И не надо меня уговаривать. Все равно, я уеду. Соберу все свои книги, упакую коллекцию фарфоровых статуэток, вытрясу из шкафа длинные цыганистые юбки, любимые шляпки и тихо закрою за собой дверь. Ты даже не проснешься. Только кот метнется из–под шкафа в прихожую, надеясь получить что– нибудь на завтрак. Но это же твой кот, вот ты его и корми.

Потом ты станешь мне звонить, оправдываться, говорить, что не хотел, чтобы все вышло именно так, что все это твоя вина, что ты один можешь попытаться исправить положение. Но я даже не буду слушать. Я резко повешу трубку, затем выдерну провод из розетки. И погружусь в тишину.
Стану вспоминать. Выхватывать в случайном порядке одну картинку за другой, как старые слайды из коробки. Буду смотреть сквозь тонкую пленку, проецируя свои ощущения на момент прошлого, наслаивая, тщательно перемешивая две эпохи. И в этом синтезе попытаюсь найти ответ: с чего все началось? Почему все ТАК вышло.

Толи все случилось, когда мы сидели июльским, душным вечером на бульваре, и я явственно ощущала, как от тебя исходит волна тепла и нежности, предназначенной кому–то. Ты молча курил, смотрел на клюющих крошки голубей, а я жадно впитывала тень над ключицей, высокий лоб, перечерченный морщинкой, длинные, опущенные ресницы и увлажнившийся под ними взгляд. Это была не моя ласка. Это была ласка не наша.

Или все было немного позже, когда она позвонила. Я сняла трубку и вежливый женский голос, вкрадчивый и теплый попросил тебя к телефону. И я слышала все эти односложные «да» и «нет» и «не знаю» и «я перезвоню Вам позже». И мне захотелось тот час встать и уйти. Неважно куда. Просто идти и не оглядываться, возможно, обойти весь земной шар. И не один раз. А вместо этого, я сварила кофе.

А может, тогда: ты пришел домой поздно и пьяный. И прямо с порога начал орать на меня. Я никогда еще не слышала таких слов в свой адрес. Ты был невменяем, схватил одну из моих статуэток и запустил мне в голову. Хорошо, что не попал… а может, надо было. И в этом звоне разлетающегося фарфора, в дождевой дроби осколков по паркету, в бесконечной секунде, мне было так хорошо, как никогда раньше. Это было удивительное наслаждение, наслаждение на грани человеческих возможностей. Предел своего рода. А потом я не помню ничего, просто не ощущаю. Мозг отказывается.

Или на следующий день: ты валялся у меня в ногах, просил прощения. Целовал ступни, буквально захлебываясь обещаниями никогда не совершать подобное. А я сидела и молчала, потому что внутри меня что–то умерло. Нет, не любовь к тебе, наоборот, тебя я полюбила еще больше, даже, можно сказать, безгранично. Умер кусок меня, просто исчез в один миг. Поэтому я даже не удивилась, что ты собрался и ушел, понес боль вон, туда, где ее примут, потому что у меня для нее уже не было места.

Мы продолжаем ложиться спать в одну кровать, мы едим одну еду и смотрим один телевизор. И даже книгу одну читаем. Но нет между нами боли. Она разбилась, как та статуэтка на сотни тысяч осколков. И мне невыносимо скучно в этом сером, бесцветном, затянувшемся дне… Я все равно уеду. Соберусь с силами и уеду. Еще один день и я сделаю это…