Итак.
Новый: 2006 год
Мне: 14 лет 10 дней
Я слушаю: Ночных Снайперов
Я смотрю: в данный момент "Три плюс два"
Я читаю: "Пушкин в портретах"
Я пишу: 35 главу "Седьмого неба"
Я дружу: прежде всего - с Ташей
Я влюблена: в Кролика
Мои достоинства: научилась связно писать
Мои недостатки: лень, нестарательность. Люблю читать глянцевые журналы.
Чего я хочу в новом году: мира во всем мире, Кубок УЕФА для "Зенита" и четверку по алгебре.
Чего я не хочу в новом году: ссориться с кем-либо

Всех с Новым годом!

Давно я компиляциями не занималась...

Отметили мы, значит, день рожденья.
Сходили в кино на четвертого Гарри Поттера. Ничего так, все под впечатлением, кроме Янки, которая книжку не читала и ничего не поняла. Торта поели, "Турецкий гамбит" посмотрели... Еще чего-то поделали...
И все. День рожденья окончательно и бесповоротно прошел. Скоро Новый год, но и он бытро пройдет. Черт возьми, как летит время...

25 декабря.
Восход:
8.59
Заход:
16.00
Долгота дня:
7:01

31 декабря.
Восход:
8.59
Заход:
16.05
Долгота дня:
7:06

Мы на пять минут приблизились к лету!

Обложки

22 декабря.
Восход солнца:
8.58
Заход солнца:
15.58
Долгота дня:
7: 00

25 декабря.
Восход:
8.59
Заход:
16.00
Долгота дня:
7:01

Это первый маленький шаг к белым ночам....

Ну что, вот он и наступил... Мне стукнуло 14 лет, поздравьте меня!

Седьмое небо

34. Вставная. Старый дневник

Итак, мне удалось раздобыть продолжение Санькиной "исповеди".
Оно записано в старом школьном дневнике. Когда-то этот дневник он купил перед поступлением в восьмой класс в турецком лицее. А потом оказалось, что в лицее выдают особые дневники, лицейские. Потом, уже на втором курсе, он уехал на съемки очередного сериала. Завезли их в какую-то глушь, и в перерывах между съемками он читал. А чистый дневник завалялся у него между книгами. Он его нашел и, видимо, от нечего делать, стал продолжать свою историю со свойственным ему злым юмором.
На обложке написано - все той же черной ручкой, тем же кривоватым мальчишечьим почерком "Александр И. Рыбаков". Ниже строчкой "Игоревич".
Открываем. Перелистываем.
На первых страницах - две цитаты из повести "Бабушкин внук и его братья". Просто так? Или своеобразный эпиграф?

"Жизнь шла обыкновенно. Включишь телевизор — там пальба, взрывы и кандидаты в депутаты, которые поливают друг друга, а от себя обещают народу райскую жизнь. Впрочем, народ назывался уже не “народ”, а “электорат”. (Отец сказал, что так ему и надо.) А мы, школьники, назывались уже не “ ребята”, не “подростки”, а “тинэйджеры”. Вот так! Бабушку от этих слов просто коробило.
Андрей Андреич на уроках физкультуры бодро командовал:
— Тинэйджеры! В обход по залу шагом марш! Вы должны расти бодрой и сильной сменой нашему славному электорату!.. Птахин! Если мы на данном уроке не придем с тобой к консенсусу, твой рейтинг в моих глазах упадет окончательно..."

"Я пошел на кухню, включил телевизор. Передавали “Новости”. Все как всегда. Федеральные войска подвергались обстрелам двадцать три раза. Трое убитых, пятеро раненых. У какого-то здания взорвали очередное зарядное устройство... Упал еще один вертолет МИ-8... “Неизвестные” самолеты обстреляли мирное село, командование заявляет, что ему ничего про это не ведомо... Вырезали русскую семью. Вырезали чеченскую семью. Опять же — неизвестные... Террорист с двумя гранатами ворвался в детский сад, шесть детей ранено, трое погибли...
“Такие же, как Николка Стебельков? У них волосы тоже пахли сухой травой?”
— Завершает наш выпуск спортивная информация...
Завершается выпуск, завершается день. Взрослые дяди провели его лихо, поразвлекались как умели. Тети тоже. Сенсация дня: молодая женщина, чтобы отомстить подвыпившему мужу, утопила в пруду трех своих детей. Старшему было три года. Врачи говорят: совершенно нормальная... Конечно, нормальная! Все нормальные...
А что на другом канале? Хрюша!
— Спокойной ночи, девочки и мальчики!
Баю-бай, должны все дети
Крепко спать.
Баю-баю, завтра будет
День опять...
Будет, будет. Сколько еще девочек и мальчиков постреляют, утопят и взорвут? И старших братьев. Баю-бай...
— Алик! В холодильнике банка с молоком. Ты, наверно, голодный...
“Пейте, дети, молоко — будете здоровы... Ешьте шоколад “Милки Вэй”! В нем столько коровьего молока, что он, того и гляди, замычит!” Помычим, девочки и мальчики? М-му-у...”
Ешьте, дети, карамель “Чупа-чупс” и никого не бойтесь. Дяди и тети — они же нормальные. Только немножко озверелые..."


«…Тогда я утопился. Мне было немногим меньше пятнадцати, а я уже мечтал умереть. Я больной? Да, конечно...
Меня откачали. Вытащили и отвезли в больницу. Я не приходил в сознание. Мне все мерещились Камины глаза - темно-карие, такие живые... Какое счастье, что я не видел его мертвым! А потом мне вдруг примерещился голос отца. "А у меня, знаешь, сын умер". И чей-то незнакомый, но противный "А он у тебя был?" - "Оказывается, был..."
Пришел в себя уже в больнице. Очнулся - мама родная! - все мои родственники, включая отца и маму, (и Олега Трубецкого) толпились вокруг меня. Это, я вам скажу, зрелище не для слабонервных. А я же был слабонервный. У меня постоянно случались истерики.
Я начал кричать на отца, кидаться в него всем, что под руку попадется. Орал, что я его сын, и меня нельзя выгонять на улицу, как собаку, и что он обо мне вспоминает, только когда я попадаюсь ему на глаза, и что я не могу прожить жизнь так, чтобы никогда с ним не встречаться, и ему придется с этим смириться. Ну, и всякую такую чушь. Ну, и под конец коронное: "Мой папа был летчик-испытатель", - хрипло так, громко и несколько раз. "Да, летчик-испытатель! И погиб над льдами Северного Ледовитого океана! А ты не имеешь ко мне ни малейшего отношения!"
В конце концов, медицина опомнилась – пришла медсестра и вколола мне какую-то гадость, от которой я надолго отрубился.
Когда я очнулся, родственничков как ветром сдуло. Остались только мама, Олег Валентинович и… отец тоже не убрался. Сил орать у меня уже не было, поэтому я без разговоров запустил в него тяжелыми наручными часами. До сих пор не знаю, отчего они остановились – от воды или от удара о стенку – он, скотина, увернулся. Почему-то это его не остановило – он подошел ко мне с явным намерением извиниться (наверняка Олег В. надоумил!) Подошел ко мне, присел рядом и начал говорить.
- Саша, прости меня, пожалуйста, я…
Я бы простил его за одно только слово: «сынок». Но он его так и не произнес.
Поэтому я снова без разговоров засандалил ему по носу так, что он отлетел, и сказал свою вторую коронную фразу:
- Предохраняться надо было!
Действительно, я ж не виноват, что тогда контрацепцию еще не изобрели! И что одна дура вовремя аборт не сделала.
О.В. подошел к отцу и что-то ему сказал – явно посоветовал убраться с моих глаз. Правильно, Санька Рыбаков в гневе – это пострашнее цунами.
Потом О.В. начал о чем-то говорить с мамой, и я – в который уже раз – подумал «Как было бы здорово, если бы они вдруг поженились!» Думаю, мама тоже была бы рада, но она не во вкусе О.В. Ему рыжие нравятся, как его жена и Люська Берестова. Впрочем, Берестовой тоже с ним подольше побыть не удалось – он стерв не любит. (Все я о нем знаю. Я видел, как он обожал свою жену. Он любит похожих на нее). Жалко. С таким отцом, как он, я был бы счастлив и избалован. Ужас, был бы похож на младшего Михлинского, Вадима. Хороший человек, но воспитание у него… Эх, не будем о грустном. Если я когда-нибудь женюсь на Натали, мы с ним породнимся. Не хочу жениться. Стоп, меня заносит.
В общем, О.В. присел ко мне на кровать.
- Ну что вы устраиваете истерики? Вы же взрослый человек, ведите себя адекватно возрасту.
Он был строг, но у него – у единственного из всех – было в глазах понимание.
- Почему мне не дали умереть спокойно?
- Раз не дали, значит, не надо. Не все дела земные вы переделали. Если бы надо было, Господь бы дал вам умереть.
- Что за чушь! Во-первых, Бога нету. А во-вторых, самоубийство – смертный грех.
Меня смешило то, что он обращался ко мне на «вы» - он, который знал меня с пеленочного возраста!
- Вы же сами себе противоречите. Хотите, я вам докажу, что Бог есть?
- Не надо! – Но он держал меня за руку, и я еще раньше схватился за нее инстинктивно, как утопающий за соломинку. Я уже не мог ему противиться.
- Вы же знаете, какие у меня были отношения с моим отцом.
- Знаю.
- Валентин был сложным человеком. И лет в шестнадцать у нас с ним была сильная ссора, я хотел быть священником – была у меня такая навязчивая идея. Он же убеждал меня, что я рожден для сцены. Мы разругались – он, разумеется, был прав, - и с тех пор мы почти не общались. Когда мне было чуть побольше двадцати, он украл у меня единственного близкого мне человека. Вашего отца.
Олег говорил не для меня, он повторял то, чем, очевидно, мучился пятнадцать лет, что не выходило у него из головы. Он просто озвучивал все эти горькие размышления передо мной.
Я знал всю эту историю, но знал по слухам, по обрывкам разговоров, по легендам, витавшим в воздухе. Историю об отношениях треугольника «мой отец-Олег-его отец» знали все, кому не лень, но не из первых рук. Сейчас же мне представилась возможность узнать ее непосредственно от участника событий. Я постараюсь воспроизвести ее по памяти, потом, может, вставлю в мемуары.
- Я старался не видеться с ними обоими, потому что видеть их вместе было невыносимо. Я отчаянно желал отцу смерти… Однажды я застал их, и мне было так больно… Я в тот же день уехал – это было в начале октября. Вернулся в декабре, и на следующий же день Валентин пришел ко мне. Он просил прощения. Сказал, что был у врача – он смертельно болен, - и ему не пережить этой зимы. Обещал переписать завещание – все в мою пользу, если я прощу его. Он хотел последние месяцы своей жизни прожить без камня на сердце, прощенным. Он просил отпущения грехов… Я же был неумолим, я не простил его, я его выгнал, вытолкал на лестницу, сказав, что мне ничего от него не нужно, и что я его ненавижу. И что нам с мамой ничего от него не надо, и чтобы он убирался из нашей жизни… Мы жили тогда вдвоем с мамой в малюсенькой квартирке – мы жили там с тех пор, как он нас бросил. Мама уже тогда была больна, ты помнишь, она последние пять лет не вставала с постели…
Я кивнул. Я помнил его маму, которая к концу жизнь сошла с ума и принимала меня за моего отца: «Игорь, Игорек, здравствуй, мальчик мой», а О.В. – за Валентина Трубецкого, своего мужа. Она еще все время у него спрашивала: «А где Леша, где Лешенька?», и не слышала его объяснений, что Леша – это он сам.
Ужас.
- Меньше чем через два месяца Валентин умер. Он не пережил той зимы и умер виноватым передо мной – он так думал. Ты же знаешь, у него было больное сердце…
- Да, я знаю, он умер от инфаркта.
- Нет. Его убили.
- Что? – Я никогда не слышал об этом.
- Он был отравлен каким-то препаратом, который был ему противопоказан. В тот день он был у кого-то в гостях, и ему в еду или в питье подлили раствор. Официальная версия – инфаркт. Мне одному врачи сказали правду.
- Но вы знаете, кто это сделал?
- Я не искал преступника. Сначала я был просто в шоке, потом мне было не до того – я пытался спасти вашего отца. Он сам был почти не живой, не пришел даже на похороны. Знаешь, именно в день похорон он узнал, что… что вы скоро появитесь на свет.
- Да? – Это многое объясняло. – Я родился двадцать пятого июля… Значит… конец ноября… Олег Валентинович, скажите мне честно, откуда я взялся? С чего я вдруг взялся, если мой отец любил Валентина Трубецкого?
- Александр… Поймите, это…
- Я все пойму, я взрослый! Я уже взрослый!.. Кстати, у вас нет сигарет? – О.В. протянул мне пачку и зажигалку. Я улегся поудобнее на подушки и закурил. Сигареты у него были дорогие и вкусные.
- Зря вы сейчас курите. У вас легкие раздражены грязной водой. Вы хоть знаете, сколько времени вас откачивали?
- Сколько?
- Четыре часа.
- Черт подери, целых четыре часа я мог умереть, но почему-то выжил… - Это было полной показухой, умирать мне уже расхотелось. – Так откуда же я взялся?
- Понимаете… ваши родители… это были отношения на одну ночь. Если бы не ваше появление на свет, они бы и не вспомнили бы об этом.
- Загул, короче говоря, - отрезал я. – Это я знаю. Неужели отец изменил Трубецкому?
- Насколько я знаю… Александр, ну зачем вам это знать?
- Надо.
- Насколько я знаю, они поссорились. Ваш отец ушел и встретил вашу мать. Я не знаю где, в ресторане каком-то или на танцах, я не помню.
- А безопасного секса в СССР не было… - протянул я. – Скучно и неромантично. То ли дело – папа-летчик… Просто и понятно… А может, это мой отец убил Трубецкого? Ему же досталась квартира.
- Нет, что ты. Они не виделись в тот день. К тому же, Игорь очень любил Валентина. И скорее всего, любит до сих пор.
- А вы… А вас… Он разве…
- Зачем я вам все это рассказал… - задумчиво сказал Олег. – Зря. Нечего вам рассуждать о чужих жизнях. Рано еще.
Тут вошла мама и две тетки в белых халатах. Они о чем-то переговаривались, а та, что была пониже ростом, подошла и сделала мне укол.
Я снова провалился во тьму, но перед этим я услышал тихий шепот Олега:
- Если бы ты был моим сыном, я не дал бы тебя в обиду. Никому. С тобой бы ничего не случилось. Никогда.
От ощущения моей собственной мысли, облаченной в мягкую тьму его голоса, мне стало тепло и спокойно.
Я потерял сознание, чувствуя, что по-прежнему сжимаю его руку в своей.

