой синий кадиллак семьдесят шестого года с шестнадцатидюймовыми колесами. Он почти одного цвета со шляпой бизнесмена. Кадиллак ломает Джейку спину, превращает в кашу живот, а изо рта мальчика, словно под высоким давлением, ударяет струя крови. Джейк поворачивает голову и видит мигающие габаритные огни кадиллака и дым, струйками рвущийся из-под затормозивших задних колес. Сумку с книгами машина тоже переехала, оставив на ней широкий черный след. Он поворачивает голову в другую сторону и видит большой желтый форд, который с визгом останавливается в нескольких дюймах от его тела. К нему торопливо приближается черный парень - тот, что торгует с тележки претцелями и содовой. Из носа, глаз, ушей, прямой кишки Джейка течет кровь. Гениталии расплющены. Он раздраженно думает:
Интересно, сильно я содрал коленки? Теперь к нему, выкрикивая что-то бессвязное, бежит водитель кадиллака. Где-то страшный, полный ледяного спокойствия голос - голос рока, смерти, судьбы - говорит: "Я священник. Позвольте пройти. Отпущение грехов...”
Джейк видит черный балахон и познает внезапный ужас. Это он, человек в черном. Мальчик из последних сил отворачивает лицо. Где-то радио играет мелодию рок-группы "Кисс". Он видит свою руку, волочащуюся по мостовой: маленькую, белую, красивой формы. Он никогда не грыз ногти.
Глядя на свою руку, Джейк умирает.
Стрелок сидел и хмуро размышлял. Он устал, все тело ныло и болело, а мысли приходили с досадной медлительностью. Напротив, сложив руки на коленях и все еще спокойно дыша, спал удивительный мальчишка. Свою историю он изложил не особенно эмоционально, хотя ближе к концу, когда дошло до "священника" и "отпущения грехов", его голос задрожал. Он, разумеется, не рассказывал стрелку о семье и своем ощущении растерянной раздвоенности, но это все равно просочилось настолько, что стали различимы очертания. Хотя в рассказе сильнее всего смущало не то, что большой город, описанный мальчиком, никогда не существовал (или, если уж на то пошло, существовал лишь в легенде о доисторических временах), это все-таки тревожило. Да и вся история рождала беспокойство. Стрелка пугал ее скрытый смысл.
- Джейк?
- Ммм-м?
- Ты хочешь помнить это, когда проснешься, или нет?
- Нет, - сразу же ответил мальчик. - Я истекал кровью.
- Хорошо. Сейчас ты заснешь, понятно? Давай-ка, откинься.
Джейк улегся - он казался маленьким, мирным и безобидным. В безобидность стрелок не верил. В мальчишке было что-то ужасное, от него так и разило предопределенностью. Это ощущение было не по душе стрелку, но мальчик ему нравился. Очень нравился.
- Джейк?
- Шшшшш. Я хочу спать.
- Да. А когда проснешься, ничего не будешь помнить.
- Ладно.
Стрелок ненадолго засмотрелся на него, вспоминая пору своего детства: обычно ему казалось, что все это происходило не с ним, а с кем-то другим, кто проскочил через некую полупроницаемую линзу и стал иным человеком, -но сейчас прошлое словно бы придвинулось мучительно близко. В конюшне постоялого двора было очень жарко, и стрелок бережно отпил еще немного воды. Он поднялся и пошел в глубину строения, задержавшись, чтобы заглянуть в стойло. В углу лежала небольшая охапка выгоревшего добела сена и аккуратно сложенный чепрак, но лошадьми не пахло. В конюшне вообще ничем не пахло. Солнце вытянуло все запахи без остатка. Воздух был безупречно нейтральным.
В глубине конюшни помещалась темная комнатушка, посреди которой стоял не тронутый ни ржавчиной, ни гнилью агрегат из нержавеющей стали, похожий на маслобойку. Слева из него выступала хромированная трубка, оканчивавшаяся над сделанным в полу стоком. Стрелку уже случалось видеть похожие насосы в других засушливых местах, но такой большой попался ему впервые. Он и представить себе не мог, какую толщу земли пришлось пробурить, чтобы наткнуться на вечно черную, таящуюся под поверхностью пустыни воду.
Почему, покидая постоялый двор, они не забрали насос?
Возможно, демоны.
Он внезапно вздрогнул, резко передернув спиной. На коже проступила и стала исчезать потница. Он подошел к выключателю и нажал на кнопку "ВКЛ". Агрегат загудел. Через каких-нибудь полминуты труба выплюнула струю чистой, прохладной воды, стекавшей в слив для повторной циркуляции. Прежде, чем насос в последний раз щелкнул и прекратил работу, из трубы вытекло, наверное, галлона три. Это была вещь, чуждая этим краям, как верная любовь, и все-таки реальная, как Страшный Суд - молчаливое напоминание о тех временах, когда мир еще не успел сдвинуться с места. Вероятно, насос работал на атомном блоке - электричества здесь не было на тысячи миль окрест, и даже сухие батареи давно разрядились. Стрелку это не понравилось.
Он вернулся обратно и опустился на пол конюшни рядом с подложившим под щеку ладонь мальчиком. Миловидный мальчонка. Стрелок опять попил воды и скрестил ноги, усевшись на индейский манер. Мальчик, как и тот парень-колонист, поселившийся на краю пустыни (у него еще была птица; Золтан, вдруг вспомнил он, птицу звали Золтан), потерял чувство времени, но то, что стрелок настигал человека в черном, сомнений не вызывало. Он в который раз задумался: уж не нарочно ли человек в черном позволяет ему догонять себя, нет ли у него на то своих причин? Возможно, стрелок играл ему на руку. Он попытался представить себе, каково будет оказаться лицом к лицу с человеком в черном, и не смог.
