Виктуар де Кастеллан похожа на свои украшения — огромные кольца с разноцветными драгоценными камнями. Чуть добавить размера, и получится не ювелирка, а скульптура Джеффа Кунса, недаром ее вещи показывают в музеях. Коллекцию Fleur d'Exces она выставляла в галерее Гагосяна, а коллекцию Belladone Island — в Музее Оранжери.

Можно только поражаться прозорливости господ из Dior, которые дали вчерашней тусовщице, красотке-фрику, очередной музе Карла Лагерфельда возможность работать с самыми драгоценными материалами и самыми искусными мастерами. Но надо понимать, что для этого ей незачем было ходить на собеседование с папкой эскизов под мышкой. Выбор Бернара Арно, давно мечтавшего о ювелирной линии для своего сокровища, Dior, был очень прост: Виктуар светилась в Париже. И не только потому, что работала в Сhanel. Она была художницей жизни, своим собственным эскизом, удивляя всех вокруг нарядами, статью и даже чертами лица.

Виктуар — особенная красавица, ее глаза с чуть монгольским разрезом, ее брови нарисованы итальянцем, занавешивающая лоб прямая челка и длинные рыжие волосы напоминают клоунесс Тулуз-Лотрека. Понятно, почему она носит черные вещи с белыми манжетами и воротниками. Цвет ей не нужен — она сама как радуга. Она молода, но уже успела сделать в жизни все, о чем мечтают девушки: два раза выйти замуж, родить четверых детей — трех мальчиков и девочку, записать пластинки (послушайте ее песенку Pas d'Helices aux Avions c припевом «Ай-яй-яй-яй») и стать звездой ночных клубов Парижа, такой артистичной, такой забавной, что на нее ходили смотреть как на обязательную программу.

Что за вечер без Виктуар? Длинноногая девица, отплясывающая на столе в костюме пин-ап и размахивающая ушами Минни-Маус, — в этом было море драйва, который она вырабатывала литрами, не нуждаясь для этого не только ни в какой клубной химии, но даже и в алкоголе. Трудно поверить, но она была трезвенницей, хорошей девочкой.

Тусовалась с чисто художественной целью, спектакля ради, а ее наряды — балеринские пачки из театральных салонов, корсеты и убийственные каблуки, которые она покупала в маскарадных секс-шопах на Пигаль, были знамениты на весь Париж. Не зря ей так нравились персонажи японской манги, актриса Лайза Миннелли и девочка Элоиза, живущая в отеле «Плаза», из книжек Кей Томпсон.

Ее моноспектакль оценил Карл Лагерфельд. Когда они встретились в ночном клубе, он узнал, что Виктуар, оказывается, уже работает в Chanel. Что делает? Варит кофе. Запечатывает конверты с приглашениями на показы. То есть тратит свой драгоценный имидж на ерунду. Недопустимо!

Карл украл ее, как кораллы, и взял к себе на ювелирку. Виктуар, конечно, тоже себя не на улице нашла. Мало того что в ее роду были владетели Прованса, маршалы Франции и эксцентричные миллионеры.

Это как раз не всегда считается. А вот ее дядя Жиль Дюфур был в мире моды больше чем маршалом — многолетним верным соратником Кайзера, сначала в Fendi, потом в Chanel. К тому же другой родственник мадемуазель Виктуар был хорошо знаком с самой Мадемуазель Шанель, и, следовательно, она могла претендовать на должность при Карле еще и по праву наследства.

Я говорю о ее прапрадядюшке Бонифации, Бони де Кастеллане, знаменитом парижском денди, муже американской миллионерши Анны Гулд и прустовском Робере де Сен-Лу из «Утраченного времени».

Пруст говорил, что в любой толпе тот выделялся с благородством опала — это, кстати, любимый камень Виктуар. В честь дяди она назвала среднего сына и растит теперь для Парижа нового Бони де Кастеллана.

Когда Лагерфельда попросили ее охарактеризовать, он сказал так: «Ни на кого не равняться, ни с кем не соревноваться. Ты смотришь на нее и тотчас же получаешь информацию». Хороший, кстати, урок для тех, кто полагает, что их наряд не важен и что люди готовы потратить свое драгоценное время, чтобы понять всю глубину и весь талант, скрытые за неброской внешностью. Верьте, ждите. Ведь что главное сделал для нее дядя Жиль? Не просто познакомил с Лагерфельдом, а научил одеваться, придумывать себя, быть собой.

Виктуар жила у его мамы Флорин Дюфур. Родители развелись, когда малышке было всего три года. Она говорит, что до сих пор обижена на взрослых, которые очень ее любили, конечно, но не смогли уберечь. В десять лет она переехала к бабушке, а с тринадцати дядя взял на себя ее эстетическое воспитание. Она выглядела тогда старше своих детских лет, и он стал одевать ее как настоящую женщину, поставил на каблуки, научил подчеркивать талию и формы. А почему бы и не подчеркнуть, если есть что. С шестнадцати он стал, как в школу, водить ее по ночным клубам, на что бабушка легко соглашалась при том единственном условии, что девочка не научится курить.

Карл не только взял ее в компанию Сhanel, он допустил ее в свою компанию. Виктуар стала делать для него ювелирку — не нынешние линии Haute Joaillerie, а свободные, фантазийные украшения, которые использовались в основном на показах. Они должны были жить коротко, но ярко, блистать на дефиле и быть такими же забавными и запоминающимися, как ночные наряды юной красотки де Кастеллан. «Умница, безумица, заставит зажмуриться, пойдет на бал в костюме с Пигаль.

Хуже, чем красавица, — умрет, чтобы понравиться. Даже в строгой «Шанель» у нее своя цель...» — это стишок Лагерфельда про Виктуар. Я его читаю вслух, а она с удовольствием кивает. Есть что вспомнить. У Лагерфельда нюх на талантливых юных красавиц. Он находит их, привечает, приближает, воспитывает. Им с ним очень интересно, ему интересно с ними. Их много. Он питается их молодой кровью, они ему необходимы, чтобы чувствовать стиль и время, потому что именно девушки чувствуют их острее всего.

Но, конечно, нет пожизненных муз. Это переходящий приз. Они вырастают и уходят, как из родительского дома. «Конечно, ты уходишь, — вздыхает де Кастеллан. — Ты покидаешь место, и его занимает кто-то другой. И у тебя меняется образ и даже манера думать. Я была очень веселой, я до сих пор веселая, но моя жизнь изменилась, да и мир изменился».