Факты были таковы: первая, старшая из дочерей, единственной из трех волей случая вышла в мать: такая же бледнолицая, белокурая, ладно скроенная, хрупкий тонкокостный сосуд. Узкие плечи, острые лопатки-крылья, тяжелые груди, тонкая талия, плавно переходящая бутылочной горловиной в уютные бедра с выпирающими косточками – природой очерченное место любви, голенастенькая, тонкощиколотная, налитая сладким соком девочка, глядящая на мир широко распахнутыми глазами цвета бездонного океана. Младшие сестры-погодки близнецами похожие пошли в отца – смуглые, коренастые, тяжелокостные, коротконогие, с низкой линией роста волос на лбу, с узкими глазами цвета переспелой шелковицы на плоском, невыразительном лице. Цепкие, хваткие, пронырливые младшие девки получились – ни чета старшей сестре. Так бывает, нет-нет, никакого волшебства, колдовских заговоров на ущербную луну, магических кругов, кадильниц, черных книг, ста белых свечей, мышиных хвостов, порошка яичной скорлупы, узелков из бахромы по подолу юбки, а банальный закон чистоты гамет, практически, как у Pisum, что с латыни горох, простой горох из семейства бобовых, который так неистово опылял в монастырском саду Грегор Мендель из Хейнцендорфа.

 

Конечно, как водится, клубок этой семейной истории начался накручиваться еще до рождения дочерей. Обычный разноцветный клубок отношений между мужчиной и женщиной: желания, эмоции, чувства, просьбы и требования, встречи, расставания, закаты-рассветы и бабе цветы, в общем, скука банальная, все, как у людей – у подруги Маши, соседа Пети, тети Клавы из Бердичева и умершей в позапрошлом году в возрасте восьмидесяти трех лет дальней родственницы из Тамбова. Тут и возникает законный вопрос: к чему тут весь этот анамнез жизни, зачем «растекаться мысию по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками», когда есть девочка, старшая дочь, вокруг которой, судя по всему, закрутится в тугой узел весь этот сказ? Потому, что сюжетов, действительно, немного, а есть, как сказала моя подруга Алиска: «много вариаций на каждую из вечных тем».

 

Свою жену он искал долго, довольно долго претензионные были требования к соискательницам. Пока искал-рыскал, носом водил на тропе охоты, младший на десять лет брат успел жениться, взяв в жены первую любовь: ему двадцать один, ей и того меньше, со школы дружили. Родители братьев – мама-гинеколог и папа-чиновник, занимающий не последнюю должность в одном из министерств, – конечно, были веско «против», так как иное видели в жене для сына, но кто их спрашивал, когда любовь-морковь, пенентрация друг в друга жадными молодыми телами и окрыленными душами. Это уже потом, когда девочка из пролетариев, без рода и племени, с язвами по роду (отец хронический алкоголик, мать же просто любительница горячительных напитков и мужчин) приосанилась, оперилась, вверх по карьерной лестнице пошла, купила квартиру-дачу за свои кровные,  арендовала для мужа теплый, уютный офис с окнами на центральный бульвар города, они угомонились, невестку в семью приняли и даже чуть-чуть возлюбили, и детей от нее возлюбили – мальчика и девочку, но это уже другая история, совершенно другая история.

 

У старшего сына вышло все иначе: женился хоть и поздно, но с родительского согласия. Та, которой потом было суждено стать благословенной родителями женой, по стечению обстоятельств, в то ночное дежурство ургентным образом оказалось у него на операционном столе. Ничего уникального, распространенный случай, первое место в топе острой хирургической патологии – аппендицит, да, острый. Катаральное воспаление ее червеобразного отростка слепой кишки было излечено радикально, типичной аппендэктомией, как по учебнику: доступ к больному месту по Волковичу-Дьяконову, перевязать брыжейку, отсечь лишнее, кисетный шов вокруг основания отростка, потом двойное погружение культи в кисетный и Z-образный шов, и «Voila» – снимайте маски, кидайте чепчики в воздух. Параллельно было выяснено, что девятнадцатилетняя пациентка не только красавица, тихая, скромная, покладистая,  все необходимые анализы в норме, гинеколог-то смотрел, обычное дело при поступлении в клинику с диагнозом острого живота, но и полусирота анамнезом: папа помер, мама – мастер в швейном училище. С мамой во время посещения пациентки хирургического отделения были проведены обстоятельные беседы не только в качестве лечащего врача, но и, как говорится, за жизнь с планами на будущее.

