Записи Друзья Комментарии
Владимир Бойко
Аватар Владимир_Бойко

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Владимир_Бойко

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 06.08.2016
Записей: 55
Комментариев: 138
Написано: 203

Дневник Владимир_Бойко






Нравится

Оптический эффект.
Суббота, 22 Октября 2016 г. 15:23 + в цитатник
                        
 
Помню, как мама мне говорила, что горы в детстве кажутся большими. И я скорее запомнил эту фразу тогда, чем понял ее смысл, значение которого ко мне пришло лишь с годами, когда я стал взрослым человеком и много где уже побывал к тому времени.
Моя мама родилась в маленьком городке, зажатом между двух огромных гор в образовавшемся благодаря быстрой и холодной реке ущелье. 
Городок расположен по берегам этой реки и соединен между собой одним большим, автомобильным, и множеством маленьких мостиков.
Ее жизнь сложилась таким образом что еще в детстве она была вынуждена покинуть свою родину и всю жизнь провести в другой, чужой для нее стране, лишь изредка возвращаясь на родину, но уже со своими детьми, примерно один раз в три года.
Помню как я первый раз попал в это горное ущелье еще в 1974 году. Мне тогда было всего шесть лет. Горы казались мне тогда величественными исполинами, затмевающими небо и избрано пропускающими солнечные лучи вниз, на самое дно ущелья, по которому ступали тогда и мои ноги, вместе с множеством ног его местных жителей. Тогда мне казалось, что и я есть частица того населения, заполнившего собой эти улицы, что и я тоже родился здесь и не разделим с окружающим меня миром древних узких улочек. Этот городок тогда еще пересекало шоссе, и попадая в в него оно сужалось до ширины старой улицы, и только потом, через много, много лет его вывели за территорию городка, пустив в обход, через крутые горные склоны. А тогда, в детстве, по нему со страшным грохотом проносились грузовики, распугивая прохожих своим страшным грохотом и воем мощных моторов. Они все работали, везли различные грузы, будь то бетон, питьевая вода, просто продукты, иногда было не понять какой груз скрыт за конструкциями фургонов, таинственно скрывающими свое содержание.
Всю эту картину я,  как правило наблюдал с балкона бабушкиной квартиры, выходившего как раз на проезжую часть этой единственной артерии, соединяющей между собой побережье и множество других, расположенных в глубине материка городов и городков.
Я выходил на маленький балкончик, который скорее всего был больше "французским" нежели обычным, в нашем понимании этого термина, так как совсем чуть чуть выступал за территорию фасада здания.
Помню как по долгу стоял на нем и смотрел в след сначала неожиданно приближающимся из-за угла улицы, а потом исчезающими куда-то в даль, на прямом уже участке дороги, крышами машин, принадлежащих различным фирмам с красочно разрисованными фургонами.
Сверху было так же видно как прижимались к стенам одинокие прохожие, пытаясь увернуться от пролетающих громад. Я мог стоять на этом балконе часами, отвлекаясь лишь только для того что бы присесть и передохнуть, или сходить в туалет. Мама тогда могла спокойно оставлять меня одного в этой комнате, имеющей всего лишь один проем в наружной стене, прикрытый двумя балконными дверями, практически всегда распахнутыми, не смотря на выхлопные газы никогда не прекращающегося автомобильного потока.
Все другие окна этой бабушкино-дедушкиной квартиры выходили на горную и достаточно бурную речку, от которой пахло сыростью и нечистотами. Казалось, что весь этот древний городок неотделим от реки, и ее запах и есть запах его самого, древнего по краям берегов и молодеющего, по мере застройки краев склонов гор, тесно зажавших между собой все существующие строения, и с большой неохотой позволяющими строительству продвигаться куда-то вверх по своим древним, видевшим многое, склонам, на которых до сих пор паслись лошади, коровы и овцы, каким-то только им одним известным, неимоверным способом, удерживающимся на этих скользких склонах, цепляясь копытами за неровности лугов со свежей и сочной травой, густо покрывающей склоны в местах, где не росли деревья.
Река притягивала мое внимание каким-то неимоверным, магическим притяжением. Мне казалось тогда, что город является ее руслом, проточенным ею в нем за многие, и многие годы прохождения своих вод, куда-то вперед к океану, для его постоянного пополнения теми каплями, собранными на протяжении всего своего пути из множества горных ручьев, в свою очередь привносящих собранную влагу горных вершин и склонов на протяжении всех извилистых и каменистых берегов, с многочисленными бурунами и водопадиками.