Та гадость, что мне вкололи, действовала плохо. Я очнулся, но размыкать глаза или двигаться мне не хотелось. Я лежал, но в то же время двигался. Меня несли на носилках.
- Ты уверена, что это необходимо? – обеспокоенный голос О.В.
- Врач так сказала. – Мама. – Хуже-то не будет.
- А зачем приходила милиция?
- Да убили какого-то черномазого у нас во дворе. Понятия не имею, какое Саша имел ко всему этому отношение.
- А что милиционер сказал?
- Сказал, что Саша его знает. Мать этого… еще заходила, книжку отдала.
- Какую книжку?
- Да Саша дал ему почитать. Не помню какую…
- А ты заметила, какие у него стали глаза?
- Какие?
- Блеск пропал. Огоньки. Глаза у него теперь грустные и потухшие.
- Вечно ты фантазируешь…
Тут я снова заснул.
Очнулся уже в какой-то другой больнице, в узенькой одиночной палате. (Позже я узнал, что это отец и О.В. выбили для меня отдельную, это очень дорого).
- Я где?
Мать засуетилась.
- Сыночка, понимаешь, это ненадолго, на несколько дней всего…
- Где я?
- Ты в больнице.
- В какой?
- Понимаешь, врач сказала, что так надо, это ненадолго…
- В психушке, что ли? – догадался я. – Класс. А где же доктор Стравинский? Олег Валентинович, вы за него, что ли? – В одном из «Мастер и Маргаритовских» спектаклей он играл Понтия Пилата, а Стравинский был на Пилата похож.
В общем, меня в этой психушке оставили на три дня. Будто бы из-за того, что я самоубийца. Мама принесла мне туда книжки – Есенина, Пастернака и заброшенную мною «Над пропастью во ржи».
Я хотел куда-нибудь выкинуть эту проклятую книгу, но из нее выпала сложенная вчетверо записка.
Я выдохнул и развернул ее. Глянул на подпись – широкими кривыми буквами там было написано «Кама». Он сам так себя звал, это не было обидным прозвищем.
Я улегся поудобнее. Сердце бешено стучало. Там было написано криво, со множеством ошибок, но я понял.
«Я знаю, что мне осталось недолго. Они уже ждут у подъезда, а один шатается по лестничной площадке. А если я не выйду из дома, они придут сюда. У них наверняка есть отмычки.
Мне надо было бежать – а я не подумал, и расплачиваюсь теперь жизнью. Моя жизнь ничего не стоит, но если ты хотя бы раз вспомнишь обо мне что-нибудь хорошее, она станет дороже в сто раз. Только не плачь, пожалуйста, мужчины не плачут.
Мне очень жаль оставлять тебя, нам надо было о стольком поговорить, столько сказать друг другу… У меня есть очень маленький шанс остаться в живых, но если ты получил эту записку, значит, шанс мне не выпал. Книгу тебе обязательно передадут, я говорил маме и отцу, что это ты мне ее одолжил. Я прочитал. Холден Колфильд похож на тебя. Он мне очень понравился, так же, как ты.
Мы с тобой никогда не увидимся. Поэтому я могу тебе сейчас написать чистую правду. Это самая чистая правда в моей жизни. Я хотел бы быть с тобой вместе всегда, всю жизнь.
Впрочем, так и случилось. Моя жизнь неожиданно кончилась. Когда меня будут убивать, я буду думать о тебе. Даже в самую последнюю секунду.
Помни все, о чем мы говорили. Это все, что тебе от меня осталось. Прости.
Кама».
Я зажмурился, чтобы не заплакать. Мне виделись его глаза и слышался его голос.
«Прости. Кама».
Я отомщу, Кама, я отомщу, клянусь. Вот только выберу нужные стихи.

Выбрать эти стихи мне помог О.В. В тот вечер, перед тем, как меня выписали, он пришел ко мне. Принес яблоко. Я начал его грызть.
- Олег Валентинович, а вы так и не узнали, кто убил вашего отца?
- Господи, зачем я вам это рассказал?... Узнал.
- Кто? – Я чуть не подавился яблоком.
- Я не могу вам этого сказать.
- Почему?
- Я обещал молчать.
- Но ведь он же убийца! Его не посадили?
- Нет. Я пообещал ему молчать. Отец все равно бы долго не прожил, а ломать жизнь человеку…
- Вы очень странный человек… - протянул я, хотя если бы кто-нибудь отравил моего отца, я бы ему только спасибо сказал.
Он аккуратно взял лежавшую на тумбочке записку.
- Можно посмотреть?
- Ни за что! Положите немедленно.
Он положил. Открыл книгу.
- Вы тоже любите Пастернака?
- Да. Почитайте мне что-нибудь.
- Во всём мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте. – Начал он.
- До сущности прошедших дней,
До их причины,
До оснований, до корней,
До сердцевины.
Всё время схватывая нить
Судеб, событий,
Жить, думать, чувствовать, любить,
Свершать открытья.
О, если бы я только мог
Хотя отчасти,
Я написал бы восемь строк
О свойствах страсти.
О беззаконьях, о грехах,
Бегах, погонях,
Нечаянностях впопыхах,
Локтях, ладонях.
Я вывел бы её закон,
Её начало,
И повторял её имён
Инициалы.
Я б разбивал стихи, как сад.
Всей дрожью жилок
Цвели бы липы в нём подряд,
Гуськом, в затылок,
В стихи б я внёс дыханье роз,
Дыханье мяты,
Луга, осоку, сенокос,
Грозы раскаты.
Так некогда Шопен вложил
Живое чудо
Фольварков, парков, рощ, могил
В свои этюды.
Достигнутого торжества
Игра и мука.
Натянутая тетива
Тугого лука.
Он читал так, что казалось – никто и никогда до него не читал этих стихов, и они могут звучать только так, только произнесенные его голосом…
- Еще…
- Засыпет снег дороги,
Завалит скаты крыш.
Пойду размять я ноги:
За дверью ты стоишь.
Одна в пальто осеннем,
Без шляпы, без калош,
Ты борешься с волненьем
И мокрый снег жуешь.
Деревья и ограды
Уходят вдаль, во мглу.
Одна средь снегопада,
Стоишь ты на снегу.
Течет вода с косынки
За рукава в обшлаг,
И каплями росинки
Сверкают в волосах.
И прядью белокурой
Озарены: лицо,
Косынка и фигура
И это пальтецо.
Снег на ресницах влажен,
В твоих глазах тоска,
И весь твой облик слажен
Из одного куска.
Как будто бы железом,
Обмокнутым в сурьму,
Тебя вели нарезом
По сердцу моему.
И в нем навек засело
Смиренье этих черт,
И оттого нет дела,
Что свет жестокосерд.
И оттого двоится
Вся эта ночь в снегу,
И провести границы
Меж нас я не могу.
Но кто мы и откуда,
Когда от всех тех лет
Остались пересуды,
А нас на свете нет?..
Это было посвящение его жене, он читал это, и перед глазами было видение… Она была единственной женщиной, про которую он стал бы читать стихи. Рыжая девушка в оранжевом платье со свадебной фотографии…
- Еще…
- Гул затих. Я вышел на подмостки,
Прислонясь к дверному косяку.
Я ловлю в далеком отголоске,
Что случится на моем веку.
На меня наставлен сумрак ночи
Тысячью биноклей на оси.
Если только можно – Авва Отче,
Чашу эту мимо пронеси!
Но продуман распорядок действий,
И неотдалим конец пути.
Я один. Все тонет в фарисействе.
Жизнь прожить – не поле перейти!
Вот оно. То самое стихотворение. Я еще не дочитал до него томик Пастернака. Но это было оно. Стихотворение, озвучивающее мою месть. Оно растворилось во мне и зазвучало…
- Спасибо… - прошептал я. – Вы меня спасли…
- Что? – переспросил О.В.
- Спойте мне песенку про кораблик. Как десять лет назад, - почему-то попросил я.
- Друг мой, да мы ведь всю больницу перебудим. Отбой уже был.
- А вы тихонько, - попросил я и состроил рожицу, как у пятилетнего.
- Ну ладно, - усмехнулся О.В. – Слушайте.
Если вдруг покажется
Пыльною и плоской,
Злой и надоевшей
Вся земля,
Вспомни, что за дальней
Синею полоской
Ветер треплет старые
Марселя...
Над морскими картами
Капитаны с трубками
Дым пускали кольцами,
Споря до утра.
А наутро плотники
Топорами стукнули —
Там у моря синего
Рос корабль.
Крутобокий, маленький
Вырастал на стапеле
И спустился на воду
Он в урочный час,
А потом на мачтах мы
Паруса поставили,
И, как сердце, дрогнул
Наш компас...
Под лучами ясными,
Под крутыми тучами,
Положив на планшир
Тонкие клинки,
Мы летим под парусом
С рыбами летучими,
С чайками, с дельфинами
Наперегонки...
...У крыльца, у лавочки
Мир пустой и маленький,
У крыльца, у лавочки
Куры да трава.
А взойди на палубу,
Поднимись до салинга —
И увидишь дальние
Острова...
Эту песенку я обожал в детстве. Ни за что не соглашался без нее засыпать. Я так мечтал о море, о корабликах…
- Еще…
- Что вам еще?
- Что-нибудь…
- Хорошо. Но ты сейчас же ляжешь и уснешь.
От этого внезапного «ты» мне стало еще легче. Мне вообще после записки стало так легко-легко, будто перед смертью.
- Под небом голубым, - услышал я.
- Есть город золотой
С прозрачными воротами
И яркою звездой.
А в городе том сад.
Все травы да цветы.
Гуляют там животные
Невиданной красы.
Опять воспоминание детства. Когда мне было шесть лет, мы с соседскими старшими девчонками раскопали пластиночный проигрыватель и крутили самый конец пластинки «Асса» - начиная как раз с «Города золотого». Я помнил наизусть и всю песню, и даже место на пластинке, откуда она начиналась, и научился ставить иголочку точно туда, куда надо.
Господи, вы бы слышали, какой у Олега Валентиновича проникновенный голос…
А в небе голубом
Горит одна звезда.
Она твоя, о ангел мой,
Она твоя всегда.
Кто любит, тот любим,
Кто светел, тот и свят,
Пускай ведет звезда тебя
Дорогой в дивный сад.
Тебя там встретит огнегривый лев,
И синий вол, исполненный очей,
С ними золотой орел небесный,
Чей так светел взор незабываемый…
Я уже лежал с закрытыми глазами. О.В. подоткнул мне одеяло и прошептал:
- Спи, друг мой, спи.
«Ангел мой», - сказал он еще тише.