Ему было очень жарко, но тошнота прошла. В голове опять зазвучала колыбельная, но теперь он подумал не о матери, а о Корте - о Корте, чье лицо украшала мережка шрамов, оставленных кирпичами, пулями и всевозможными тупыми орудиями. Боевых шрамов. Интересно, подумал стрелок, была ли у Корта когда-нибудь любовь под стать этим монументальным шрамам? Сомнительно. Он подумал об Эйлин и о Мартене, чародее-недоучке.
Стрелок был не из тех, кто живет прошлым: от превращения в лишенное воображения создание, в тупого олуха, его спасало лишь туманное понимание будущего да эмоциональная натура. Потому-то его так изумило теперешнее течение своих мыслей. Каждое имя вызывало из памяти другие - Катберт, Пол, старина Джонас и Сьюзан, прелестная девушка у окна.
Тапер из Талла (тоже мертвый; в Талле все мертвы, погибли от его руки) любил старые песни. Стрелок немелодично замурлыкал себе под нос: любовь, любовь беспечная, Смотри, что ты наделала.
И смущенно рассмеялся. Я последний из зеленого, окрашенного в теплые тона мира. Но, несмотря на ностальгию, жалости к себе он не испытывал. Мир безжалостно сдвинулся с места, но ноги стрелка пока что были крепкими и сильными, а человек в черном оказывался все ближе. Стрелок начал клевать носом и уснул.
Когда он проснулся, было почти темно, а мальчик исчез.
Поднявшись (он услышал, как хрустнули суставы), стрелок пошел к дверям конюшни. В темноте на крыльце гостиницы плясал огонек. Он направился туда. В охристом свете заката по земле за ним тянулась длинная черная тень.
Джейк сидел возле керосиновой лампы.
- В бочке был керосин, - сказал он, - но я побоялся зажигать лампу в доме. Все такое сухое...
- Ты поступил совершенно правильно. - Стрелок опустился рядом с ним, бездумно глядя на облако копившейся годами пыли, поднятой его седалищем. Пламя керосиновой лампы отбрасывало на лицо мальчика нежные тени. Стрелок вытащил кисет и свернул самокрутку.
- Надо поговорить, - сказал он.
Джейк кивнул.
- Наверное, ты понимаешь, что я гонюсь за тем человеком, которого ты видел.
- Ты собираешься убить его?
- Не знаю. Я должен заставить его кое-что мне рассказать. Может быть, придется заставить его кой-куда меня отвести.
- Куда?
- Отыскать башню, - сказал стрелок. Он придержал самокрутку над трубкой лампы и затянулся; поднявшийся ночной ветерок подхватил и унес дым. Джейк наблюдал. Лицо его не выражало ни страха, ни любопытства, ни, разумеется, энтузиазма.
- Поэтому завтра я двинусь дальше, - сказал стрелок. - Тебе придется пойти со мной. Сколько мяса осталось?
- Только горсть.
- Кукуруза?
- Немножко.
Стрелок кивнул.
- Здесь есть погреб?
- Да. - Джейк посмотрел на него. Расширившиеся зрачки мальчугана стали огромными, хрупкими. - Потяните за кольцо в полу, только я вниз не ходил. Боялся, что стремянка сломается и я не сумею выбраться обратно. И потом, там плохо пахнет. Здесь это вообще единственное место, где хоть чем-то пахнет.
- Мы встанем пораньше и посмотрим, нет ли там внизу чего-нибудь, что стоило бы прихватить. А потом по-быстрому смоемся.
- Ладно. - Мальчик помолчал и потом сказал: - Я рад, что не убил вас, пока вы спали. У меня были вилы, и я подумал, не отправить ли вас на тот свет. Но не стал, а теперь мне не нужно будет бояться заснуть.
- А чего бы тебе бояться?
Мальчик зловеще посмотрел на него.
- Привидений. Или что он вернется.
- Человек в черном, - произнес стрелок. Это не был вопрос.
- Да. Он плохой человек?
- Это зависит от того, как смотреть на вещи, - рассеянно отозвался стрелок. Он поднялся и выкинул самокрутку на спекшийся песок. - Я буду спать.
Мальчик робко смотрел на него.
- Можно мне спать в конюшне вместе с вами?
- Конечно.
Стоя на ступеньках, стрелок закинул голову и поглядел на небо. Мальчик присоединился к нему. Вверху горел Марс, и Полярная звезда уже взошла. Стрелку почудилось, что, если он закроет глаза, то сумеет услышать хриплое чириканье первых весенних пискунов, почувствовать запах молодой зелени - почти летний запах лужаек корта после первой стрижки (и, может быть, расслышать ленивые щелчки крокетных молотков: это благородные дамы из Восточного Крыла, облаченные в одни лишь сорочки - ведь сумерки, мерцая, медленно сгущаются в ночную тьму, - вышли поиграть на Пойнтс), сможет почти наяву увидеть, как из проема в живой изгороди появляется Эйлин...
Столько думать о прошлом было на него не похоже.
Он обернулся и взял лампу.
- Айда спать, - сказал он.
И они вместе перешли через двор к конюшне.
На следующее утро стрелок обследовал погреб.
Джейк был прав; пахло там отвратительно. В погребе стоял сырой болотистый запах - после начисто лишенных всяких запахов пустыни и конюшни стрелка затошнило, слегка закружилась голова. Погреб пропах обреченными на вечное гниение капустой, репой и картошкой с длинными незрячими глазками. Впрочем, приставная лестница казалась вполне крепкой, и он осторожно спустился вниз, на земляной пол.
Потолочные балки едва не задевали за голову. Здесь, внизу, еще жили пауки с рябыми серыми брюшками, такие крупные, что делалось не по себе. Многие мутировали. У некоторых были глаза на стебельках, у некоторых - не меньше шестнадцати ног.
