Мне всегда нравились ее рваные жесты. Такие стремительные и в тоже время робкие. Нервничая, она смешно вертела в руках кольца, карандаши, конфетные фантики, словом, все, что попадалось в зону досягаемости. Она кричала: «Пойдем, пойдем!» А краешек пальто, отороченный старомодной ламой, смешно распахивался, обнажая сетчатые лодыжки в гриндерсах.. Она совсем не носила шапок, только, если очень холодно. В минус двадцать из рюкзака доставалось нечто, непонятным образом державшееся на затылке. Это, вкупе с локонами каре из тридцатых годов, один наш приятель метко назвал: «последний шанс выйти замуж». Она любила небритых евреев, рок-н ролл и водку. В этом мы были похожи, а значит - вместе. Рядом с ней могли быть только понимающие и терпимые люди, а нет лучше способа научиться терпеть, чем полюбить.
Для нее не существовало обещаний, робкое «извини-не-вышло» разом отменяло все обиды. Становилось понятно: «Да, не вышло, а ты – не прав, что надеялся. Посмотри в эти бездонные карие глаза. Разве, они могут врать?» Мы пускались вместе в сотни тысяч авантюр: бесчисленные поездки в Питер, клубы, странные встречи, ночевки у едва знакомых людей, опять же, водка, гашиш, словом, все, что занимает семьдесят процентов учебного времени на филфаке. У нее была мечта: материально потрогать весь мир, выпить его до капли и растворить в себе.

Недавно я встретила ее. Поправилась. Длинная юбка в пол. Длинный же пуховик. Шарф на шее тремя кольцами. Гриндерсы. Знакомый рюкзак и фотоаппарат наперевес. Жесты стали увереннее, куда-то подевалась манера вертеться и все время сучить ногами под столом. Спокойная речь. Она учится на фотографическом отделении журфака МГУ. Черпает мир, как сметану ложкой, преобразуя его в статичные образы. Она и меня сфотографировала.