Мне снился Севастополь, крыша бабушкиного дома, слепящее южное солнце и плещущее на горизонте море.
Карантинная бухта, понимаю я, Херсонес, Артиллерийская слободка…
На низенькой крыше, где обычно сидели мы с Витькой, сидел Кама. Он смотрел на меня и молчал, но в то же время благодарил за то, что я прочитал записку, за то, что нашел силы отомстить за него. Ведь если я отомщу – я восстановлю его поруганную честь убитого в спину. Мы молча разговаривали о чем-то важном, пока я не услышал топот копыт. Мой любимый Лорд и сюда прискакал за хозяином!
- Мне пора, - сказал я Каме вслух.
- Иди.
Я спрыгнул с крыши прямо в седло, как в кино и помчался. Вперед, вперед, скорей, скорей!

- Скорей, скорей, вперед! Лорд, родимый, каждая секунда дорога, скорей! – беззвучно подгонял я Лорда.
Когда всадник прыгает через препятствие, его взгляд находится на высоте два с половиной метра. Этот страх надо перебороть.
Соревнования по троеборью состоят из трех этапов – выездка, полевые испытания и конкур. С выездкой у нас проблем не было, мы с Лордом заняли первое место, полевые испытания прошли с трудом, на третьем месте. Надо было завоевать первое место за конкур – и серебро кубка России у нас в кармане.
Но «это был не день Бэкхема». Лорд цинично обошел пару препятствий, а третье попытался перепрыгнуть, но слишком низко. Ужас.
Пятое место, и даже бронзы нам не видать. По общему количеству очков – четвертое место Кубка России. Все напрасно.
И старания тренера, и «Рыбаков, держи локоть! Куда колено пошло? Колено на месте! Вы всадник! Всадник – это не просто тот, кто на коне! Всадник высоко над толпой! Куда ты смотришь! Ты не на Карину смотришь, а вперед ты смотришь!» все к черту.
Маленькая Карина Наоко, полуяпонка, полурусская, заработала второе место в своем Кубке. Самая юная среди наших учеников – она младше меня на четыре года.
«Не грусти, Рыбаков, держи хвост морковкой! Ты же едешь к морю!» - сказал она мне. Она по характеру похожа на Фиби Колфилд из «Над пропастью во ржи». Была б она постарше, я бы не в Тусю, а в нее влюбился.

А потом был Севастополь, бабушкин дом, южное солнце и синее море. Был Витька, который, как только мы приехали, объявился под окном и вызвал меня громким шепотом. Я бросился на улицу, не переодеваясь, и до глубокой ночи (наступающей в Крыму в 11 вечера) мы носились по знакомым улицам. А с утра все началось сначала…
Мы познакомились, когда нам было по десять лет. Эти хулиганы из соседних домов бегали под нашими окнами и радостно сообщали: «Вы наши новые соседи. Вы такие клоуны!» - это была у них любимая забава. Через три дня после моего приезда Витька чуть не врезался в меня на велосипеде. Врезался бы, если бы не съехал в кювет. Пока я его оттуда вытаскивал, пока мы вместе вытаскивали велосипед… Он спросил, видел ли я город. Я сказал, что только немножко. Он спросил, был ли я на Учкуевке. Я сказал, что нет. И мы поехали на песчаный пляж Учкуевку, который в открытом море, поехали на одном велосипеде – руль держал я, чтобы не съехать снова в кювет. С грохотом съезжали вниз, толкали велосипеды вверх. На катере через бухту. Три часа на пляже под раскаленным солнцем. И снова вверх-вниз, вверх-вниз, с объездом достопримечательностей, и в темноте уже – домой.
«Москвич, а тебя как зовут?» - спросил он, когда мы подъезжали к дому. Только тогда мы познакомились.
Знал ли я, что через несколько лет смогу обедать в самом лучшем ресторане города, останавливаться в лучших гостиницах, оплачивать дорогие экскурсии? Витька станет моряком, я же изберу презренную, но высокооплачиваемую сухопутную профессию.
Тогда, августовским жгучим утром, мы этого не знали. Мы летели вперед на велосипедах, а впереди был жаркий август, когда можно было забыть обо всем, случившемся этим летом…

Записи в дневнике кончаются, но история продолжалась…

2001 год (10 лет) - видеомагнитофон.
2002 год (11 лет) - часы.
2003 год (12 лет) - компьютер.
2004 год (13 лет) - плеер.
2005 год (14 лет) - мобильный телефон Нокиа с чем-то там.
Попробуйте перед тем, как получить в руки заветный телефончик, пошататься по душному магазину часа три, весь кайф обломаете...
Когда спрашивали кодовое слово для не помню чего, я почему-то сказала: "Наташа".
- Почему Наташа?
- Потому что. Наташа.
- А не слишком длинное?
- Нет. Наташа.
Сделаю уроки и буду разбираться во всех бумагах...

"...Мы, бывало, сдавались и плакали.
Иногда спотыкались и падали.
Но потом, сплюнув кровь, подымались мы,
Ощетинясь сосновыми шпагами.
Жизнь бывала порою как мачеха
И немало нам крови испортила..."


Классной все-таки надоела моя тупость, и мне открытым текстом сообщили "а не лучше ли вам, барышня, в гуманитарный класс". Я почти разревелась (как хорошо, что я не крашусь, а то бы у меня вечно текла тушь!). А самое главное - не переведут. Сколько я маме летом истерик устроила, чтоб меня оставили в гуманитарном, но это ее не сломило. Сейчас она не пойдет меня переводить. Значит, весь остаток жизни мне придется долбить алгебру. Мне ведь немного осталось...
Я не выдержала и сбежала со второй алгебры, тем более, я в команде конкурса "Давным-давно..." Я, правда, там не особо пригодилась, но первый тур мы прошли на первом месте.

"Как безжалостны декабрьские рассветы,
Серый снег засыпал дремлющие лодки,
Но опять среди зимы приходит лето
По сигналу барабанщика Володьки..."

Сижу я, значит, сплю на химии. Всю перемену перед химией я бегала, искала Кролика и извела Масяню вопросами: "Где он?"
Стук в дверь. Явление первое. Появляется он. Я просыпаюсь - на лице моем абсолютно счастливое выражение лица.
Переодевается где-то на задней парте и исчезает из класса.
Я снова засыпаю.
Через десять минут - явление второе. Он, в синем свитере (я еще больше полюбила синий цвет!) появляется снова. Химичка просит его развинтить сломанную скамейку.
Я к этой скамейке имею непосредственное отношение. Передо мной сидит Гера, который перед химией выразил желание поменяться местами со мной. Я обрадовалась, села к Юле - а скамейка сломана! Путем сложных манипуляций мы поменяли ее на другую, хозяева которой позже поменяли скамейку на два стула.
Так вот, он где-то в конце класса развинчивает скамейку. Я пишу самомстоятельную по химии и каждые девять секунд оглядываюсь на него. В конце концов, он это понял. (Господи, как я хочу, чтобы понял!) Как только я встречалась с ним взглядом, я тут же отводила глаза. (Это отработанная заранее тактика!)
Потом я еще полперемены торчала в классе, не сводя с него глаз. В конце концов, Масяня меня оттуда вытащила и ввыслушала всю чушь, которую я несу после встреч с ним...


Обложки работы В.Савватеева.

Обложки

Еще обложки.

Обложки к книгам Владислава Крапивина работы В.Савватеева.

Сочинение

О сюжете, главном герое и его друзьях

Я всю жизнь занималась творчеством. С пяти лет я выдумываю истории, только не записываю. Скучнейшие истории, надо сказать, для всех, кроме меня.
Итак, в одной из них упоминалась интересная штука – театральная школа. При одном из театров была создана школа, в которой с первого класса ребят учили не только общеобразовательным предметам, но и театральному мастерству. Они играли спектакли для таких же ребят, как они. Называлась школа – студия «Дубль», по аналогии с дублем футбольной команды.
Собственно, это была не история, а всего лишь одна сценка – известные актеры приходят в студию «Дубль» перед премьерой. Но у этой сценки было такое множество вариантов…
Центральным персонажем и ведущим актером студии был Никита Перов по прозвищу Князь. Яркий, эксцентричный, постоянно что-то выкидывающий. Вот что я про него писала: «Умный, красивый – синеглазый брюнет, высокий, «аристократически белокожий», - с прекрасным слухом и голосом, и разумеется, с великолепными актерскими способностями. Но зато он истеричный, вредный, очень гордый, любит цепляться к людям ни с того ни с сего и ругаться на повышенных тонах, пока не сорвется голос или кто-нибудь не отвлечет. Несмотря на то, что он давно живет в Москве, остался питерцем в душе. Болеет за «Зенит». Обожает ходить в театр, на что тратит большую часть своей зарплаты. Знает, что такое жить без денег, поэтому старается работать как можно лучше и больше, чтобы деньги были всегда. Очень следит за игрой других актеров, не выносит фальши.
Обладает феноменальной памятью, запоминает громадные рассказы и поэмы. Может прочитать наизусть «Петербург» Андрея Белого, «Мир сцены» Джерома, многие главы из «Мастера и Маргариты» и «Далеких лет».
О его судьбе читатели узнали почти сразу в кратком виде. Мать-алкоголичка, интернат, побег, отец-писатель, который все-таки взял его к себе. Брат Вовка, который еще неизвестно как себя проявит в течение сюжета – даже мне неизвестно. Он ведь Перов, а Перовы способны на что угодно. Перовы действительно принадлежат к древнему дворянскому роду, что оправдывает прозвище Князь. По крайней мере двое Перовых оставили подробные дневники, а еще есть многочисленные письма и прочие документы, составляющие семейный архив, из которого отец Перова черпает свои идеи.
Конечно, у него была «свита». Умный, начитанный, элегантный Мишка, лучший друг и тайный объект обожания. Ксения, девушка, за которой оба ухаживали – один по правде, другой – ради шутки. И, наконец – Данька, противоположность Нику. Такой же юморной, но более злой и язвительный. Они постоянно ругались.
Таковы были мои герои задолго до написания первой главы романа.
На мысль о «Седьмом небе» меня натолкнули РПС Меньшиков/Страхов. Мне захотелось написать историю о любви режиссера к актеру. Главный герой у меня уже был… Ночью во время бессонницы были определены основные точки сюжета, днем продумана первая глава, вечером она была написана…
И оказалось, что мой Перов не подходит к этой истории. Его безудержное веселье, постоянные шутки, кувырки через голову и прочие ненормальности были хороши для выдуманной театральной школы, для истории, которую никто никогда не прочитает, потому что ее нет. И образ был переделан. Его яркость и веселье остались лишь «для круга друзей». С незнакомыми людьми, олицетворяющими для него новый – взрослый – мир, он тих, сдержан, застенчив, молчалив. Он четко разграничил для себя тот круг, где можно себя вести по-прежнему, быть лидером и тот круг, где до поры до времени лучше не высовываться. Разграничивает движениями, походкой, жестами, неуловимо меняясь, так, как когда-то разграничивал свое поведение Олег Трубецкой. (Когда он был в очках – он умник и книгочей, а когда без очков – обыкновенный дворовый мальчишка, я надеюсь, вы это помните).
Из его качеств всем бросается в глаза лишь кристальная честность. И Игорь, и Санька, и Олег отмечают эту его честность, наивность, невинность. Он не терпит обмана и фальши.
Из этого я делаю вывод. Перов – «повзрослевший мальчишка со шпагой» из книг Крапивина. В нем нет никакой неестественности, только честность, откровенность, любовь к справедливости. Это, возможно, искривленное отражение Саньки, которого не коснулись беды, испытанные Санькой.

Санька Рыбаков

Абсолютно непредсказуемый персонаж. Он появился случайно. В соответствии со своим характером – просто явился вдруг и не пожелал убираться. Не пожелал становиться эпизодическим персонажем. Быстро сбросил с себя и костюм «главного злодея», сменив при этом имидж – гладкая прическа оказалась тщательно зачесываемыми кудрями. (Не помню, была ли где оговорка, что кудри – единственное, чем он похож на мать, и что в основном на эти кудри Игорь запал аккурат за девять месяцев до Санькиного появления на свет). Вряд ли такое бывает, конечно.
Он оказался мне очень интересен, потому что не был заготовлен заранее и вся его история, пополняющаяся новыми подробностями – абсолютная импровизация.
Поэтому о нем мне известно даже больше, чем о Перове. Посиделки в раннем детстве под столом, подслушивание взрослых разговоров. Чрезвычайная забота о нем Олега.
Типичный домашний мальчик, книгочей и музыкант. В двенадцать лет увлекся верховой ездой и завоевал как минимум один Кубок России, а это, как вы понимаете, нелегко. Но, тем не менее, бросил спорт ради кино. Почему? Гены сработали? Или надоело? Или просто так? Это и для меня пока загадка.
Потом случилось… то, что случилось, то, что искалечило его душу. Он сам это представлял в одном из своих многочисленных снов-видений (ну, покореженная психика у мальчика) как зубья ржавой гигантской пилы, на которые он упал. Вообще видения и истерики сопровождали его еще несколько лет после случившегося. Еще, как заметил Олег, у него пропал блеск в глазах. И вообще он стал холоднее, высокомернее и открывался только нескольким людям.

