Родная моя! Ты знаешь кого ты проводила? Догадываешься, кто набивался тебе в мужья? Это была тень Ходасевича, восставшая из ада. Вот послушай:

Где пханет черною карболкой
И провонявшею землей
Стоит, склоняя профиль колкий
пред изразцовою стеной.

Не отойдет, не обернется,
Лишь весь качается слегка,
Да как-то судорожно бьется
Потёртый локоть сюртука.

Заходят школьники, солдаты,
Рабочий в блузе голубой, -
Он всё стоит, к стене прижатый
Своею дикою мечтой.

Здесь создает и разрушает
Он сладострастные миры,
А из соседней конуры
За ним старуха наблюдает.

Потом в открывшуюся дверь
Видны подушки, стулья, склянки.
Вошла - и слышится теперь
Обрывки злобной перебранки:
Потом вонючая метла
Безумца гонит из угла.

И вот из полутьмы глубокой
Старик сутулый, но высокый,
В таком почтенном сюртуке,
В когда-то модном котелке,
Идет по лестнице широкой,
Как тень Аида - в белый свет,
В берлинский день, в блестящий бред.
А солнце ясно, небо сине,
А сверху синяя пустыня...
И злость, и скорбь моя кипит,
И трость моя в чужой гранит
Неумолкаемо стучит.