Стрелок огляделся и подождал, пока глаза привыкнут к темноте.
- Вы в порядке? - нервно крикнул вниз Джейк.
- Да. - Он сосредоточенно вгляделся в угол. - Тут какие-то консервы. Погоди-ка.
Он осторожно прошел в угол, пригибая голову. Там стояла старая коробка, один бок которой был отогнут книзу. Консервы оказались овощными -зеленые бобы, желтые бобы... и три жестянки солонины.
Стрелок нагреб полную охапку и вернулся к стремянке. Взобравшись до середины лестницы, он передал банки Джейку, опустившемуся на колени, чтобы принять груз, а сам вернулся за другими.
Стоны у основания стен он услышал во время третьей ходки.
Он обернулся, взглянул и его обдало неким призрачным ужасом. Чувство было томительным и в то же время отталкивающим, словно секс в воде - одно тонуло в другом.
Фундамент слагался из огромных блоков песчаника - когда постоялый двор только построили, они, вероятно, были уложены ровно, но теперь перекосились, выступая под самыми нелепыми и неожиданными углами, отчего стена выглядела так, будто была исчерчена странным иероглифическим орнаментом. Из места слияния двух таких скрытых трещин бежала тонкая струйка песка, словно что-то, пыхтя и хлюпая, с отчаянной энергией прокапывалось сквозь каменную кладку с той стороны.
Стоны звучали то громче, то тише, набирая силу, и вот уже весь погреб заполнился этими звуками - непонятным шумом раздирающей боли и страшных усилий.
- Вылезайте! - завопил Джейк. - Господи Исусе, мистер, вылезайте!
- Уходи, - спокойно сказал стрелок.
- Вылезайте! - снова взвизгнул Джейк.
Стрелок не отвечал. Правой рукой он потянул из кобуры револьвер. Теперь в стене было отверстие - дыра величиной с монету. Сквозь завесу собственного ужаса он расслышал топот ног Джейка, когда мальчик кинулся наутек. Потом песок перестал сыпаться. Стоны прекратились, но было слышно мерное, тяжелое, утомленное дыхание.
- Кто ты? - спросил стрелок.
И не получил ответа.
Наполнив свой голос давнишним громом приказа, Роланд Высоким Слогом вопросил:
- Кто ты, Демон? Говори, коль должен говорить. Отпущенный мне срок краток и руки мои теряют терпение.
- Иди медленно, - проговорил из стены тягучий, густой голос. Призрачный ужас стрелка усилился и стал почти осязаем. Голос принадлежал Алисе, той женщине, у которой он жил в поселке Талл. Но Алиса была мертва - стрелок воочию видел, как она упала с пулевым отверстием между глаз. Ему померещилось, будто перед глазами, отмечая спуск на глубину, поплыли морские сажени. - Мимо Свалки иди медленно, стрелок. Пока ты путешествуешь с мальчиком, человек в черном путешествует с твоей душой в кармане.
- О чем ты? Говори!
Но дыхание прекратилось.
На мгновение стрелок прирос к месту, но тут один из громадных пауков упал ему на руку и, лихорадочно перебирая лапами, побежал к плечу. Непроизвольно охнув, он смел тварь с рукава и стронулся с места -неохотно, но обычай был строгим, нерушимым. От мертвеца - мертвечина, как гласило старинное присловье; лишь остов может говорить. Подойдя к отверстию, он сильно ударил по нему кулаком. Песчаник легко крошился по краям, и, попросту напружинив мускулы, стрелок проткнул стену.
И коснулся чего-то твердого, шишковатого, с бугорками и впадинами. Он вытащил это. У него в руке была сгнившая у дальнего сочленения челюсть. Косо, в разные стороны торчали зубы.
- Ладно, - негромко обронил он, грубо впихнул кость в задний карман и, неловко держа оставшиеся банки, стал подниматься по лестнице. Люк он оставил открытым. Солнце заберется туда и убьет пауков.
Съежившегося от страха Джейка он нашел на растрескавшейся и развалившейся комьями песчаной корке на полдороге к конюшне. Увидев стрелка, мальчик пронзительно закричал, сделал назад шаг, другой, и с плачем побежал к нему.
- Я думал, оно вас поймало, поймало, я думал...
- Не поймало. - Стрелок прижал мальчугана к себе, чувствуя на груди его горячую мордашку и сухие ладошки. Тут-то и возникла его глубокая привязанность к парнишке, которая, конечно же, с самого начала должна была входить в планы человека в черном - но это пришло стрелку в голову много позже.
- Это был демон, да? - Голос мальчика звучал заглушенно.
- Да. Говорящий демон. Нам больше не придется возвращаться туда. Пошли.
Они пошли в конюшню, и стрелок сделал из чепрака, под которым спал, грубый бугристый узел - чепрак был жарким и колючим, но ничего другого не было. Потом сходил к колонке и наполнил бурдюки водой.
- Понесешь бурдюк, - сказал стрелок. - Положишь его на плечи, так, как факиры носят змей. Ясно?
- Да. - Мальчик посмотрел на него с обожанием и взвалил бурдюк на плечи.
- Не слишком тяжело?
- Нет. Нормально.
- Скажи честно, сейчас. Если получишь солнечный удар, нести тебя я не смогу.
- Не получу. Все будет нормально.
Стрелок кивнул.
- Мы идем в горы, да?
Стрелок кивнул.
- Да.
Они вышли из конюшни на неизменный гнетущий солнцепек. Джейк, достававший головой стрелку до локтя, шагал справа и чуть впереди; замотанные сыромятными шнурками концы бурдюка с водой свисали чуть ли не ниже колен. Два других бурдюка стрелок крест-накрест забросил за плечи, а подмышкой нес увязанную в попону провизию, придерживая сверток левой рукой.