Герои, связанные с Санькой

Кама Айдаров, Вано Рубинштейн, Димка Мельников... И отдельно – Натали Михлинская.
Кама – единственное светлое пятно в той самой истории. Первый человек, по-настоящему поддерживающий Саньку. До этого друзей, кроме «Витьки из Севастополя» у Саньки не было, а который был – он далеко и, судя по всему, такой «друг с дачи», не очень вникающий в Санькину жизнь. Кама еще и первая потеря Саньки. Первая жертва, принесенная ради того, чтобы Санька Рыбаков научился по-настоящему жить.
Перов, как вы помните, понял, какова настоящая жизнь еще в раннем детстве – стоит вспомнить интернат и его побеги оттуда. Саньку – домашнего мальчика –жизнь реально приложила фэйсом об тэйбл. Бац! – и все его представления о мире кверх тормашками, увлекательное приключение превращается в самое жуткое унижение в его жизни, а единственный сочувствующий человек погибает.… Но он успел научить Саньку некоторым, не очень традиционным понятиям о чести и бесчестии.
Вано – был поставлен в ту же ситуацию, что и Санька, годом раньше него. Но ему никто не помог. Не исключено, что именно тогда он начал принимать наркотики. Но он сильный человек, он смог доказать Саньке, что мир не так уж плох, что любовь существует и смог его понять.
Правда, у Саньки несколько ненормальные представление о любви. Цитирую: «Он не очень разбирался в любви. Но ему было не на кого раньше тратить эту любовь, поэтому он влюблялся в каждого, кто хорошо к нему относился. Ему иногда снилось, что из него исходят яркие лучи – это любовь лучилась в нем, и каждый, кто попадал под эти лучи, удостаивался капельки любви». В то же время: «Главнее любви чувство… ну, не знаю, ответственности, что ли. Чувство, что ты зависишь от другого человека, и он от тебя тоже зависит. Когда хочется сделать все, что угодно для счастья другого человека. Даже пожертвовать собственной жизнью. Это важнее любви».
Димка – один из тех, на кого распространилась эта Санькина лучащаяся любовь. О его отношении к Саньке позже будет отдельная главка. А вот отношение Саньки к нему.… Это просто желание защитить и помочь, желание быть старшим. Вряд ли это любовь. Хотя кто ее знает…
Натали – ооо, это потрясающая девушка. В отличие от своего жениха, она категорически не захотела быть положительной. Действительно, очень расчетливая девица. Пользуясь своей эффектной внешностью и известностью отца, она так выдрессировала поклонников, что они по одному щелчку пальцев вставали по стойке смирно. К каждому нашла особый подход – даже Санька, с кровавой душевной раной, испытывал к ней нешуточные чувства, а он, как мы знаем, девушек как объекты обожания не воспринимал. Вот она-то себя так покажет, так размахнется, ей только дай волю…
Наверно, все давно нашли параллель Михлинские – Михалковы-Кончаловские. J

Игорь Зайцев и Олег Трубецкой

Они, как многие уже догадались, были «списаны» с одного реального персонажа – Олега Меньшикова, я этого не скрываю. Но была списана только внешность – часть для одного персонажа, часть для другого, - да еще участие обоих в фильме «Златоглавая» - нечто вроде «Покровских ворот».
Их связь – странная вещь, не задумывавшаяся, появившаяся случайно. Дружили со школы, при этом дружба была покровительственной со стороны Лешки, и обожанием со стороны Игоря. Потом – ситуация повернулась по-другому. Игорь и Лешкин отец – эта связь стала потрясением для Олега, который, как оказалось, был влюблен в давнего друга. Но это любовь быстро исчезла после смерти Трубецкого-старшего и нескольких лет связи. Олег нашел невесту, женился, потом, как известно, случилась трагедия… Он еще до этого был привязан к маленькому Саньке Рыбакову, а после смерти жены стал относиться к нему почти как к родному сыну. Но, как известно – не уберег…
Трубецкой очень одинок. Игорю он уже не нужен, а Саньке пока не нужен. Точнее, нужен пока только в качестве наставника, вместо отца.
Он еще не известен нам до конца. Кто знает, какую роль он сыграет в этой истории. Мне кажется, самую главную.
Да, и еще странное совпадение, найденное мною уже после создания этих образов – Игорь Петрович Решилов в «Лоцмане» Крапивина и Олег Валентинович Наклонов в обожаемых мною «Островах и капитанах». Первый – стареющий писатель, который обнаружил, что его фантастика начинает сбываться, благодаря мальчику со способностью проникать в другие пространства. Олег Наклонов – крайне неприятный мне персонаж – высокомерный, с замашками «полевого командира», ни в грош не ставящий других. Хотя в чем-то он очень несчастен. Очень странное совпадение, если учитывать, что сначала был придуман герой, а потом – чей он сын.

Вот такое вот «сочинение на темы».

Продолжаю собирать иллюстрации.
Автор - Е.Медведев.

Таша, клянусь тебе - это самая чистая правда в моей жизни.
Я тихо умираю. Все, чего мне хочется - это постоянно плакать.
Я понимаю, что я множество раз перед тобой виновата. И даже извиняться глупо, потому что ты не простишь все равно.
Это была глупая шутка. Захотелось с кем-то подраться из-за тебя, а было не с кем, это шутка была, уверяю тебя.
Ты же знаешь, что это я непутевая бездарность. Это я не стою твоего пальца.
Я понимаю, это само по себе очень обидно (хотя я бы простила, но ты другой человек), а еще до этого сколько всего было.
Но все равно - прости меня. Я же умираю без тебя.
Я боюсь встречаться с тобой, потому что боюсь глядеть тебе в глаза. И вообще, как ты представляешь эту встречу?
Я молчу, потому что боюсь ляпнуть еще какую-нибудь глупость.
Я кругом виновата, но больше всего - в том, что однажды попросила переслать мне портрет Миронова. Это судьба споткнулась. Я слишком безалаберная, слишком непутевая, слишком бездарная, чтобы дружить с тобой.
Прости меня.

Бывает, нет сил, чтобы встать и идти,
И некому помочь тебе на этом пути.
И некому сказать, что все будет хорошо,
Что это только начало, а вначале тяжело.
Нелегко поднять тяжесть опустившихся рук,
Особенно тогда, когда тебя предал друг.
Каждый день превращается в бешеный бой.
Это тоже война, но война с самим собой.

Не осталось ни сил, ни ощущения боли,
Тоской изъедена душа, как личинками моли.
Все катится в пропасть,
Причем уже не в первый раз.
И равен нулю смысл дружеских фраз.
Все кому-то подарено, потеряно, продано.
Сердце, кровью облитое, за ужином подано.
Осталась только грязь на дне карманов одежды.
И какое-то чувство, что-то вроде надежды.

Время тихо уходит, и наивная ложь
К запястью левой руки примеряет свой нож.
Надежда была и осталась напрасной,
Она капает на пол липкой жидкостью красной.

Я продолжаю влюбляться. Видела его вчера. Пряталась за Машку, чтобы он не увидел, какое у меня дебильное выражение лица. Но ходила по пятам. Сегодня его не было. Мое состояние было непередаваемо. Нет, передаваемо этой фразой "Я хочу кушать и Кролика"... Плачущим таким голосом.

Новая компиляция. Художник - Е.Медведев

Таша! Таша... А что говорить-то? Нечего мне говорить. Я виновата, я сволочь, я... Да плюнь ты на меня. Я не такой человек, как ты. Прости.

Иллюстрации. Спецвыпуск. Роман "Журавленок и молнии". Художник Е.Медведев. Два варианта иллюстраций.

Значится, забрали у меня компьютер, все переустановили, переделали... Модем не той стороной подключили, игры не грузятся, Ворд глючит - хорошо, хоть сеть есть.

Сегодня наконец-то увидела Кролика. Я его так давно не видела, что даже забыла, какой он красивый! Я глупею от этой любви.
Мы с девчонками к нему подкатили, задали тест. Нам его вчера Дашка рассказала. По тесту вышло, что он пофигист, а по дороге домой мы с девчонками решили, что из этого выходит, что он гей. Ну и пусть. Зря я про него пишу, что ли? Жалко, что он меня вовсе не замечает...

Компиляция №... Автор - Е.Медведев.

Зигзаг первый про людей с застывшим взглядом и три линии, сошедшиеся в одной точке.

Примечание: плохо знаю эту историческую эпоху. Воспринимайте как фантазию на темы.

Глава 1. Алик. Огонь и лед.

- А сейчас как играют?
- По-всякому… Кто на скрипке, кто в хоккей, кто в карты… А кто в активиста на собрании. А вообще-то играть сейчас не модно. Лучше шмотками хвастаться и кайф ловить…
(В.Крапивин, «Наследники», 1983)

Алик врал. Он вообще много в жизни врал. Приходилось.
Родился он совсем не во Франции, и был никакой не немец, а самый настоящий блондинистый еврей с благополучной примесью скандинавской крови.
Родиной Алика Вайнштейна был маленький городок под Ленинградом, повидавший на своем веку, пожалуй, больше культурной столицы.
Кингисепп – в 140 километрах от Ленинграда, при новгородцах назывался Ям. Потом Иван Грозный проиграл его шведам. Не в шашки, а в Ливонскую войну. Петр Первый в шашки играл лучше и войны вел успешнее. Возвращенный Ям он переименовал в Ямбург, для красоты. Екатерина Вторая подарила Ямбургу герб. «В зеленом поле щита – орел, сидящий на камне и взирающий на солнце, изображенное в правом верхнем углу». Советская власть нарекла Ямбург Кингисеппом в честь эстонского революционера. И зажил Кингисепп обычной жизнью райцентра недалеко от Финского залива.

Однажды, в середине (или ближе к концу) шестидесятых годов прошлого века, в лифте главной городской поликлиники застряли двое – первокурсница Ленинградского педагогического института Зоя Потапова и выпускник МГИМО Георгий Вайнштейн. Что там было – неизвестно. Но через месяц известие всколыхнуло весь городок – Потапова выходит замуж за еврея и переезжает с ним в кооператив на родительские деньги.
Зойка сама по себе была ничем не примечательна. Папа ее был самый обычный заведующий главным универмагом, а мама – самая обычная директриса первого городского техникума. Дед был шведом, попал в Россию еще до революции. От него Зойке досталась типично скандинавская блондинистость и голубоглазость.
Жора Вайнштейн был самый натуральный еврей, с очень удачно сочиненной легендой про деда-немца. Быть немцем, конечно, тоже не лучший вариант, но еврея не взяли бы в институт международных отношений. А он мечтал о Франции и великолепно владел французским. В Кингисеппе оказался случайно – приехал на похороны бабушки и за доставшейся по наследству квартирой. Внешности он был, слава всем богам, вовсе не еврейской – тоже блондин, как и Зойка, сероглазый, даже слегка курносый.
Такие гены передались от родителей Алику.

Жили они в кооперативной квартире – Жора квартиру бабушки продал – и жили спокойно четыре года.
Что случилось потом – известно смутно. Будто бы Зойка застала своего мужа в не очень приличной ситуации. Девушки там не фигурировали, это все, что я знаю.
Зоя была женщиной благоразумной и спокойной, поэтому ушла тихо, без скандала. Забрала ребенка и уехала к маме.
Вайнштейн был человеком честным, поэтому пришел к жене, извинился и сказал, что не предъявляет никаких претензий на имущество, даже купленное на его деньги. Уехал обратно в Москву, делать карьеру.
И надо же – сделал! Сделал ее, эту карьеру. Умудрился так взлететь за два с половиной года, что правительство по здравом размышлении решило отправить его во Францию – улучшать международное положение.

Но за несколько дней до его официального назначения случилось небольшое ЧП.
В дверь его московской квартиры позвонили. Зоя Потапова приехала сказать, что скоро она перестанет быть Потаповой, и они с мужем собираются переехать в Ленинград. Денег, разумеется, на большую квартиру не хватает, поэтому не мог бы Жора взять ненадолго Алика? Ребенок тихий, слегка чокнутый – никогда не шумит, в игрушки не играет, детские книжки не читает, только сидит и рисует. «Понятно в кого», - негромко добавила она, - «все вы извращенцы». Да, да, разумеется, как только все устроится, они его тут же заберут. Да, да. Ну, пожалуйста, Жора, ты же отец.
Она исчезла, оставив в углу прихожей бледное белобрысое существо шести с небольшим лет. Оно молчало и хлопало белесыми ресницами.
- Ну, здравствуй, Альберт Георгиевич, - блестящий дипломат Вайнштейн с трудом подбирал слова. – Ты… это, есть хочешь?
- А можно? – спросило существо.
- Господи, конечно можно! – воскликнул дипломат. – Мама!
Из кухни появилась мама. Ну, мама как мама, что тут про нее рассказывать. Обычная мама человека по имени Жора Вайнштейн.
- Мама, это вот… Алик.
- Господи, худенький-то какой! – всплеснула руками мама. – Котлеты будешь, Алик?..
Так беленький голубоглазый Алик остался в семье Вайнштейнов навсегда.

