Она отвернулась, подняв голову — „Ты ведь не вечен. И я не вечна...“
Он молчал, стоя сзади и смотрел ей в затылок, но взгляд его был отрешённым, отчего казалось он её совершенно не замечает. Он размышлял. Взгляд его тускнел, он не видел выхода — как крыса в лабиринте он метался между бессмысленными решениями задачи, но решения так и не находил — всюду стояли мышеловки, всюду были стены, гладко замурованные бетоном.
„Ты знаешь, — произнёс он, — я, наверное, лучше пойду. Не будем встречаться больше, ни к чему. Ты не вечна и я не вечен, а жизнь коротка, так зачем её тратить на глупости, правда ведь?“
В его голосе были нотки отчаяния, но речь, несмотря на неуклюжесть и неуверенность, текла мерно и выдержанно, как старое доброе вино. Он говорил о звёздах, что когда-нибудь достанет для неё одну, и в волосы ей вплетёт, что достанет месяц, и на лбу её начерчен будет.
По её щеке, никем не замеченная, скатилась слеза. Им не стоило быть вместе, несмотря ни за что — пульсирующая боль, затаившаяся глубоко в груди, отдавала гулкими толчками. Кровь бешено неслась по артериям, неся кислород в голову и сердце, насыщая лёгкие; неслась по пальцам и под кожей, кое-где пролегая почти на поверхности.
Она закрыла лицо руками. Вены на руках вздулись, стали тёмно синими, изуродовав бархатистую розоватую кожу, чьи тонкие пальцы совсем недавно ещё касались его лица и его тела.
„Ты знаешь, я не могу видеть как ты плачешь, — почти шёпотом произнёс он, и, чуть помолчав, добавил чуть громче — я лучше действительно пойду. Прощай. Я тебя действительно любил, а ты не верила...“ Он прошёл возле неё, так чтобы она уловила последний аромат его тела, и мерным шагом пошёл по улице. На лице у него не дрогнуло, но адское пламя пожирало его изнутри.
