Несколько стихов, рождённых известно когда, но неизвестно, по какому поводу.

Когда я тебя разлюблю,
Мне станет легко и спокойно.
Закончатся мелкие войны,
Которые вечно терплю.

Когда я тебя разлюблю,
Я стану свободен, как птица,
И Господу буду молиться,
Не веруя в то, что не сплю.

Когда я сниму этот груз
С души, истекающей кровью,
Пресыщенной этой игрою,
Жестокой и сладкой на вкус,

Когда я пойму, наконец,
Что в мире никто мне не нужен,
Что был лишь на время мне ссужен
Забытый терновый венец,

Тогда я, наверно, умру,
Оставшись без жизненной силы,
Что черпал из уст моей милой,
Проснувшись едва, поутру.

=-=-=-=-=

Буду изысканно моден,
Буду остёр на язык,
С Вами опять о погоде
Поговорю. Я привык.

Будете снова в печали,
Будете взор отводить,
Раньше Вы мне отвечали –
Нынче Вам лень говорить.

Буду я ласков и нежен,
И утончённо умён,
Меланхолично небрежен
И романтично влюблён,

Эгоистично назойлив,
Чуточку, может, болтлив,
Но Вы простите мне (ой ли?)
Сил необычный прилив.

Буду наивно беспечен
И по-мальчишески смел…
Я не прощу Вам тот вечер.
Я Вас убить не сумел.

=-=-=-=-=

Когда, мечтой заворожён,
Я замок выстрою воздушный
И, красотою оглушён,
Увижу взгляд твой равнодушный,

Когда появится любовь
В моей душе опустошённой,
Но вместо нежности я вновь
Увижу взгляд твой отрешённый,

И вечной радости взамен
Среди поляны земляничной
Я, встав с изодранных колен,
Увижу взгляд твой безразличный,

Когда обрушатся мосты
Над еле теплившейся лентой,
Тогда скажу: "А шла бы ты…
Гулять с лицом индифферентным!".

=-=-=-=-=

Пусть одиночество возьмёт меня за руку,
Пускай тоска начнёт отсчёт душевных травм,
Пускай отчаянье подсунет мне базуку,
И все увидят, как красив горящий храм.


Я даже не заметил, как из меня исчезла любовь к Первой Жене.
Она продолжала весело учиться в Холодилке, а я работал сначала в БДТ (по вечерам), потом маляром-штукатуром (сутками) на разных объектах, преимущественно – женских общежитиях…
Только не подумайте, что я там в этих общежитиях того-самого! Что вы!
До Ани я был очень верным мужем, несмотря на голодные глаза одиноких жительниц этих заведений. Но однажды я таки сумел притащить домой мандавошек.
И было это так.

Работали мы с Игорем в очередной общаге, кажется, "Красного Треугольника". Ну, Игорь-то, понятно, не только ремонтом занимался, а я – ни-ни. Я – только ремонтом.
И вот однажды, стараясь завершить ремонт очередной общажной квартиры пораньше, мы в очередной раз работали сутки подряд – красили последние стены в туалетах и ванных. Надышались масляной краской и очень устали.
И решили поспать прямо в гостях у гостеприимных общажных девушек, которые утром ушли работать на свой Треугольник.

Игорь разделся до трусов и лёг на одну из кроватей как положено – под одеяло в пододеяльнике, на простыню, а я побрезговал. Я тоже разделся до трусов, но лёг прямо на одеяло, укрывшись другим одеялом.
И вот с какого-то из этих одеял (а может, и с обоих) я и словил мандавошек. И гордо принёс их домой.
О чём узнал гораздо позже, решив однажды посмотреть, что же это у меня так сильно чешется в паху. Да и на жопе. Да и на ногах.

Не буду описывать свой ужас от увиденного. И ужас Первой Жены от вести радостной такой.
Скажу лишь, что мы быстренько (прямо среди ночи) пошли в ванну и сбрили друг с друга всё, что только могло послужить укрытием для этих маленьких мерзких животных.

Как сейчас помню – дело было зимой.
Помню потому, что свой очередной день рождения я встречал работой на одном из объектов (подвал рядом с Адмиралтейством) и ходил в трениках, одетых под джинсы – чтобы коллеги при переодевании не увидели, что у меня лысые ноги, и не засмеялись обидно.
А мои лысые подмышки и грудь скрывала какая-то другая одежда.

Я не моралист, ребята, но не могу удержаться от нравоучительного назидания: если уж вы решите заполучить мандавошек, то получайте их не так по-идиотски, как это сделал я, а хотя бы с сопутствующим процессу удовольствием.