Через несколько недель Георгия Вайнштейна послали во Францию. Вообще-то неженатых не посылают, но так сложилось, что начальство поддалось фамильному вайнштейновскому обаянию или просто плюнуло на правила, которые, как известно, существуют для того, чтобы их нарушать.
Алик быстро перестал стесняться и жаться в углу. И тут всем стало понятно, какое у мальчишки колоссальное обаяние.
У него была поразительно светлая улыбка, озарявшее все его белесое личико внутренним свечением. Никто не мог на него злиться.
Даже когда учитель грозно спрашивал по-французски, почему «Альбер» опять опоздал, его нахмуренные брови возвращались в исходное положение, когда он слышал: «Экскюзе-муа, месье», мол, больше не буду, и видел эту улыбку. По-французски Алик научился шпарить, как будто был рожден в Париже.
Отец его был на хорошем счету у начальства, несмотря на свои порочные склонности. В конце концов, не пьяница, не наркоман и не предатель. А главный стукач был по сути своей человек честный, просто его заставили. И молчал он про все вайнштейновы проделки, то ли задобренный чем-то, то ли просто поддавшийся обаянию старшего и младшего Вайнштейнов.
Младший Вайнштейн больше всего на свете любил рисовать. Он читал книги залпом и рисовал к ним иллюстрации. Рисовал он потрясающе. Умело передавал движения и светотень. В общем, очень быстро всем стало понятно, что из мальчика вырастет великий художник.
Старший Вайнштейн полностью оправдывал ту характеристику, что ему дала жена. Слухи о его коротких романах и просто интрижках с французами расползались за пределы посольства. Главный стукач продолжал молчать. В России менялась власть.

Однажды, когда Алику было четырнадцать, отец застал его со своим тогдашним любовником – тот был и сам немногим старше Алика. Немая сцена. Молоденький француз как можно скорее скрывается из их дома. Алик ничуть не смущен. Он даже нахален.
- Отец, вы же с ним этим занимались. Почему мне-то нельзя? Я же должен был узнать, как это… на будущее…
- Какое же будущее ты себе планируешь?.. Лучше не надо, Алик. Зачем тебе это нужно?
- Мама правильно сказала. Все мы извращенцы. Я не виноват.

Примерно в то же время Алик начал серьезно заниматься живописью. Так серьезно, что вскоре о нем узнали очень многие.
Вы, возможно, видели картину – корабль, направляющийся в узкий проход между скалами? Нет, это, конечно, не Алик. Это Евгений Пинаев.
А вот суденышко – одномачтовую шхуну с алыми парусами, несущуюся на острые скалы – и бушующий шторм вокруг вы, вероятно, видели на картине Алика Вайнштейна «Крушение надежд». Если видели, вы, наверно, никогда бы не подумали, что ее написал пятнадцатилетний мальчик.
А «Кинотеатр»? Вы видели эту картину? Полутемный кинозал, луч поверх голов – и каждый человек тщательно выписан, и вы не найдете там двух похожих друг на друга.
И еще множество картин и иллюстраций принадлежат его кисти…
Самая известная была написана в середине девяностых по мотивам стихов «Последняя свеча»,
Огромное полотно. На нем множество эпох – от древней Руси до современной России. И везде – погибшие дети и армия, продолжающая свой поход. Внизу – те самые «шеренги, будто траурные ленты», а в центре – та самая последняя свеча. За эту картину он получил множество премий, но мир это не исправило…

Когда ему было семнадцать, они вернулись в Россию, а через год отца не стало. Подошли на улице, ткнули ножом в бок, сняли пальто и шапку и растворились. Их даже искать не стали, хотя делали вид.
Но Алик не был беспомощен в этом мире. Он был мальчик с коготками. В его характере сочетались несочетаемые черты: наглость и доверчивость, вспыльчивость и мягкость, угрюмость и веселость… Они комбинировались по-разному, и Алик менялся. Не менялось одно – его потрясающее обаяние. Улыбка и взмах светлых ресниц по-прежнему действовали на окружающих безотказно. Мало кто замечал, как холодны эти голубые глаза.
Алик – было имя домашнее, мягкое. Оно осталось лишь для самых близких. Все остальные звали его Вайнштейном.

Вайнштейн был красив, и пользовался успехом у девушек и парней. В своих целях пользовался. Поговаривали, что его слава – во многом благодаря удачным связям. Связывался он с каждым, кто представлял для него профессиональный интерес.
«Все это без любви, чистый расчет, никаких чувств», - признавался он одному из тех немногих, кто мог вызвать эти чувства.
Таких было немного – двое или трое за десять лет. Витя, пианист. Юра, молоденький репортер. И – Андрей, юный художник, белоголовый мальчик, потрясающий был человек – погиб в Чечне.
Но даже эти трое не видели в его взгляде ничего, кроме ледяного холода…

К тридцати годам Вайнштейну надоело быть «вечно юным» - он до сих пор выглядел не больше, чем на двадцать, - и он отрастил небольшую бородку. Тем летом у него были отношения с одним достаточно пожилым, но очень влиятельным дядечкой, от которого зависела очередная выставка. Отношения эти были поразительны в своей нечестности. Дядечка этот влюбился в Вайнштейна по уши, но делал вид, что это для него просто так, маленькое увлечение. Вайнштейну же и вовсе на дядечку было наплевать, но он старательно изображал безумно влюбленного. И оба вроде бы понимали, что врут, и все вокруг это видели, но выяснять отношения никто не хотел.

В тот судьбоносный день в одном из журналов вышла статья, в которой творчество Альберта Вайнштейна было раскритиковано в пух и прах. Тот, конечно, подумал, что статья заказная и поехал в редакцию выяснять это. Жил он в тот период в Москве, хотя обычно обитал в Питере. Поэтому он и не знал того, что знали практически все в Москве – критик по фамилии Схиртладзе и с непонятным прозвищем Кролик предельно честен и заказных статей не писал никогда в жизни.
Александр Схиртладзе был чрезвычайно занят работой, поэтому начал говорить с Вайнштейном, не отрываясь от компьютера. Он заверил его, что заказные статьи - не его профиль.
Потом повернулся к Вайнштейну и заговорил о его творчестве. О том, что оно действительно не выдерживает никакой критики, начала разбирать по косточкам последние картины, но Вайнштейн не слышал.
У критика было обычное восточное лицо – смуглое, глаза карие, нос длинный. И уши оттопыренные. Но от взгляда на него внутри у Алика Вайнштейна что-то затрепетало. Что-то такое, о чем он никогда и не подозревал.
А Александр вскочил со стула и начал ходить по комнате, уверяя Вайнштейна, что последние его картины никуда не годятся и выставлять их – позор.
- Почему вы молчите?
Он взглянул Вайнштейну в глаза. И увидел, что в них не было больше льда. В них пылало пламя. Пламя желания.
Лед был в глазах напротив…

Купли мне Sims2 Nightlife. Все загрузилось, но, когда открываешь, выскакивает табличка на непонятном языке, где я разобрала только слово DirectX. Я его раз десять установила - ру\езультат нулевой.

Эх-х... Последний выпуск дущещипательных иллюстраций работы Евгении Стерлиговой.

Жутко ругали за все мои завалы. Страшно ругали.

Обложки к Крапивину, конец 70х годов.

Потрясающе, какой у меня завал с алгеброй. Я с восьми утра до восьми вечера вкалывала. Два урока по расписанию, два дополнительно, плюс домашка... Ой, как все плохо-то...
Вчера опять прогуляла, и опять с маминого разрешения. А Кролик был в школе! Я его уже три недели не видела...

Спецвыпуск душещипательных компиляций.
Роман "Острова и капитаны", иллюстрации Е.Стерлиговой.
Включает в себя:
"Хронометр", "Граната", "Наследники".
Один ряд иллюстраций - один том.

Кажется, жизнь кончилась. Или не кажется?
Все, прощайте.

Еще одна компиляция.
Читать далее...

Три главных героя моей любимой книги "Острова и капитаны".
Слева направо:
Толик Нечаев, 1948 год, 12 лет.
Мишка Гаймуратов (Гай) 1966 год, 12 лет.
Егор Петров-Нечаев, 1982 год, 14 лет.
Толик - дядя Гая и отец Егора.
А Егор - мой самый любимый книжный герой вообще.

Какая же я дура, что просачковала вчера школу! Знала ведь, что он там будет! Он сидел у нас на самостоятельной по химии. А меня не было... :( :( :(
А сегодня его, разумеется, не было.

Обложки к Крапивину. Начало 70х годов.
Компиляция СЗЧ.

Душещипательные иллюстрации.
Специальный выпуск.
"Голубятня на желтой поляне", художник Стерлигова, варианты книжный и журнальный.
Компиляция сами знаете чья.
Читать далее...

Снег-2: Зима возвращается.
После неудачного визита в Питер в октябре, зима вернулась в положенное время - в середине ноября.
Я сегодня просачковала школу - с маминого разрешения.
И сделала еще одну компиляцию.
Читать далее...

Рабочее название – «Зигзаги».
Фэндом: ориджинал
Рейтинг: PG-13
Герои: Женька – зеленоглазая девушка с бледными веснушками на длинном носу, Алик – чем-то похож на молодого Меньшикова, притом, что голубоглазый блондин (парадокс), Сашка – смуглый кареглазый брюнет.
Саммари: так много в нашей жизни зависит от случая…
Примечание для слэшеров: гет.
Примечание для нормальных людей :): слэш (гомосексуальные отношения).
Предупреждение: все совпадения с реально существующими людьми случайны.
Примечание: из того, о чем я пишу, я о многом имею довольно смутное представление, поэтому воспринимайте, как фантазию, в которой может быть всё, что угодно.

Вступление.

В основе заключения брачного союза – взаимное физическое и духовное влечение мужчины и женщины, (... ) готовность к взаимной поддержке, к совместному решению актуальных жизненных проблем…
(«Права человека в свободной стране», 9 класс)

- Вайнштейн, вот мне интересно – ты еврей? – она сморщила нос, пристально разглядывая его.
- Я немец, - негромко ответил он, расстегивая надоевший пиджак.
- Как это так – немец?
- Так. Дедушка был обрусевший немец.
- А я-то думала, почему ты на еврея не похож…
- Потому и не похож.
- Чего ты такой злой?
- А с чего мне радоваться?
- Ты вообще-то сегодня женился.
- Спасибо, что напомнила.
- Ну не строй из себя этого… - она попыталась что-то изобразить руками. – Лучше помоги мне раздеться. Какая сволочь придумала пуговицы на свадебных платьях! И вообще эти дурацкие платья. Хорошо тебе – снял пиджак и все. А я весь день парюсь в этом платье и путаюсь в юбке.
- А я-то думал, что все девочки мечтают о свадебном платье.
- Ну и дуры. – Она повернулась к нему спиной. На платье сзади было много мелких пуговок, которые действительно заставляли вспомнить добрым словом изобретателя застежки-молнии. – Вообще свадьба – идиотское изобретение человечества. Ну вот какого черта надо отмечать то, что два человека решили жить вместе? Ладно, раньше это было на всю жизнь, а теперь зачем? Не помню, кто после революции сказал… ну, что пожениться и развестись должно быть так же легко, как поесть или выпить…
- Насколько я помню, Коллонтай. – Он застрял на третьей пуговке и теперь пытался ее расстегнуть, не разорвав платья и не сломав ноготь. – Какой садист выбирал это платье, черт бы его подрал?
- Маман, черт бы ее подрал! – С той же интонацией воскликнула она и взмахнула руками. Пуговка не выдержала и оторвалась.
- Одной проблемой меньше… Ну мы истеричная семейка, да, Жень?
- Ага, - откликнулась она. – Вот ты мне скажи, чего она всполошилась? Я же не первый раз выхожу замуж. Так нет, надо взять девушку, нарядить ее, как куклу Барби, измазать всякой тушью и помадой… Я по жизни не крашусь! – Она провела рукой по щеке. – Ой, надо же еще всю эту гадость смыть… Вайнштейн, скоро ты с этим платьем разберешься?
- Это не платье, это орудие массового уничтожения, - процедил он сквозь зубы. – Ты мне скажи, у тебя с первой свадьбы нормального платья не осталось?
- Первый раз я замуж выходила, как все нормальные люди – в джинсах! Даже голливудские звезды уже в платьях не женятся! Замуж не выходят, в смысле. – Она оглянулась на него – он уже расстегивал последнюю пуговицу. – Ты тоже хорош, Вайнштейн – закатил торжество. И все пялились, как я ковыляю на каблуках. А у меня, между прочим, еще вывих не прошел.
- Женя, а ты случайно не забыла, с какой целью мы вообще поженились?
- Помню, помню. Чтобы убедить кого-то там, что ты нормальной ориентации. Правда, я не думаю, что эти кто-то тебе поверили. – Она вывернулась наконец из этого платья. – Какого черта ты, к примеру, исчез посреди праздника и появился весь встрепанный?
- Я…
- Да не надо. Не надо мне объяснять, с кем ты так приятно проводил время. Я обещала не вмешиваться в твою личную жизнь, я не вмешиваюсь. Помоги открыть сумку.
В сумке, стоящей в углу, была сложена ее одежда, только вчера привезенная в его дом и вообще в Питер. Другую, большую сумку, занимали книги и диски. Их было намного больше, чем шмоток.
- Молнию заело, помоги.
Он сел на корточки и дернул молнию. Она послушно открылась.
- Спасибо. – Она порылась в сумке и достала халат.- Надо пойти умыться. Грим смыть. Повесь, пожалуйста, платье на плечики.
Он демонстративно вздохнул и полез в шкаф за плечиками.
- Вайнштейн, а как тут включается? – крикнула она из ванной.
Он повесил платье и пошел объяснять ей, в какую сторону и что крутить.
- Я полагал, у тебя больше вкуса.
- А что такое?
- Я думал, что белье должно быть из одного комплекта.
- Да какая разница. Оно же одного цвета. А на меня комплектов не шьют. – Она набрала воды в ладони и стала умываться. – Потому что мой размер называется «вобла сушеная в ассортименте».
- Это кто ж тебя так обнадежил?
- Да так один. Муж бывший. – Она повернулась к нему. – Я очень страшная, да?
- Нет, не очень. В самый раз. – Улыбнулся он.
- Это ты меня еще с утра не видел.
- А что?
- Отпад! Увидишь и отпадешь. – Она криво усмехнулась.
- Это тебе тоже он сказал?
- Нет, я сама догадалась. Ладно, иди. Достань там мне из сумки ночнушку… белую такую… ну она у меня там одна лежит. Положи на кровать.

