"Преступление и наказание-2"
* * *
- Ну, что вы, Порфирий Петрович, меня мучаете-то? Нету у вас на Родю Раскольникова ничего, нету!
- Сам ты себя мучаешь. Снится тебе, Родя, старушка, спать не дает. Знаем, знаем... Мы все про всех знаем. Да тут и психоанализа не надо, стоит только на тебя, чахоточного, взглянуть. Без очков видно, астенический синдром на фоне маниакально-депрессивного психоза. Старушка... Эк, тебя угораздило. Всем мальчики вертлявые, а ему -- старушка. Нет, Родя, есть в тебе все-таки эсеровская червоточинка. Топориком. А топор, он что? Топор -- есть исконное оружие крестьянского бунта. Нет, чтобы оружием пролетариата -- булыжником. А ты, паскудник, топориком. Не хорошо, не хорошо, Родя... Да к тому же, под булыжник наш орденок царский засунул. Было? Было. И как тебе такая символика? 58 часть 10, как с куста.
-- Порфирий Петрович, да как можно-то? А сроки давности?
-- Так снится же до сих пор Родя. Выходит, художества с топориком сроков давности не имеют. И рукописи не горят. Как и агентурные донесения, кстати. Видишь, сколько написали. Поболее Федора Михайловича будет. И с проникновением в суть человеческую у моего "союза писателей" куда как получше. Родя, Родя, это же я тогда Федору Михайловичу сюжетец про тебя подкинул. Про студентика, что старушку-процентщицу зарубил, а потом покаялся да на каторге от чахотки помер. Вместе с зазнобой своей туберкулезной Аннушкой. Понравился ты Федору Михайловичу, полюбил он тебя заочно, видать родственную душу душегубскую почуял, да так расписал, что до сих пор люди верят, что сгинул Родион Раскольников, приняв крест каторги. А ты..
-- А я...
-- А ты по ком тогда работал?
-- По бомбистам. Александру Ульянову с кампанией.
-- О! Видишь, к какому делу я тебя сразу пристроил. А ты...
-- Ну что вы все меня мучаете, Порфирий Петрович?!
-- Не со зла. Полагается. Ты не трепыхайся, а то больнее будет. Вот и Федор Михайлович все упирался. Книжку про тебя хотел назвать "Идиот". А я ему, ну какая от того польза, хоть и правда? Надобно так назвать, чтобы любой школьник, не читая, все сразу понял. "Преступление и наказание". Вроде бы посконно, серо, не детективно вовсе. Однако, яснее ясного. Тут и идиот поймет, что одного без другого не бывает.
-- Хватит, Порфирий Петрович, хватит!
-- Слаб ты, Родион. Сгнил весь изнутри. Никак, совесть заела? Ладно, это я так, шучу. Можешь идти. Автограф только поставь. Здесь и здесь. И о чем ты только, Родион, думал? Эк, тебя повело-то! "Тварь я дрожащая или право имею?" Сам запутался и нас всех в заблуждение ввел. А от метаний и заблуждений прямая дорога к чему? К преступлению, Родя. А за преступлением автоматом что следует? То-то. Диалектика, Родя, страшная вещь! Всесильная, потому что верная. Сейчас-то хоть понял, что, ежели ты право имеешь, то дрожать за него должен, как последняя тварь?
-- Понял, Порфирий Петрович.
-- Так подписывай.
-- Мне вот это не понятно. "Вступил в сговор с разведкой Филиппин с целью отравить товарища Сталина".
-- Напиши "Молотова", какая разница?
-- Нет, я с Филиппинами не согласен.
-- Родя, уже все согласны, один ты выеживаешься. Опять за свое?
-- Не надо, Порфирий Петрович, я все понял.
-- Так подписывай! Эк, наблатыкался, каждый листок подмахиваешь. Ты мне еще напротив каждой строчки загогулину свою поставь! Писатель...
-- Все, Порфирий Петрович. Подписал.
-- Полегчало? Ну и ступай себе с богом, мил человек.
Конвой увел бывшего комиссара госбезопасности первого ранге Родиона Роскольникова.
Порфирий Петрович бросил разбухший том дела в сейф. Снял трубку "вертушки".
-- С Мариной соедините. Нет на месте? Тогда с Донцовой. Привет, Дашка. Здравствуй, милая. Что беспокою. Сюжетец у меня для тебе есть. Погоди благодарить, голуба. Ты вечерком ко мне заскакивай. Там и отблагодаришь. Да, и как тебе название "Без срока давности"? Нет, это бесплатно. Впрочем, на твое усмотрение, ха-ха-ха!

Порфирий Петрович повесил трубку раньше, чем в ней раздался предательский щелчок "прослушки". Не хотелось портить себе настроение.