Они вышли из дальних ворот постоялого двора и вновь отыскали расплывшиеся, затертые колеи почтовой дороги. Спустя, возможно, четверть часа Джейк повернулся и помахал домам. На исполинских просторах пустыни оба строения словно бы съежились.
- До свиданья! - крикнул Джейк. - До свиданья!
Они пустились в путь. Почтовый тракт поднялся на застывший продолговатый песчаный пригорок, и когда стрелок огляделся, то не увидел постоялого двора. Вокруг опять была пустыня, и только она.
С тех пор, как они покинули постоялый двор, прошло три дня, и очертания гор стали обманчиво четкими. Уже можно было разглядеть, как поднимается, превращаясь в предгорье, пустыня, и первые голые склоны, и прорывавшуюся в угрюмом торжестве эрозии сквозь верхний слой почвы каменистую коренную породу. Еще дальше вновь начинался короткий отлогий спуск, и стрелок впервые за много месяцев, а может быть, и лет увидел зелень - настоящую живую зелень. Трава, карликовые ели, возможно, даже ивы - все они питались сбегавшими с дальних склонов талыми водами. Далее во владение вновь вступали камни, во всем своем циклопическом великолепии россыпью взбиравшиеся к ослепительным снежным шапкам. Поодаль, слева, открывалась дорога к вздымавшимся на дальнем краю огромной расселины изъеденным солнцем и ветрами меньшим утесам из песчаника, столовым горам и сопкам. Этот овраг почти беспрерывно скрывала от глаз пелена дождей. По вечерам, перед тем, как уснуть, Джейк непременно проводил пару минут, завороженно наблюдая, как в ясном, прозрачном вечернем воздухе фехтуют пугающие слепящие молнии, белые и лиловые.
Мальчик оказался хорошим ходоком. Он не только был выносливым и упорным, но, более того, словно бы сопротивлялся изнурению, обнаруживая запасы спокойной, натренированной воли, чему стрелок полностью отдавал должное. Он мало говорил и не задавал вопросов, даже о челюсти, которую стрелок без конца вертел в руках во время вечернего перекура. Стрелок уловил, что его общество чрезвычайно льстит мальчику, возможно, даже приводит парнишку в восторг, и встревожился. Мальчугана поставили у него на дороге (пока ты путешествуешь с мальчиком, человек в черном путешествует с твоей душой в кармане), и тот факт, что задерживаться из-за Джейка не приходилось, лишь обнаруживал новые зловещие возможности.
Через одинаковые промежутки им попадались оставленные человеком в черном кострища правильной формы, и стрелку казалось, что теперь они намного свежее. На третью ночь он уверился, что где-то на первом взбухшем склоне предгорья видит далекую искру очередного бивачного костра.
На четвертый день пути, около двух часов, Джейк зашатался и чуть не упал.
- Сядь, - сказал стрелок.
- Нет, я в порядке.
- Садись.
Мальчик послушно сел. Стрелок присел рядом, так, чтобы Джейк оказался в его тени.
- Пей.
- Я же не должен, пока...
- Пей.
Мальчик отпил - три глотка. Намочив хвостик чепрака, который был уже не таким тяжелым, стрелок приложил влажную ткань к горячечно-сухим запястьям и воспаленному лбу Джейка.
- Отныне мы каждый день в это время будем делать привал. На пятнадцать минут. Спать хочешь?
- Нет. - Мальчик пристыженно посмотрел на него. Стрелок ответил ласковым взглядом, рассеянно вытащил из патронташа пулю и принялся перекатывать ее между пальцами. Мальчик зачарованно следил за ней.
- Ловко, - сказал он.
Стрелок кивнул.
- Ну так. - Он замолчал. - Я рассказывал, что, когда мне было столько же, сколько тебе сейчас, я жил в большом городе, обнесенном стеной? Мальчик сонно помотал головой.
- Ну да. И был там один злодей...
- Священник?
- Нет, - сказал стрелок, - но теперь я думаю, что между ними существует какая-то связь. Возможно даже, они сводные братья. Мартен был колдуном... как Мерлин. А что, Джейк, там, откуда ты попал сюда, рассказывают про Мерлина?
- Про Мерлина, и про Артура, и про рыцарей Круглого стола, - сонно проговорил Джейк.
Стрелка так и передернуло.
- Да, - сказал он. - Я был очень молод...
Но мальчик спал - сидя, аккуратно сложив руки на коленях.
- Когда я щелкну пальцами, ты проснешься. Ты почувствуешь себя отдохнувшим и посвежевшим. Понимаешь?
- Да.
- Ну, тогда ложись.
Вынув из кисета табак и бумагу, стрелок свернул папиросу. Чего-то не хватало. С присущим ему усердием и тщательностью он стал искать и обнаружил пропажу. Не хватало раздражающего ощущения спешки, чувства, что в любой момент можешь отстать, что след затеряется и останется лишь обрывок шнура. Теперь все это прошло. Стрелок постепенно убеждался в том, что человек в черном хочет, чтобы его догнали.
Что же последует дальше?
Вопрос был слишком туманным, чтобы заинтересовать стрелка. Вот у Катберта он вызвал бы интерес, и весьма живой, но Катберт погиб, а сам стрелок мог идти вперед лишь известным ему путем.
Он курил, смотрел на мальчика и снова вернулся мыслями к Катберту, который вечно смеялся - он и на смерть пошел, смеясь, - и к Корту, который не смеялся никогда, и к Мартену, который иногда улыбался - слабой, неприятной немой улыбкой, в которой крылось некое тревожащее мерцание... так глаз медленно раскрывается в темноте, обнаруживая под веками кровь. И, конечно же, был еще сокол. Сокола звали Давид - в честь легендарного юноши с пращой. Стрелок был совершенно уверен, что Давид не знал ничего, кроме жажды убивать, рвать, раздирать, жажды наводить ужас. Как и сам стрелок. Давид не был дилетантом - он играл центральным нападающим.