Он демонстративно отвернулся, когда она надевала ночнушку. Но все-таки скользнул взглядом и отметил, что вобла действительно в ассортименте и смотреть там не на что.
- А скажи, кроме этого… кхм… супружеского ложа, в доме есть на чем спать?
- А… ну если ты не хочешь…
- Мне просто интересно, куда я должна скрываться с твоих глаз, если тебе захочется провести ночь с кем-нибудь другим. Согласно нашему соглашению, я ни в коем случае не должна мешать твоей личной жизни.
- В мастерской есть диван, он раскладной.
- Я запомню… Вайнштейн, у тебя найдется свободная полка?
- Для одежды?
- Для книг!
- Ну… в принципе, можно убрать кое-какие журналы… - Он махнул рукой на противоположную стену, заставленную книжными шкафами.
Она словно впервые увидела эти шкафы.
Бросилась к ним, стала рассматривать.
- Слушай, если бы ты мне сразу сказал, что у тебя такая библиотека, я бы за тебя без разговоров замуж вышла. – Выражение лица – ну абсолютно счастливое. – А французских-то сколько… Ты хорошо знаешь французский?
- Я родился во Франции.
- Ты же немец.
- А родился во Франции.
- Здорово! – Она нагнулась и вытащила книгу с нижней полки. – Можно я почитаю?
- Да ради бога, все в твоем распоряжении. Только этот Киплинг в оригинале.
- Я вижу, - сообщила она. – У меня свободный английский. По крайней мере, я так пишу в резюме.
Она устроилась поверх одеяла на животе и открыла книгу.
Он взял недочитанного вчера «Писателя и самоубийство» и устроился рядом.

Через несколько минут он спросил:
- Жень, а зачем ты выходила замуж? В смысле, первый раз.
- Да так, - она подняла глаза от книги. – Хотя понять то, что пишут в учебниках.
- В смысле?
- В биологии писали про спаривание. А в литературе вешали лапшу про любовь. Я решила проверить, почему у животных – спаривание, а у людей – любовь.
- И что, поняла?
- Да. Животные друг другу не врут. Они спариваются просто для продолжения рода. А люди заливают друг другу, будто это и есть любовь. А это совсем неправда. Любовь такая штука, что она бывает у одного человека на сотню. Или на тысячу. А все остальные друг другу врут.
- Неправда, Жень. Я прожил на десять лет больше тебя. Я знаю, что любовь – она есть. И намного чаще, чем раз на сотню.
- Ты идеалист. А я реально смотрю на вещи, - и она снова уткнулась в книгу.
За окнами поднялся ветер, и в стекло ударили капли дождя.
- Слушай, а наводнения – они по правде бывают? – спросила она. – Никогда в жизни не видела наводнений.
- Бывают, только осенью.
- А поехали, когда будет хорошая погода, в Петергоф. Я в Янтарной комнате ни разу не была.
- Янтарная комната в Пушкине.
- Ну, в Пушкин… - она зевнула и уткнулась носом в книгу.
А он улыбнулся и погладил ее по длинным рыжим прядям…

Еще парочку дущещипательных иллюстраций.
Автор - Стерлигова, компиляция моя.
Читать далее...

Еще обложки - конец 60х - начало 70х годов.

Читать далее...

Компиляция из обложек к Крапивину. Начало 60х годов прошлого века.
Читать далее...

Нет, я, конечно, этого наводнения и в глаза не видела - нам до Невы полчаса на автобусе. И Неве до нас столько же :) Но ветер свищет... Уууу....

Под катом - несколько самых берущих за душу иллюстраций к Крапивину. Кроме последней - в книгах ничего не печаталось. Компиляция моя.

Читать далее...

Мама сходила на родительское собрание. Естественно, мне было большое промывание мозгов по поводу двоек по
1) алгебре
2) геометрии
3) географии.
А историк, гад, сказал, что не видит во мне интереса к предмету и блеска в глазах.
История - мой самый любимый предмет! Какого хрена он ябедничает! Ставит четверки, а сам ябедничает!
Так что завтра я с утра занимаюсь гранитом науки. Меня не ищите...

Сегодня Кролик опять был у нас в школе. Но я сильно обломалась.
Дело было так.
После 6 урока мы с Янкой стояли на лестничной площадке и болтали. У нее уроки закончились, у меня была еще одна алгебра. Ну, потусовались, поболтали. Она меня подколола насчет моей влюбленности...
После звонка я вернулась в класс, а Масяня мне и говорит "Я на втором этаже Кролика видела". Ну, разумеется, на следующей перемене его не было.
Идем с Масяней домой. Воем. По очереди. Она "Ууууу!" Я "Уууу!" Нас спрашивают "Вы чего?" А она "А мы уукнутые". Идем. Я "Ууши мерзнут". Она "Куушать хочется". И вместе "Уубалдеть!" Я "Уубалденный Кролик!" Она "Сань, я все понимаю, но он тебе еще даже свидания не назначил!" Я говорю "Ничего ты, Маш, не понимаешь..."

Кролик появляется у нас в школе по четвергам и непременно заглядывает к нам на химию. Весь день я моталась по школе, и наконец, перед химией спустилась в гардероб. Обошла несколько раз - нету! Не пришел, сволочь!
Отыскала Янку, рассказала ей. Она сказала, что он скотина. Стоим, беседуем дальше. И вдруг Масяня меня зовет - "Иди сюда, он здесь".
Он был там. Я с ним поздоровалась, он отозвался своим обычным "О, Господи!"
И тут - Боже, благослови малышей! - из раздевалки на выход пошла толпа первоклассников, которая попросту прижала меня к нему.
Ничего особенного, я вам скажу. Худой он какой-то весь, твердый, костлявый.

Вставная глава
Передо мной лежит ежедневник. Обычный ежедневник в черной обложке. Он весь исписан черной ручкой кривым мальчишеским почерком. Записи велись примерно за год или полтора до основных событий моей истории. Это писал не мальчишка, но и не взрослый. Возможно, где-то чересчур заострено внимание на подробностях, где-то, наоборот, написано смазанно, где-то что-то неестественно, где-то он даже давит из читателя слезу. Простим ему это, он ведь не писатель.
Откроем и прочтем.

«Прежде всего – то, что здесь написано, должно быть опубликовано не ранее, чем после моей смерти. Это величайшая моя тайна.
Я постараюсь излагать более-менее литературно, хотя скорее всего не получится.
Александр И. Рыбаков, р. 25.07.85.

Я не люблю стихи. Вообще. Пастернака разве что. А стихи Серебряного века я просто терпеть не могу. Как не люблю и книги, которые я читал тем летом, и фильмы, которые смотрел, и музыку, которую слушал.
Мне было 14 лет – почти что 15. Во мне не было решительно ничего особенного – невысокий лохматый мальчишка. Тем летом я увлекался поэтами Серебряного века. Мне очень нравились эти стихи, и я хотел выучить как можно больше, чтобы потом прочитать Тусе. Тогда я не знал, что она терпеть не может любые стихи.
У меня был всего один друг – Витька из Севастополя, я там жил однажды летом у бабушки. В Москве же у меня друзей не было, да я и не хотел – я был книжный ребенок, целыми днями читавший или бродивший по улицам.
Во дворе у нас часто собиралась компания, вызывавшая мой интерес. Эта компания была чрезвычайно подозрительна. Если честно, то некоторые на вид были прямо настоящие уголовники, но я был неосторожен и любопытен. Сначала я наблюдал за ними из окна – как они собираются в одном из гаражей. Потом я стал вертеться вокруг этого гаража, высматривая и подслушивая. В конце концов меня заметили. Но не только не ругали, но и разрешили войти в гараж, казавшийся мне сказочным шатром, и посидеть с ними. Я был разочарован – внутри не было ничего необычного. Там разговаривали, играли, курили, выпивали. Состав компании, правда, был необычен. Главным там был Лэр – этакий амбал 18 лет из тех, у кого шея толще головы. В подручных у него ходило четверо – или пятеро, я не помню – похожих на него, но помладше и послабее. У всех были дурацкие клички. Еще там было трое или четверо просто пацанов – с хоть какой-то печатью интеллекта на лице. Среди них был и Ванька – тогда ему было 16, и Кама – невысокий, смуглый, кареглазый кавказец – я не знаю, какой он был национальности. На вид ему было лет 17 тогда. И двое мальчишек лет 12-13 – еще моложе меня. Лэр называл их «щенятами».
Мне не было интересно в этой компании, но я пришел и на следующий день – из любопытства. А вдруг я что-нибудь проглядел, не заметил в первый раз? Черт бы побрал мою привычку во все совать нос!
Сначала на меня никто не обращал внимания, а потом – Лэр стал ко мне присматриваться. Я не так уж красив – но и не настолько уродлив, как, например, его дружки.
Я продолжал во все соваться и досовался – меня заграбастали и приказали прийти завтра в три. Я удивился – обычно компания собиралась не раньше шести и сидела в гараже до темноты. Но пришел. О черт, если бы я знал – я был бы уже за сто километров от этого треклятого гаража! Но я ничего не знал и не подозревал. Идиот.
Они ждали меня. Лэр, двое его амбалов – Чиж и Шило, и Ванька с Камой. Кама выглядел растерянным, на Ванькином лице было поразительно отрешенное выражение. Остальные по-дурацки хихикали, глядя на меня. Я, ничего не понимающий, подошел… Меня схватили двое – в четыре руки, так, чтоб не вырвался.
Соседний гараж был меньше, там отвратительно пахло бензином и еще какой-то машинной гадостью, а на полу была постелена какая-то грязная тряпка.
Меня повалили на нее – почему-то лицом вверх, Ванька и Кама держали меня за руки, те двое – за ноги. Я был в отчаянии, потому что наконец понял, что мне предстоит. Я вырывался – но меня держали крепко, я орал – но Кама зажал мне рот своей смуглой ладонью. Я укусил его, но он не отдернул ее.
Лэр гадко усмехнулся и потянулся ко мне… В эту секунду Кама и Ванька разом отпустили мои руки. Я вскрикнул, оттолкнул Лэра и врезал как следует одному из тех, кто меня держал. Но вырваться не смог – один схватил меня за обе руки, второй – за ноги. Лэр наградил Каму и Ваньку подзатыльниками и выгнал их. Вышел совсем ненадолго – но этого времени хватило, чтоб с меня стащили брюки. Он вернулся с парой таких же балбесов, как Чиж и Шило – не помню, как их звали. Меня перевернули на живот и затолкали в рот грязную тряпку. Я не мог ни кричать, ни вырываться, как мне этого ни хотелось. Это была отчаянная боль, которую было невозможно терпеть. А от ощущения чьих-то потных лап на моем теле и грязной тряпки во рту меня тошнило. Но я мог только плакать. И я плакал – навзрыд, уткнувшись лицом в ту дерюгу, которая лежала на полу.
Когда все кончилось, кто-то из них прошипел мне на ухо (от него пахло дрянным табаком):
- Если ты, маленький …, кому-нибудь хоть пикнешь, пристрелим.
Потом они ушли, оставив меня на полу. Мне было отчаянно больно, ломило руки и ноги и больше всего на свете хотелось умереть. Я попытался вспомнить хоть какие-нибудь стихи, но они все разом исчезли из моей памяти. Просто я не учил грустных, похоронных стихов. А строки в стиле: «Пять минут на прощание, пять минут на отчаяние, пять минут на решение, пять секунд на бросок» - так любимые мною, были здесь бессмысленны.
Я не знаю, сколько я так лежал. Через какое-то время хлопнула дверь. Я не оглянулся – мне было все равно, кто там пришел. Кто-то подошел ко мне, опустился на корточки и вытащил изо рта тряпку. Смуглая тонкая рука – Кама. Как я узнал после, его предки были вроде кавказских аристократов – высокие, стройные, сильные джигиты. Вовсе не похожие на тех, кто торгует мандаринами на рынках.
Он погладил меня по голове.
- Бедный мальчик, - сказал он с сильным акцентом. – Ты встать можешь?
Я помотал головой – мне казалось, что я и пошевелиться не могу.
- Бедный, бедный… Я сделал все, что мог.
- Ты… знал?.. – с трудом выдохнул я. Мне было тяжело говорить.
- Конечно. Все знали. Ты далеко не первый, которого они так ловят.
- И тебя?..
- И меня. И Вано. И еще нескольких. Они гады, они не успокоятся, пока не найдут новую игрушку. И после этого они тебя тоже не отпустят – они говорят, что всем расскажут, если ты уйдешь от них. Поэтому я здесь торчу.
- И ничего нельзя сделать?
- Я хотел… Понимаешь, гордость. Отделался переломанными ребрами. Лэр обещал в следующий раз меня застрелить. У него есть пистолет, я знаю, он уже одного убил.
- А почему же его не посадили?
- Кто его посадит? – вздохнул Кама. – У него «крыша».
Все это время он успокаивающе гладил меня по спине. Я вздрагивал, но убеждал себя, что Кама не желает мне ничего плохого. Потом он сдвинул руку ниже, и я вздрогнул сильнее.
- Не надо, - сказал я.
- Подожди, - сказал он и достал из кармана баночку – как из-под фотопленки. – Это особый крем. Как у Д`Артаньяна. Заживляет раны. Помогает. Только один недостаток – он пахнет кремом «Звездочка».
(Позже я узнал, как смешивается этот крем и всегда храню баночку в ванной. В качестве смазки.)
Он, несмотря на мое сопротивление, смазал мне царапины или как там это называется в том самом месте.
Потом он заставил меня встать и пойти и раздумать самоубиваться.
С тех пор Кама стал моим кавказским ангелом-хранителем.