 

Планы не подвели. В феврале прооперировал, по мартовскому рыхлому, ноздреватому, как сыр, снегу в кино сводил, понял, что вот оно то, нужно брать, тут же стремительно представил своим родителям – выбор был одобрен, брак благословлен. Старшенькая – точная копия матери родилась через год, на излете мая, когда белой акации гроздья душистые ночь напролет всех сводят с ума.

 

Акация отцвела, вслед за ней и липа, там и лето отгорело, отполыхало, поцвело, поцвело и скукожилось, высохло, а юная мать все сходила с ума. Ребеночек, белокурая ее девочка, часто плакала, капризничала, слабо набирала вес, плохо спала, успокаивалась только на руках. Консультации у ведущих профессор педиатрии ничего не прояснили. С тем и жила, как могла. Когда дочь подросла, жизнь немного выровнялась: ночи стали поспокойнее, дни повеселее, можно, конечно, было девочку отправить в сад, матери пойти доучиться, в анамнезе было два курса иняза, опять же, была неглупа, к языкам способна, юна и вся жизнь впереди, но страх, который укоренился в доме за здоровье первенца, вытеснил все потребности, которые касались личного.

 

Когда девочка в первый класс шла, отец ее снял хирургический костюм, навсегда снял. Все было заунывно просто, без философских рассуждений о добре и зле, лютой ненависти и святой любви к профессии: зарплату задерживали, надеяться на благодарных пациентов не приходилось – хирургом он был так себе, ни шатко ни валко, ни рыба ни мясо, если признаться, а есть хлеб без маслица он не привык. Ушел из медицины без сожаления, мать немного попилила, зато отец поддержал нужными связями, слово замолвил, деньгами подсобил. Раскрутился, умножил, рассчитался с долгами, съехал с арендованной квартиры в собственную в новостройке в тихом районе – четыре комнаты, большой холл, окна на озеро.

 

Жизнь текла, как вода. Тут и младшенькие дочери с разницей в год подоспели, как пирожки с пылу с жару, – смуглые, щекастые, глазки изюмом, дались легко, росли без осложнений, удивительно крепкие девки получились. Мать их о другой жизни, вне дома, уже и не помышляла, куда? Дом держать, пироги-борщи, пыль протереть, окна намыть, перестирать-нагладить, девочек на танцы и музыку, летом на весь сезон на дачу – детям нужно солнце, воздух и вода, да. Правда, порой, когда в очередной раз муж требовал от нее отчет до копейки по бытовым тратам, она взахлеб рыдала в ванной комнате, пустив воду понапористее, чтобы за шумом никто вой не услышал. Умом понимала, что ни к чему эти слезы, сама виновата, поезд ушел, не догонишь, а душа каждый раз ныла скальпированной раной, но, что теперь об этом, точка. Главная задача всей жизни у нее теперь была одна – сделать все возможное для девочек, вложить, убедить их учиться, учиться, учиться, принудить, если понадобится.

 

К слову сказать, муж ее не обижал, по-своему любил, как умел, а то, что три копейки сдачи считал, так это не от жадности, как объяснял, а рачительность. Такое было понимание, вложенное в родительской семье: деньги нужно вкладывать в основательное. Вот, к примеру, в дом, дачу, хорошую машину, а одежда, театры-концерты, путешествия – это баловство, глупые траты. И не было в этом ничего удивительного, он был сыном своих родителей, а те в свою очередь были детьми своих родителей, плодотворная почва, в которой засеянные семена проросли колосистыми сочными всходами трех Д. Дом, домострой и деньги. Да-да, все так просто, банально, приземисто и без полета, зато основательно, кряжисто, доминанто. Ген ногтем не раздавишь.

 

(продолжение следует)