Впрочем, возможно, в неком конечном счете сокол Давид был ближе к Мартену, чем к кому-либо другому... и, возможно, мать стрелка, Габриэль, это знала.
Стрелку показалось, будто желудок болезненно подкатывает к сердцу, однако его лицо не изменилось. Глядя, как дым от самокрутки поднимается в горячий воздух пустыни и исчезает, он мысленно возвращался в прошлое.

Глава 2

Небо было белым, совершенно белым, и в воздухе пахло дождем, а еще, сильно и приятно, - живой изгородью и растущей зеленью. Весна была в разгаре.
Давид сидел у Катберта на руке - маленькая машина разрушения с яркими золотистыми глазами, без причины сердито сверкавшими на окружающий мир. Прикрепленная к путам на его ножках сыромятная привязь была небрежной петлей накинута на руку Катберта.
В стороне от мальчиков стоял Корт - безмолвная фигура в заплатанных кожаных штанах и зеленой хлопковой рубашке, высоко подпоясанной старым, широким пехотным ремнем. Зелень рубашки сливалась с зеленью живой изгороди и неровным дерном Бэк-Кортс, где на Пойнтс еще не начинали играть дамы.
- Готовься, - прошептал Роланд Катберту.
- Мы готовы, - самоуверенно сказал Катберт. - Правда, Дэви?
Они изъяснялись низким слогом, на языке и судомоек, и сквайров; день, когда им разрешат говорить в присутствии остальных на своем языке, был еще далек.
- Отличный день для охоты. Чувствуешь, пахнет дождем? Это...
Корт вдруг обеими руками поднял клетку; боковая стенка упала и открылась. Голубка вылетела и взмыла вверх - стремясь в небо, она быстро, порывисто била крыльями. Катберт дернул за привязь, но опоздал; сокол уже поднялся в воздух, и взлетел он неуклюже. Быстрым рывком крыльев птица выправилась и с быстротой пули взмыла вверх, обгоняя голубку по вертикали. Корт небрежно подошел к тому месту, где стояли мальчики, размахнулся и огромным корявым кулаком ударил Катберта в ухо. Мальчик упал, не издав ни звука, хотя губы его искривились, обнажив десны. Из уха на сочную зеленую траву медленно потекла струйка крови.
- Ты запоздал, - сказал Корт.
Катберт с трудом поднимался на ноги.
- Прости, Корт. Я просто...
Корт снова размахнулся, и Катберт опять упал. На этот раз кровь потекла быстрее.
- Изъясняйся Высоким Слогом, - негромко велел учитель. В скучном голосе слышалась пьяная хрипотца. - Кайся на языке цивилизации, за которую отдали жизнь люди, с коими тебе никогда не сравниться, червь.
Катберт снова поднимался на ноги. В глазах стояли блестящие слезы, но губы были крепко сжаты в яркую, полную ненависти линию и не дрожали.
- Я скорблю, - проговорил он, задыхаясь от сдерживаемых чувств. - Я позабыл лик своего отца, чьи револьверы питаю надежду когда-нибудь носить. - То-то, отродье, - сказал Корт. - Подумай, что ты сделал не так, и подкрепи свои размышления голодом. Никакого ужина. Никакого завтрака.
- Смотрите! - выкрикнул Роланд. Он показал наверх.
Сокол, набрав высоту, очутился выше парящей голубки. На миг неподвижно распластав в тихом весеннем воздухе взъерошенные мускулистые крылья, он стал планировать. Потом, сложив крылья, камнем упал вниз. Птицы соединились, и Роланду на секунду представилось, будто он видит в воздухе кровь... но это, вероятно, были лишь его фантазии. Сокол издал короткий, пронзительный торжествующий крик. Трепеща крыльями, вздрагивая, голубка упала на землю, и Роланд побежал к добыче, бросив Корта и присмиревшего Катберта.
Приземлившийся рядом со своей жертвой сокол удовлетворенно рвал ее пухлую белую грудку. Несколько перышек, качаясь, плыли по воздуху к земле. - Давид! - завопил мальчик и кинул соколу лежавший у него в мешке кусок крольчатины. Поймав мясо на лету, сокол проглотил его, запрокинув голову - по горлу и спинке прошла судорога - и Роланд попытался вновь взять птицу на привязь.
Круто и словно бы рассеянно обернувшись, сокол оставил на руке Роланда глубокую рваную рану. И вернулся к своей трапезе.
Охнув, Роланд опять сделал из привязи петлю, но теперь подставил под нырнувший книзу, чтобы полоснуть, клюв Давида кожаную рукавицу. Он дал соколу еще один кусок мяса и надел на птицу клобучок. Давид послушно взобрался к мальчику на запястье.
Роланд с соколом на руке гордо выпрямился.
- А это еще что? - спросил Корт, указывая на глубоко рассеченную руку Роланда, с которой капала кровь. Затаив дыхание и сжав зубы, чтобы не вскрикнуть даже ненароком, мальчик стал, готовый получить затрещину, однако Корт не ударил его.
- Он клюнул меня, - сказал Роланд.
- Ты его разозлил, - откликнулся Корт. - Сокол не боится тебя, мальчик, и никогда не будет бояться. Сокол - стрелок Господа.
Роланд лишь посмотрел на Корта. Мальчик не был одарен богатым воображением и, если в намерения Корта входило намекнуть на некую мораль, то для Роланда она пропала даром: мальчик был достаточно прагматичен для того, чтобы посчитать это заявление одной из немногих глупостей, слышанных им за свою жизнь от Корта.