Конечно, эти гады от меня не отступились. Мне пришлось перенести унижение еще несколько раз. Это было лишь немного легче, чем в первый раз. Но я чувствовал поддержку Камы – ведь он тоже все это перенес и ничего, жив. Еще меня интересовал Ванька – он был вечно отстранен, как будто мысли его были где-то далеко, совершенно отсутствующее выражение на лице и глаза пустые, совсем пустые. Но он был молчалив и задумчив и не отвечал на мои вопросы. Я бросил попытки поговорить с ним.
Правда, с Камой мы тоже не часто говорили. Чаще всего мы просто сидели рядом, отгородившись от всех невидимым щитом. Каждый, кто позволял себе глупую шуточку в наш адрес, просто натыкался на этот щит безразличия. В принципе, мы вели себя так же, как и Ванька, но нас было двое.
Я смотрел на него – он был некрасив по обычным меркам. Раскосые глаза, широкие скулы, смуглый. Он был невысок, но хорошо сложен. Выглядел лет на семнадцать. Или я об этом уже писал? Глаза у него были поразительно карего цвета, почти что черного. Куда там моим чайно-кофейным глазам. (Честное слово, так и не разобрался, какие они у меня). Он единственный из всей компании не звал меня Психом, а звал просто Санькой. Что-то в нем было такое – какая-то восточная мудрость, врожденная. Говорил Кама мало, но всегда по делу. Те понятия о чести, которым я следую всю жизнь, я узнал именно от него.
Но вместе с тем он был поразительно непонятлив. Не знал простейших вещей из истории или литературы. Когда я рассказывал ему про дворцовые перевороты, Крымскую войну или Александра Македонского (примерно то же, что когда-то рассказывал Олег моему отцу – черт побери, какое у них было хорошее детство! Черт побери, почему же его не было у меня?) Еще ему безумно понравились те песни, что я любил. И про «звездную конницу», и про «пять минут на решение, пять секунд на бросок», и про «ты знал на что идешь – теперь держись», и про «жизнь бывала порою как мачеха», и все другие в том же духе. У меня голос не очень, но слух есть. Больше всего Каме нравилась песня про последнюю свечу.
«…Холодным пеплом замело их след,
Но мальчики стоят и ждут ответа –
Все те, кто среди войн и среди бед
Не дожил до пятнадцатого лета.
Их бесконечный строй угрюм и тих,
Шеренги – словно траурные ленты…
Так что же вы не взглянете на них,
Премьеры, полководцы, президенты?!
Всё тише барабанщики стучат,
Но гаснущий их марш зовет к возмездью!
И вот горит последняя свеча,
Горит среди галактик и созвездий.
Затихший город съела темнота,
Угасли оробелые огни там.
Но эта свечка светит неспроста –
Она горит на бочке с динамитом!
Пускай весь мир вокруг уныл и хмур –
Свеча горит во тьме неугасимо.
Зажгли ее, как жгут бикфордов шнур,
Сгоревшие мальчишки Хиросимы.
Её спокойный свет неумолим,
Не гаснет пламя, как бы мрак не вился.
Свечу друзья погибшие зажгли
От тлеющего пепла Саласпилса…
Теперь от страха гаснут фонари
От Балтики до Крыма и Кавказа…
Скажите, кто услышит детский крик,
Когда звереют дизели спецназа?
Скажите, кто поймет, как в эти дни
Зажатый детской болью мир непрочен?
И что во тьме спрессован динамит,
И что фитиль у свечки все короче…»
Эта ему безумно нравилась. Он говорил, что она перекликается с их восточными песнями о том, что убивающие детей убивают будущее. И что в ней главная правда, и беда, и предупреждение.
Он был смелым человеком и сгорел бы ради чужой жизни – неважно чьей. Впрочем, он и сгорел.
Через несколько недель после моего позора они все-таки оставили меня в покое. У Лэра на горизонте появилась новая игрушка. Мальчик, мой ровесник. Не помню, как звали. Появился так же, как и я, из любопытства. И я видел, как Лэр к нему приглядывается. Но ничего не мог сделать. Все знали, что если предупредить его, Лэр застрелит. Все боялись. Всем была дорога жизнь. И мне тоже.
Однажды вечером, когда мы стояли у его подъезда, я спросил у Камы:
- О чем ты сегодня говорил с новым «щеночком»?
- Сказал ему, чтобы сматывался, как можно скорее. Обрисовал, что его ждет.
- А вдруг Лэр узнает?
- Ну и что. Зато мальчик не узнает того, что знаем мы с тобой. – Он был так поразительно серьезен…
- Лэр тебя убьет! – я был в ужасе. Я не хотел терять Каму. – Убьет ведь!
- Ну и что? Я все равно никому не нужен.
- Как это? – Задохнулся я. – А я? Как я буду без тебя? Ты мне нужен больше всех на свете!
- Спасибо. – Сказал он. – Спасибо, Сань. Я буду об этом помнить. Даже перед смертью. – И посмотрел мне в глаза. Этот пронзительный взгляд карих глаз я запомнил на всю жизнь. Он часто снится мне по ночам с тех пор. – Увидимся завтра вечером.