В этой реке водились огромные крысы. И один раз я даже видел одну, почему-то белого цвета, из далека напоминающую жирного кролика, неизвестно каким образом пробравшегося к воде.
Мне нравилось бросать камешки собранные мною заранее, в воду, и смотреть потом как долго расходятся круги на ней, при этом еще и перемещаясь в сторону океана вместе с ее течением.
Помню, как к наружной стене, за окном была прикручена некая конструкция для сушки белья, позволяющая развешивать мокрые вещи проворачивая их на вынесенном подальше от стены фасада дома колесе, прокручивая его по мере заполнения по часовой стрелке в сторону реки, по дальше от дома в сырую влагу пропасти проносящихся снизу сотен тонн мутной воды. Мне нравилось помогать бабушке прикреплять прищепки к каждой новой простыне или джинсам, или просто майке. Иногда, по началу я ронял прищепку в реку и мне становилось страшно за нее, за ее полет в неведомое, а потом видя что она попала в самую стремнину и ее развернув неоднократно на конец таки вывело кормой по течению и она продолжила свой путь в сторону большой воды, уже более уверенно и прямо, мне становилось легко, и я уже не переживал за экипаж этого корабля, а скорее наоборот завидовал ему во всех его новых открытиях, и приобретениях чего-то невиданного, и нужного в своей судьбе.
Бабушка конечное же меня ругала, но я знаю точно, что она очень меня любила хотя и  редко меня видела у себя в гостях.
Мне нравился этот дом. Узкая и длинная лестница вела всех желающих пройти в эту квартиру, расположенную на последнем этаже и выступающую над краем стены первого этажа метра на полтора посредством консольно выдвинутого своего и предшествующего этажей. Входя в подъезд, человеческий нос сразу же улавливал запах древней но приятной сырости. Сказывалась видимо близость реки. Все в  доме было пропитано этим запахом, пробравшимся даже в старое настенное, деревянное, католическое, распятие, с медным Исусом, изъеденное червем, но не потерявшее своей формы и сейчас, в наши дни.
Помню как один раз, в начале осени стояла уже достаточно холодная погода и бабушка, укладывая меня спать накрыла перед сном настоящей периной, о которых сейчас можно прочитать только лишь в сказках. В доме было тогда очень холодно и бабушка согрела ее для меня утюгом, но все равно она отдавала льдом в первые минуты прикосновения к моему телу. Как же тепло было спать под ней и как не хотелось просыпаться, а потом и вылезать на утренний холодный воздух промерзшей квартиры.
Все старые и узкие улочки городка очень плотно заставлялись маленькими, разноцветными машинами, припаркованными очень близко друг к другу, а иногда и вообще в плотную. Многие машины просто были оставлены умирать на улице, в этих тесных рядах, вперемешку с еще живыми и жизнерадостными своими собратиями. Мне было интересно тогда в далеком детстве заглядывать в чужие жизни, в окна этих одиноко оставленных у обочин полноценных членов семей, проживающих во всех этих многочисленных домах, сомкнувшихся тесной стеной по двум сторонам улицы. Внутри каждой лежали забытые вещи. Это могли быть просто плюшевые игрушки, оставленные ребенком, одежда, ботинки, велосипедное колесо, поводок от собаки, все что угодно, но все это было связано какой-то невидимой нитью с человеком, оставившим эти частицы своего быта практически на дороге, но при этом внутри продолжения себя, внутри своего транспортного средства. Тогда, в те времена они были какие-то маленькие и обладали еще  индивидуальностью, неповторимостью внешнего вида, в мире стояли семидесятые годы, все еще выглядело натурально, еще не произошла та страшная подмена понятий в сознании масс.
Но я был ребенком и меня привлекала окружающая реальность своим разнообразием красок и форм. Во мне еще практически не было памяти, она только лишь еще формировалась и зарождалась посредством множества наивозможнейших впечатлений от окружающего меня мира, с его тогда еще глубиной и многогранностью.