Подошедший сзади Катберт показал Корту язык, держась в безопасности, со стороны незрячего глаза учителя. Роланд не улыбнулся, но кивнул.
- Теперь идите, - сказал Корт, забирая сокола. Он ткнул пальцем в Катберта: - А ты помни, что должен подумать, червь. И попоститься. Нынче вечером и завтра утром.
- Да, - проговорил Катберт, высокопарно и по всем правилам. -Благодарю за поучительный день.
- Уроки не проходят для тебя даром, - откликнулся Корт, - однако твой язык имеет скверную привычку высовываться из дурацкого рта, стоит учителю отвернуться. Быть может, настанет день, когда оба вы узнаете каждый свое место. - Он опять отвесил Катберту солидный тумак между глаз, довольно сильно, и Роланд услышал тупой, глухой звук: так стукает молоток, когда поваренок вставляет кран в пивной бочонок. Катберт отлетел назад и упал на лужайку. В первый момент его взгляд затуманился, стал незрячим, потом прояснился, и парнишка с нескрываемой ненавистью уставился на Корта, обжигая учителя глазами, из самой середки которых выглядывала яркая, как кровь голубки, досада.
Кивнув, Катберт раздвинул губы в жестокой издевательской улыбке, какой Роланд никогда не видел.
- Тогда у тебя есть надежда, - сказал Корт. - Как почувствуешь себя в силах, приходи за мной, червь.
- Как ты узнал? - процедил Катберт сквозь зубы.
Корт обернулся к Роланду так быстро, что тот чуть было не отступил на шаг - а тогда на траве, расцвечивая молодую зелень своей кровью, оказались бы оба мальчика.
- Увидел отражение в глазах этого червяка, - сказал он. - Запомни это, Катберт. Последний на сегодня урок.
Катберт с прежней пугающей улыбкой кивнул.
- Я скорблю, - начал он. - Я позабыл лик...
- Кончай пороть чушь, - сказал Корт, теряя интерес. Он повернулся к Роланду. - А теперь марш. Оба. Если я еще немного погляжу на ваши тупые физиономии, червяки, то выблюю все свои кишки.
- Пошли, - сказал Роланд.
Катберт потряс головой, чтобы в ней прояснилось, и поднялся. Корт уже спускался с холма, широко шагая кривыми коренастыми ногами. Он казался могучим и, непонятно почему, доисторическим. На склоне горбушкой маячило выбритое поседевшее местечко у него на темени.
- Я убью этого сукина сына, - проговорил Катберт, продолжая улыбаться. На лбу у него таинственным образом вздувалось крупное гусиное яйцо, лиловое и шишковатое.
- Не ты и не я, - откликнулся Роланд, внезапно просияв ухмылкой. -Можешь поужинать со мной в западной кухне. Повар нам чего-нибудь даст.
- Он скажет Корту.
- Он с Кортом дружбу не водит, - возразил Роланд и пожал плечами. -Но даже если скажет, так что?
Катберт ухмыльнулся в ответ.
- Конечно. Верно. Мне всегда хотелось узнать, как выглядит мир, когда твоя голова стоит задом наперед и вверх тормашками.
Отбрасывая в ясном, белом весеннем свете тени, мальчики двинулись по зеленым лужайкам в обратный путь.
Повара из западного крыла звали Хэкс. В испещренном оставленными снедью пятнами белом облачении он выглядел огромным, а кожа этого человека цветом походила на сырую нефть - из предков Хэкса четверть были чернокожими, четверть - желтыми, четверть происходили с почти забытых ныне (мир сдвинулся с места) Южных островов, и четверть - Бог весть откуда. В огромных домашних туфлях с загнутыми носами он шаркал по трем заполненным горячим, влажным паром комнатам с высокими потолками, точно пущенный малой скоростью трактор. Хэкс относился к тем редким взрослым, кто прекрасно общается с маленькими детьми, беспристрастно оделяя любовью их всех -любовью не сахаринной, но деловитой, которой иногда не обойтись без краткого объятия, как завершению крупной сделки - без рукопожатия. Он любил даже начавших Обучение мальчуганов, хоть эти ребята и отличались от прочих детей (не всегда заметно и в чем-то опасно; не так, как взрослые -скорее, так, как если бы они были обычными детьми, которых легко коснулось своим крылом безумие), и Катберт не был первым из учеников Корта, кого повар кормил тайком. В эту минуту Хэкс стоял перед одним из шести оставшихся от всего скарба электроприборов - огромной, неправильной формы печью. Кухня была его личным владением, он стоял и смотрел, как мальчишки, не жуя, заглатывают выданные им мясные объедки с подливкой. Впереди, сзади, со всех сторон в пенящемся влажном воздухе, гремя кастрюлями, помешивая тушеное мясо, стремительно сновали кухонные мальчики, поварята и прочая мелкая сошка, а в нижнем ярусе гнули спину над картошкой и овощами. В тускло освещенной нише кладовки поломойка с бледным, одутловатым, жалким лицом и подхваченными тряпицей волосами шлепала по полу мокрой шваброй.
В кухню в сопровождении человека из Стражи влетел поваренок.
- Хэкс, тут по твою душу.
- Ладно. - Хэкс кивнул Стражу, и тот кивнул в ответ. - Эй, ребята, -сказал повар, - подите к Мэгги, она вам даст пирога. А потом брысь.
Они кивнули и отправились к Мэгги, которая подала им на обеденных тарелках огромные клинья пирога... но опасливо, словно мальчики были дикими псами и могли укусить.
- Айда на лестницу, съедим там, - предложил Катберт.
- Давай.
Усевшись за громадными колоннами из покрытого испариной камня, где их не было видно из кухни, они жадно, руками, сожрали пирог. Только через несколько секунд мальчики заметили тени, упавшие на закругление дальней стены широкой лестницы. Роланд схватил Катберта за руку.