Но мы не увиделись.
Днем у меня была тренировка по верховой езде – мой красавец Лорд был тогда жив и полон сил, и мы готовились завоевать второй кубок России. Или хотя бы серебро. После общей физподготовки и перерыва мы собирались перейти собственно к верховой езде. И в это время к тренеру (Вячеслав Михайлович – это он сделал из меня великолепного наездника) подошел человек. Они о чем-то поговорили и позвали меня. Я подошел.
Тот человек показал милицейское удостоверение и спросил:
- Вы знали Камиля Айдарова, пятнадцати лет?
Я сказал, что нет.
Тогда мне показали фотографию. Говорили, что я потерял сознание. Но это неправда. Просто у меня потемнело в глазах, я хотел прислониться к стене, но стена как-то странно качнулась назад, и я упал. Я не знал, как звали Каму. Я даже не знал, сколько ему лет на самом деле! Я думал, он намного старше, а он, оказывается, был старше всего на год! Вот именно – был. Его больше не было. На фотографии был его труп.
Кто-то подошел и попытался поднять меня. Кто-то что-то говорил. Но я не слышал. Я плакал. Я рыдал. У меня началась истерика. Такие истерики повторялись часто в течение следующих нескольких лет.
«Его нет! Нет! Нет!» - кричал кто-то на разные голоса у меня в голове.- «Нет! Вчера был, а сейчас нет! И не будет! Никогда! Никогда больше не будет Камы! Черт возьми, как же я буду жить без него?»
Действительно – как? Весь мой хрупкий мир был создан несколько недель назад звуками его голоса, прикосновениями его рук, блеском его глаз – и этот мир рухнул… Всего этого больше не будет.
«Я буду об этом помнить. Даже перед смертью», - зазвучало у меня в ушах. – «Даже перед смертью». «Перед смертью»… Он знал. Знал. Знал, что ему не спастись. И я знал, черт побери, знал, что Лэр это так не оставит! Ему надо было в тот же день убежать, исчезнуть, скрыться! А я, идиот, даже не подумал об этом! Это я виноват, что его нет. Это я его убил. Я. И гореть мне за это в аду. В ад превратится моя жизнь без него. Черт возьми, я ведь, кажется, любил его… Нет… Да… Любил. Как там говорил Холден Колфилд из «Над пропастью во ржи? Я как раз дал почитать ее Каме. Он ее уже не дочитает. «Just because somebody's dead, you don't just stop liking them, for God's sake - especially if they were about a thousand times nicer than the people you know that're alive and all». «Оттого что человек умер, его нельзя перестать любить, черт побери, особенно если он был лучше всех живых». Гений Сэлинджер. А старик Колфилд, как всегда, прав. Я буду его любить, черт побери, но ему уже не нужна ничья любовь».
Может быть, я преувеличиваю, может быть, я осознал это позже, но чувства мои были тогда именно такими.
Возможно, я пишу, как в дурацких романах, но у меня нет литературного таланта. Я хотел писать похоже на стиль Холдена Колфильда, но – увы! – я далеко не Сэлинджер.
Я лежал на земле, понимая, что сейчас умру. Сердце просто остановится, и я умру. Я должен был умереть – ведь разве можно было жить после смерти Камы? Я закрыл глаза и начал ждать, когда же я умру. Жаль, с Лордом не попрощался – подумалось мне. Я представил себе его умную морду и темные глаза. И тут же в памяти всплыли другие глаза – глаза Камы перед прощанием. И все – темнота…
И тут я все-таки упал в обморок. Точнее, потерял сознание (это красивее).
Очнулся, когда меня везли куда-то в машине. Я не стал подавать виду, что жив и притворился, что по-прежнему в обм… (зачеркнуто) без сознания.
И почему-то уснул.
Лучше б я не просыпался. Открыв глаза, я вспомнил, что Камы больше нет, что я упал в обморок и потерял сознание, и что я так и не рассказал тому менту, кто убийца. Он больше не приходил, а сам я в милицию идти боялся – я боялся, что меня тоже убьют. Нет, я был бы только рад, но у меня есть мама. И хотя ей до меня было мало дела, она все-таки меня вырастила. Если б меня убили, каково бы ей было? И Олег Трубецкой, изредка приходивший к нам и дававший какие-то советы – у него не было сына, и я старался быть им, - Олег Валентинович тоже не вынес бы.
К тому же, я не отомстил.
Первые два дня я просто лежал и думал, вспоминал… Его улыбку, глаза, голос. Да, без сомнения, я был влюблен – в человека, которого уже не было. Все время ждал, когда же сердце разорвется – но оно билось, как прежде. Странно.
Потом зашла его мать – я ее не видел, открыла мама. Она отдала маме книгу – «Над пропастью во ржи», мою любимую, - которую я одолжил Каме. Я зашвырнул книгу на дальнюю полку, где уже лежали поэты Серебряного века, черт бы их подрал. Достал нелюбимого мной прежде Пастернака – я его к поэтам Серебряного, черт бы его побрал, века не относил. Не помню уже почему – перестал быть интеллигентным ребенком. И вообще ребенком…
Стихов было множество. Нагромождение слов, фраз и понятий – они были похожи на ветки дерева. Все стихи росли, вырастали, поднимались и темнели за окнами…
Деревьев первый иней
Убористым сучьем
Вчерне твоей кончине
Достойно посвящен.
Кривые ветки ольшин
Как реквием в стихах,
И это все, и больше
Не скажешь впопыхах.
Теперь темнеет рано,
Но конный небосвод
С пяти несет охрану
Окраин, рощ и вод.
Из комнаты с венками
Вечерний виден двор
И выезд звезд верхами
В сторожевой дозор.
Прощай, нас всех рассудит
Невинность новичка.
Покойся, спи. Да будет
Земля тебе легка.
И другие стихи. Я заучивал их пачками наизусть – страницами, главами.
На тротуарах истолку
С стеклом и солнцем пополам.
Зимой открою потолку
И дам читать сырым углам.
Задекламирует чердак
С поклоном рамам и зиме.
К карнизам прянет чехарда
Чудачеств, бедствий и замет…
Я хотел забыть все стихи, что выучил до этого. Потому что они напоминали мне – каким чистым и наивным был я в начале этого страшного лета.
Стихи придавали мне силу – стоило вспомнить – «Был утренник. Сводило челюсти, и шелест листьев был как бред», или «Засребрятся малины листы, запрокинувшись кверху изнанкой», или знаменитые «Я б разбивал стихи, как сад. Всей дрожью жилок цвели бы липы в нём подряд, гуськом, в затылок, в стихи б я внёс дыханье роз, дыханье мяты, луга, осоку, сенокос, грозы раскаты. Так некогда Шопен вложил живое чудо фольварков, парков, рощ, могил в свои этюды. Достигнутого торжества игра и мука. Натянутая тетива тугого лука» - любимые стихи Олега Трубецкого, как я позже узнал, - так вот, стоило вспомнить, и казалось, можно горы своротить.
Однажды, набравшись смелости, под звучащие внутри меня строчки, я вышел во двор и вошел в тот самый гараж. Лэра не было, поэтому меня просто схватили и выкинули наружу, особо не били.
Месть не получилась.
Я вернулся домой, разбитый, но не до конца побежденный.
Я просто выбрал не те стихи.
Мать говорила с кем-то по телефону. Я спросил ее – так, от нечего делать:
- Ма, кто звонил?
- Да это я отцу твоему звонила, - ответила она. – Денег хотела занять до получки, а он завтра подъехать не может – на день рожденья к мамочке своей едет. Я всегда знала, что он маменькин сынок.
- А где его мама живет? – спросил я машинально.
- Ты не знаешь? Они в Пахре живут, там дачный поселок – садоводство Лесное, что ли, у них там «коттедж». А что?
- Да так, ничего, ма.
Я подумал – раз уж нечего делать, с чего бы не навестить стариков, все-таки я им внук. Я не знал, зачем мне туда, но захотелось поехать, развеяться.
Назавтра я пошел в универмаг, купил бабушке открытку и букетик цветов, положил в сумку книжку, кошелек и всякое такое. На самое дно уложил деревянный кинжал – подарок севастопольского дяди, мой талисман с восьмилетнего возраста. На счастье.
Сел на электричку, поехал. Нашел это садоводство Лесное – всего две улочки, не больше. Отловил какого-то пацана на велике, спросил, где живут Зайцевы Петр Семенович и Елена Вячеславовна. Пацан проинформировал, что «вон на той улице, в самом конце белый кирпичный дом» и укатил.
Я зашел в открытую калитку, постучал в дверь. Мне открыл пожилой такой дядечка, как оказалось впоследствии – мой дедушка.
- К Елене Вячеславовне, - я улыбнулся. – Поздравить с днем рождения.
- А вы, собственно, кто, молодой человек? – не очень-то приветливо поинтересовался дедушка.
- Я ее внук, - еще красивее улыбнулся я. – Александр Рыбаков… Игоревич, - добавил я. Терпеть не могу свое отчество, хотя причины особой нету.
Ну, в общем, расписывать, как они там мне обрадовались, мне не хочется. Но они по-честному обрадовались. Там еще были мои дядя с тетей – тоже чертовски хорошие люди. Ну, и Яська с Милой. Им тогда было лет по 12-13, что ли. Со всеми с ними я встретился впервые – обстоятельства моего рождения не располагали к знакомству с родственниками отца, как вы сами понимаете.
Этот дуэт был бесподобен всегда. За несколько минут им удалось меня, взрослого человека с кровавой душевной раной, расшевелить, заставить бегать за ними, играть в какие-то их игры, а мой деревянный кинжал привел Яську в полный восторг. Несколько часов я отдыхал душой с этими ребятами, смеялся над выходками Яськи и попытками Милы его урезонить. После довольно скромного обеда (планировался королевский ужин) они уломали меня пойти купаться на реку. Там был мост, и самые смелые пацаны с него прыгали. Я вспомнил, как в Севастополе прыгал в воду с мола (там, правда, было довольно мелко – пляж Солнечный, детский) и хотел попытать силы, но Мила меня остановила. Мост был действительно довольно высокий.
Мы бегом, чтобы согреться, вернулись на дачу, Яська на бегу рассказывал что-то про бабушкины пирожки, которые, возможно, уже готовы. Мила пыталась высушить его полотенцем, которое постоянно роняла. Я был в одних плавках, рубашка была завязана на поясе, а брюки я нес просто в руках.
У калитки мы с кем-то столкнулись, но не заметили. Влетели в дом вихрем.
Через несколько секунд в дом вошел отец и с ним Олег Валентинович. Они прямо остолбенели, когда меня увидели, особенно папочка. Я тоже на секунду застыл, потом лихорадочно начал натягивать штаны.
- А… это… - начал отец.
- Это Санек! – выпрыгнул вперед Яська. – Санек, а это…
- Мы вообще-то знакомы, - оборвал его я.
- Ты что здесь делаешь? – спросил отец.
Я вспомнил свой самый саркастический тон.
- Решил заглянуть на семейное торжество, - очень язвительно сказал я. – На заборе не было таблички «Всем Рыбаковым вход воспрещается».
- Но тебя никто не звал! – он повысил голос.
- Игорь, замолчи немедленно! Он твой сын! – закричала на него бабушка.
- Мой папа был летчик-испытатель и погиб при исполнении ответственного спецзадания, - сообщил я. – Извините, что помешал.
Схватил сумку и выскочил за дверь. Побежал.
Через несколько минут меня догнал Яська.
- Велели вернуть! – крикнул он. – Вернись, пирожки скоро будут! Они на тебя не сердятся!
Я остановился, вытащил кинжал-талисман.
- Яська, слушай и запоминай.
Он кивнул.
- Я – Александр Македонский… Ну, в школе меня так зовут. Знаешь, кто это такой?
- Проходили.
- Так вот, я, Александр Македонский, посвящаю тебя, Ярослав, в свои воины. Встань на одно колено.
Он встал, воспринимая все это на полном серьезе. Я положил меч ему на плечо.
- Поклянись, что всегда будешь стараться быть честным и никогда никого не предашь. А… если у тебя будут дети, тем более их не предавай. Иначе станешь, как мой отец.
- А ты чего, помрешь сейчас? – испугался он.
- Наверно. – Я сунул ему в руки кинжал и бросился бежать.
Потом вспомнил, что дядя, когда прощались, выжег на рукоятке «Не забывай».
Я выбежал к реке, сбросил сумку и взбежал на мост. Знал, что посередине – самое глубокое место.
И прыгнул – головой в темную воду, чтоб сразу замерзнуть и не всплыть.
Так я утопился…»

На этом – записи в черном ежедневнике кончаются. Несколько страниц дальше изрисованы всевозможными фигурками и исписаны словами «Александр И. Рыбаков». Несколько раз подряд написано «Игоревич», «Игоревич». Зачеркнуто много-много раз.
Я знаю, что дальше были записи в какой-то тетради, но у меня ее пока нет. Я буду искать, если, конечно, вам интересно это читать.

По примеру принцессы из "Дневников принцессы" составила списочек моих проблем.

1. Я влюбилась.
2. Я влюбилась в Кролика!
3. Об этом знают все, кому не лень.
4. Он старше меня на пять лет и учится на первом курсе ЛЭТИ.
5. Он не обращает на меня ни малейшего внимания!
6. Потому что я страшная и толстая.
7. Надо что-то делать.

Вопрос:

ЧТО?

Получила очередную четверку по истории. Получила по ушам от мамы. Узнала о себе много интересного. Например, если я буду продолжать в том же духе, то в будущем я буду... ой, нет, не надо об этом.
Грохнулась ни с того, ни с сего на пол, даже испугалась - вдруг снова что-то с ногой. Слава богу, все в порядке.
Спасибо за симпу!

Мне прислали еще одну антипатию. Большое спасибо вам, неизвестный поклонник.

Мучаю себя.
Надо делать уроки. Надо делать уроки Надо делать уроки НАДО ДЕЛАТЬ УРОКИ!
Но все равно не делаю...

1. Новость хорошая. Сдала алгебру на 4, вторую работу не знаю на сколько.
2. Новость плохая. Сдала историю тоже на 4. Но по алгебре 4 - счастье, по истории - позор. Парадокс.
3. Новость хорошая. После нового шампуня волосы наконец-то стали отливать рыжиной. Правда, появился какой-то марсианский оттенок, так что, может быть, это новость плохая.
4. Новость фиговая. От наколенника пошла сыпь по коленке. Фигово.

Чуть-чуть доделала сайтик. www.martin-fiction.narod.ru

Перелистала старые анкеты, которые мы с девчонками из класса заполняли в 6м классе. Почему-то все желали мне "стать клёвой чувихой" :D Застрелиться! Посмеялась, разбирая Янкины каракули - у нее такой кривой почерк! Она, пожалуй, была искреннее всех. Не писала огромными буквами: "САНЯ, ТЫ САМАЯ ЛУЧШАЯ!" А просто "Ты моя лучшая подруга. Ты очень хороший человек". Вспомнила наши с ней шуточки, прочитанные книжки, сделанные вместе уроки, игры всякие... Господи, это было два года назад, а кажется - полжизни прошло...
У меня в графе "Заветная мечта" записано: "Побывать в Севастополе". Мечты сбываются, та-ра-та-там... И так далее по тексту. Вы бы видели этот город! Какая красота! А море? А корабли? А старинные здания, полностью восстановленные после Второй обороны (в городе было лишь 7 целых домов!)?
А ЮБК - Южный берег Крыма? Это же рай! Клянусь, если бы у бога был отпуск, и он поехал бы на дачу, он устроил бы ее на ЮБК. Зелень южных деревьев, синева моря и неба и серый камень Крымских гор... Я видела ЮБК и сверху, с горы Ай-Петри - высота 1200 метров, выходишь из автобуса и перед тобой облака...
Господи, какая же там красота!
На фото: я в Форосском парке на ЮБК

Не знаю, какую мне картинку поставить иллюстрацией к Седьмому небу на сайте. Помогите, а?

1. За последний месяц на меня обрушился дождь из симпатий. К чему бы это?
2. Среди моих ПЧ появились всякие "Прикольные Малины" и им подобные, что не есть хорошо, потому что портит мою репутацию умного (отчасти) человека.
3. Снег растаял.
4. Вчера ходили в боулинг, довольно весело. Я один раз заняла 2е место. Только пальцы болят - после 80 бросков, конечно!
5. Сегодня пыталась переписать хоть что-нибудь по алгебре. Поняла, что НИЧЕГО не понимаю.
6. Нормально спустилась по лестнице! Нога начала нормально гнуться!

Люди, ЭТО НАДО ЧИТАТЬ! Очень повышает настроение! http://www.hogwartsnet.ru/fanf/ffshowfic.php?fid=1185

Мне прислали антипатию. Знаете кто? __THE___BEST__ Если бы это была симпатия, я бы в себе разочаровалась.

В понедельник к двенадцати идем с классом в боулинг (где-то до двух-трех).
Вторник, среда, четверг - кончультации (где-то с 10 до 12).
Все остальное время я свободна как ветер. Допишу часть - начну прямо сегодня, закончу сайт и сделаю еще много всяких дел.
Таш, а что там с Пушкиным?

Каникулы все-таки начались. Мы отметили традиционный день рожденья класса, получили предварительные оценки за триместр и разбежались по домам. В понедельник пойдем в боулинг, наверно. Там скидки.
Нога сгибается с трудом - вверх по лестнице еще ничего, но вниз - это мучение!