То есть вот эта старая хрень с самокомментариями здесь нужна для того, чтобы стало ясно, что не всё так просто и дело, блядь, не в мате.

Из романа «Душа и навыки»

<…> Однако, где-то в марте девяносто второго, то есть уже целых шесть лет назад, когда некоторым, каковых, да упаси, Господи, от меня-мудака-шизофреника, было всего семнадцать лет, а Последней, если верить, что время еще не вышло, двадцать восемь, – оказывается, я уже именно тогда-то уже все про все написал. Вот потеха-то! Вот вам и Буратино во всей красе:


Э Л Е Г И Я

<>...В темноте разыскиваем, страх преодолевая; казаться могло конца начало, близко что.
От мест перемены слагаемых меняется кое-что. Да, суммы похожи, нет, высоты, длины или длинны, а разница – это как?.. (Как, блядь, я любил и по сей день люблю многоточия! Мудак! (Прим. Сквор.)) Разные слагаемые, и да слагаются принципиально вещи почти по сути различные, неравные или. Равные же суммы – это акты квантитативные слагаемых между, безразлично иначе. (Вот, блядь, не мог не выебнуться, девятнадцатилетнее мудило, – «квантитативные», блядь! Мудак! (Прим. Сквор.))
<>...В необъяснимой зеркала боюсь темноте. Что ни ломают на этой земле – все только для того, чтобы строить! Эта дьявольская страсть к творческим актам, которыми и Бог изрядно побаловался, но сын его уже не смеялся. (А это, блядь, видимо, я ввернул, чтоб попостмодерновей было. Мудак! (Прим. Сквор.)) Не сказать об этом – не красноречие, а все равно – молчание. (И то правда. Я даже больше скажу: это, как в лужу пукнуть. (Прим. Сквор.)) Не больше надо. Надо не больше. Больше не надо. Успокойся... (Вот-вот! Шизофрен проклятый! (Прим. Сквор.)) Разрушают только для того, чтобы потом острее воспринималось то же самое. (Ух, ты, блядь, как глубоко копнул, как далеко глядел, ебена матрена! (Прим. Сквор.))
<>...Я разрушу когда головах в окончательно ваших языке о память литературном, добрую сказку добрую напишу добрую для добрую вас добрую красивую добрую восхитительную добрую ослепительную добрую фигурой с добрую потрясающей добрую сексапильную (Ни хуя ж себе! (Прим. Сквор.)) добрую ну добрую не добрую девчонку добрую а добрую мечту добрую. (Блядь! Сколько хуйни и сколько сексуальности молодого и скорбного, блядь, козленка! Неужели меня это все так тогда волновало? Волновало ведь, точно помню. Раза по два-три в день мы с ней совестями менялись, и так полтора года. (Прим. Сквор.))
<>...Ходовых в самых, в сущности, сочетаниях слов вряд порядок ли роль играет либо какую? Я тебя люблю, люблю я тебя, люблю тебя я, тебя я люблю, тебя люблю я, я люблю тебя. Же проделайте операции те с..о словами другими. Томление невыразимое, и красивая ты такая прямо. (Запел! (Прим. Сквор.)) От хочу тебя отойти, что и говорить! Удивительная моя...
А добро это не искусство. Это Бог, жизнь, любовь, эротика, натуральные плачи, а не эстетическая ценность. (Понятно? (Прим. Сквор.)) (Ой, бля! Ну, сейчас совсем будет! Слюни слюней, блядь. Душа душ и ебаное пальто! (Прим. Сквор.)) <>...Серебристый язычок пламени смущенной своим первым горением свечи. Я тогда сидел с закрытыми глазами в прозрачной темноте и слушал, как это начинается... И это...
Об этом не слышно здесь.
Молчание первой темноты похоже на влажное утро и свежесть росы. Безмолвие леса. А ведь тот мир был еще ближе завтра, когда опять утреннее небо...
И вот уже не можешь сказать... И забудешь об этом скоро. Неповторимое очертание ее губ, раскрывающихся в любовном стоне (Еб твою мать!!! Дорогая редакция, я охуеваю! (Прим. Сквор.) А вот тут уже ничего.)
<>...Теперь говорю не то... Помню про всех. Желал знать... Хотел видеть, но... красива ты, и душа твоя прекрасна!
<>...А раньше – такой чудесный черный пустырь. А раньше, если из окна, то как будто островок священного бытия или ковчег, быть может. (Ох! (Прим. Сквор.))
<>...В этом ли мы? В этом ли нам суждено увидеть себя и не спрашивать уже ни о чем, хоть и, не зная как прежде.
Вот, что я вам не могу...
Да и не должен, но, кажется, странные сны приближаются лишь по ночам, и чтобы ответить мне нужно уже гораздо больше может быть воздуха, может быть крепче прижаться к тебе, но снова, когда закрываю глаза, и тепло твоих рук и грудей – д о м а. (Вот уж конечно за что убивать, так за это, блядь, идиотское слово «грудей»! Может за то уже столько лет и страдаю? (Прим. Сквор.))
<>...Да нет, не умрем. И совершенно это уже очевидно. Да и говорить-то об этом... Ясно же.
Девочка, ты не веришь? Клянусь тебе!
А то, что листья падают, что ж... округляем до целых.
Если еще, то о чем? Со мной. Это лучше. Это по мне. Это ко мне. Это мне. Это я. Вижу.
И про это я тоже знаю.
Но всего печальней, но и всего дороже... (Как вы знаете, у Гумилева есть продолжение. Довольно-таки, на мой сегодняшний взгляд, бездарное «...что мальчик-птица будет несчастен тоже». Как видите, не я один мудак. (Прим. Сквор.))
<>...Разрывы потом заживают; сначала тонкая розовая молодая кожица или пунцовый шрам; затем белеет, а потом как будто и было так всегда.
А чего хочу? Да всё счастья.

Март 1992

И ведь она слушала, кивала, внимательно, от души. А потом все как в вышенаписанном: ложились в постель, и не только мне было там хорошо.