- Пошли, - сказал он. - Кто-то идет.
Катберт поднял голову. Его лицо в пятнах ягодного сока было удивленным.
Но тени остановились, по-прежнему вне поля зрения. Это был Хэкс с человеком из Стражи. Мальчики остались сидеть, где сидели. Если бы теперь они тронулись с места, их могли бы услышать.
- ...добрый человек, - говорил Страж.
- В Фарсоне?
- За две недели, - отозвался Страж. - Может быть, за три. Тебе придется отправиться с нами. На товарной пристани грузят корабль... -Последние слова заглушил особенно громкий лязг горшков и кастрюль и град свистков в адрес уронившего их незадачливого кухонного мальчишки; потом ребята услышали, как Страж закончил: - ...отравленное мясо.
- Рискованно.
- Спрашивай не о том, что может сделать для тебя добрый человек... -начал Страж.
- ...но о том, что ты можешь сделать для него, - вздохнул Хэкс. -Солдат, не спрашивай.
- Ты знаешь, что это могло бы означать, - спокойно откликнулся Страж. - Да. И знаю свой долг перед ним; нет нужды читать мне наставления. Я привязан к нему не меньше твоего.
- Хорошо. Мясо будет помечено для краткосрочного хранения у тебя на ледниках. Однако придется поспешить. Ты должен это понять.
- В Фарсоне есть дети? - печально спросил повар. Собственно, это не был вопрос.
- Везде дети, - мягко сказал Страж. - О детях-то мы - он - и печемся. - Отравленное мясо. Экий странный способ заботиться о детях. - Хэкс испустил тяжелый свистящий вздох. - Они оцепенеют от ужаса, схватятся за животики, станут плакать и звать маму? Небось, так и будет.
- Это будет все равно, что уснуть, - сказал Страж, но в его голосе было слишком много уверенной рассудительности.
- Конечно, - откликнулся Хэкс и захохотал.
- Ты сам сказал "солдат, не спрашивай". Тебе сильно по душе видеть детей под властью револьвера, в то время как они могли бы оказаться под защитой того, кто и льва заставляет лежать рядом с ягненком?
Хэкс не отвечал.
- Через двадцать минут я заступаю на дежурство, - продолжал Страж, и его голос снова звучал спокойно. - Дай-ка мне баранью лопатку, а я пощиплю одну из твоих девчонок, пусть себе хихикает. Когда я уйду...
- От моей баранинки колик в животе у тебя не будет, Робсон.
- Ты не... - Но тени скользнули прочь, и голоса стихли.
Я мог бы убить их, подумал оцепеневший, захваченный происходящим Роланд. Убить обоих, ножом, перерезать им глотки, словно боровам. Он поглядел на свои руки, украшенные теперь помимо оставленной дневными уроками грязи пятнами подливки и ягодного сока.
- Роланд.
Он посмотрел на Катберта. Мальчики обменялись в ароматной полутьме долгим взглядом, и к горлу Роланда подступил вкус теплого отчаяния. Чувство, которое он испытывал, можно было бы сравнить со своего рода смертью - это было нечто столь же жестокое и не оставляющее надежд, как гибель голубки в белом небе над игровым полем. "Хэкс, - недоуменно подумал мальчик. - Хэкс, который тогда прикладывал мне к ноге примочку? Хэкс?" Тут сознание Роланда словно защелкнулось, отсекая мысли на эту тему.
Даже в забавном, умном лице Катберта он не увидел ничего - совсем ничего. Глаза Катберта поскучнели в предвидении судьбы Хэкса. В глазах Катберта все уже совершилось. Повар накормил их, они пошли на лестницу поесть, и тут Хэкс увел Стража по имени Робсон на изменнический tete-a-tete в неудачный уголок кухни. Вот и все. В глазах Катберта Роланд увидел, что за свою измену Хэкс умрет - так, как умирает гадюка во рву. И только. Больше ничего.
Это были глаза стрелка.
Отец Роланда только что вернулся с нагорья. Среди портьер и декоративного шифона главной залы для приемов, куда мальчугана стали допускать лишь с недавних пор в знак того, что он стал учеником, Роланд-старший выглядел неуместно. Черные штаны из грубой бумажной ткани, синяя рабочая рубаха, небрежно переброшенный через плечо пропыленный и прорванный в одном месте до подкладки плащ - фигура отца дисгармонировала с элегантностью покоев. Он был отчаянно худ, и, когда сверху вниз поглядел на сына, густые, похожие на велосипедный руль усы под носом словно бы потянули голову книзу. Перекрещенные на бедрах револьверы висели под идеальным для рук углом. Потертые рукояти из сандала в томном свете покоев казались вялыми и сонными.
- Главный повар, - тихо сказал отец. - Представь себе! Взорванные в горах у станции снабжения рельсы. Мертвый склад в Хендриксоне. И, возможно, даже... да ты представь! Представь!
Он повнимательнее присмотрелся к сыну.
- Это терзает тебя.
- Как сокол, - сказал Роланд. - Терзает. - И засмеялся - скорее, из-за поразительной уместности образа, нежели от того, что уловил в ситуации какой-то просвет.
Отец улыбнулся.
- Да, - сказал Роланд. - Наверное, это... это терзает меня.
- С тобой был Катберт, - сказал отец. - К этому времени он уже наверняка все рассказал отцу.
- Да.
- Он кормил вас обоих, когда Корт...
- Да.
- А Катберт? Как думаешь, его это мучает?
- Не знаю. - Такой путь сравнений очень мало его интересовал. Мальчика не заботило то, как его чувства сравнивают с чувствами других.
- Ты терзаешься оттого, что чувствуешь себя убийцей?
Роланд нехотя пожал плечами, сразу же ощутив недовольство от такого зондирования своих побуждений.
- И все-таки ты рассказал. Почему?
Глаза мальчика расширились.
- Как же я мог промолчать? Измена...
Отец коротко махнул рукой.
- Коль скоро ты сделал это ради какой-нибудь дешевки вроде идеек из школьных книжек, ты поступил недостойно. Я предпочел бы увидеть отравленным весь Фарсон.
- Нет! - с силой вырвалось у мальчика. - Я хотел убить его... их обоих! Обманщики! Предатели! Они...
- Ну-ну, говори.
- Они обидели меня, - с вызовом закончил Роланд. - Что-то сделали со мной. Что-то изменили. Я хотел убить их за это.
Отец кивнул.
- Достойно. Не нравственно, но не тебе быть нравственным. По сути дела... - Он глянул на сына. - Морали всегда будут тебе не по зубам. Ты не такой смышленый, как Катберт или парнишка Уилера. Это сделает тебя грозным.
Мальчик, до этого пребывавший в нетерпении, и обрадовался, и встревожился.
- Его...
- Повесят.
Мальчик кивнул.
- Я хочу посмотреть на это.
Роланд-старший закинул голову и оглушительно захохотал.
- Не таким грозным, как я думал... а может, попросту глупцом. - Он вдруг закрыл рот. Вылетевшая вперед подобно стреле молнии рука больно ухватила мальчика повыше локтя. Парнишка скривился, но не дрогнул. Отец не сводил с него испытующего взгляда, и мальчик ответил на него, хотя это было труднее, чем надеть клобучок на сокола.
- Хорошо, - сказал отец и резко повернулся, чтобы уйти.
- Отец?
- Что?
- Ты знаешь, о ком они говорили? Знаешь, кто такой добрый человек?
Отец снова обернулся и задумчиво посмотрел на него.
- Да. Думаю, что знаю.
- Если бы ты поймал его, - проговорил Роланд в своей обычной манере -задумчиво, почти так, как если бы делал тяжелую работу, - кроме Повара, больше никого не пришлось бы... вздергивать...
Отец скупо улыбнулся.
- Какое-то время, возможно, нет. Но в итоге всегда приходится кого-нибудь "вздернуть", как ты оригинально выразился. Люди просто напрашиваются на это. Рано или поздно, если перебежчик не объявляется, люди его создают.
- Да, - отозвался Роланд, мгновенно схватывая мысль, которая уже не ускользала из его памяти никогда. - Но если ты поймаешь его...
- Нет, - решительно сказал отец.
- Почему?
Мгновение казалось, что отец вот-вот объяснит, почему, но он сдержался и промолчал.
- Я думаю, на данный момент мы уже достаточно наговорились. Оставь меня.
Роланду хотелось сказать, чтобы отец не забыл о своем обещании, когда Хэксу придет время шагнуть в люк, но мальчик чувствовал его настроения. Он подумал, что отцу хочется предаться плотским утехам, и быстро закрыл дверь. Он знал, что отец занимается этим... этим делом вместе с матерью, и был достаточно просвещен относительно того, в чем состояло действо, но картинка, неизменно возникавшая у Роланда в голове вместе с этими мыслями, заставляла мальчика испытывать чувство неловкости и в то же время -странной вины. Через несколько лет Сьюзан расскажет ему историю Эдипа, и он усвоит ее, погрузившись в спокойную задумчивость и размышляя о непонятном кровавом треугольнике, образованном его отцом, матерью и Мартеном... известным в некоторых краях как добрый человек. Или о прямоугольнике, буде желание прибавить и себя.
- Спокойной ночи, отец, - сказал Роланд.
- Спокойной ночи, сын, - рассеянно отозвался отец, принимаясь расстегивать рубашку. В его представлении мальчик уже ушел. Яблочко от яблоньки.
Виселичный Холм находился на Фарсонской дороге, что заключало в себе тонкую поэзию - Катберт бы оценил это, но Роланд нет. Зато он по достоинству оценил взбиравшийся в ослепительно голубое небо великолепно зловещий эшафот, черный угловатый силуэт, нависавший над проезжей дорогой. Обоих мальчиков отпустили с Утренних Упражнений - шевеля губами и время от времени кивая, Корт медленно, с трудом прочел записки от их отцов. Когда с обеими записками было покончено, он поглядел на сине-лиловое рассветное небо и снова кивнул.
- Обождите здесь, - сказал он и пошел к покосившейся каменной хижине, служившей ему домом. Он вернулся с ломтем грубого, пресного хлеба, разломил его пополам и вручил каждому по половинке.
- Когда все кончится, каждый из вас положит это ему под башмаки. Помните: сделать как велено, не то узнаете, где раки зимуют.
Они не понимали, пока на спине принадлежавшего Катберту мерина не приехали на место казни. Мальчики явились первыми, за четыре часа до повешения, опередив всех прочих на добрых два часа, и на пустынном Виселичном Холме не было никого, кроме грачей да воронов. Птицы были повсюду и, разумеется, все - черные. Они шумно устраивались на якоре смерти - жесткой, выдававшейся над люком перекладине. Они расселись в ряд на краю помоста, толкались, стремясь занять место на ступенях.
- Их потом оставляют, - пробормотал Катберт. - Птицам.
- Айда наверх, - сказал Роланд.
Катберт взглянул на приятеля: во взгляде читалось что-то вроде ужаса. - Ты что, думаешь...
Роланд оборвал его движением руки.
- Времени еще завались. Никто не приедет.
- Ну ладно.
Они медленно зашагали в сторону виселицы, и возмущенно сорвавшиеся с места птицы с карканьем закружили над землей, будто орава сердитых крестьян, согнанных с земли. На фоне чистого, зажженного зарей неба они казались плоскими и черными.