Помню как с дедушкой ходил в горы, по извилистой, не покрытой асфальтом, дороге, поднимаясь с самого низа влажного и сырого ущелья куда-то вверх, в горы. Было таинственно грустно ощущать себя поднимающимся вверх к спустившимся на встречу облакам, практически прикасаясь к ним рукой, заходя как бы в туман и выныривая из него время от времени, двигаясь при этом со своим дедушкой, прожившим почти все отведенное для жизни на земле время, и уверенно, молчаливо, находясь в своих думах, шагающим рядом, но чуть чуть поодаль, позади меня, в гору, опираясь на самодельную палочку, придающую большую уверенность при подъеме вверх.
Мы никогда не могли дойти с ним до вершины. Для него это было не главное, он просто гулял после послеобеденного сна, а мне видимо просто еще рано, тогда я прожил всего только шесть лет.
Этот городок моего детства остался где-то далеко внизу, у подножия гор, как бы сомкнувшихся над ним в своем неумолимом стремлении вверх, к небу. Он остался где-то далеко внизу, в этом горном ущелье, а точнее на самом его дне, омываем и разделяем на две половины, холодной рекой, в прохладные вечера притягивающей к себе туман, сползающий с гор и заполняющий собой это, такое родное моему сердцу ущелье, тем самым как бы сохраняя его в моей памяти, в том запечатленном где-то внутри, виде, так и оставшемся со мной видимо на долгие и долгие годы, а возможно и на всю  жизнь. 
Но я знаю точно, что где-то там, далеко, далеко в горах, есть частичка меня, моей души, манящая и в то же время такая грустная своей давностью и забытостью в этом неспокойном рельефе всей последующей жизни.
Воспоминания.....
Ими жив человек..... 
Чем больше их, тем меньше жизни.
Не будь их, не было бы и нас. Мы насквозь состоим из них, мы пропитаны историями, случаями, происшествиями, поступками, делами, не всегда хорошими, но и не всегда плохими. Не будь их, не было бы и нас. Это все равно что строить дом из кирпичей пытаясь сэкономить и утоньшая стены. Как правило ни к чему хорошему это не приводит, если не применять эффективный утеплитель. Стены становятся хрупкими и уже опасно опирать на них следующий этаж. Так же и наши воспоминания, каждый кирпичик которых особенно значим в последующей жизни, он придает уверенности в наших шагах по чистому полу на каждом новом этаже приобретенных знаний.
Сейчас, когда мне уже на днях исполнится сорок восемь лет, я чувствую себя полностью сформировавшимся человеком, способным находиться одному в недрах своей памяти, доставая из нее что либо так необходимое именно в этот данный отрезок жизни. И раскладывая эти вещи, снятые с полок своей памяти, я собственно и живу, а не существую, это моя жизнь, это мои дела, мои поступки, мои мысли и я их ношу в себе, они сформировали меня, мой мир и мое окружение.
                                                          *  *  *
Я много где побывал с того времени, но в основном это были по большей части ровные, лишенные гор страны. И я никогда не задумывался о том, что мои горы сильно изменилиь в отношении меня. Точнее изменился их размер. Они как бы уменьшились, или может быть наоборот я вырос и изменился, став взрослее и опытнее.
Жизнь сильно меняет людей. Но никогда она не сможет изменить самой основы характера, мироощущения, мировоззрения, приобретенного и сформировавшегося в первые годы и шаги по этой планете, среди проблем и трудностей встретившихся в самом начале пути.
Я никогда не задумывался об этом, пока один раз, помню это было в Хорватии, не попробовал просто из-за руля машины, сфотографировать стремительно приближающиеся на ходу вершины белых гор.
Кажущиеся в жизни огромными, на фотографии они оказались не сопоставимо маленькими. Не сразу тогда я понял этот оптический эффект, и потерял к тому времени много хороших  кадров величественных, горных вершин. Но именно тогда и придумал фотографировать их с приближением, заранее выставляя увеличение в фотоаппарате.
И, поразительная вещь, горы ожили, они приняли свой натуральный, запомнившийся моему глазу размер на фотографиях. Возможно именно тогда я и стал по настоящему взрослым, научился правдиво воспринимать реальность, со масштабно ее настоящим размерам.
Для этого мне потребовалось пройти километры жизненных путей, границы многих стран, взлеты и падения, открытия и разочарования. Казалось бы такая простая вещь, как умение воспринимать реальность в натуральном размере, а какой длинный путь потребовался для масштабирования жизни? Как тяжело далось это простое и возможно давно известное всем другим людям открытие моего нового, личного оптического закона, позволяющего жить дальше  со масштабно с окружающей средой.
 
22.10.2016 г.

Понравилось: 3 пользователям
Нравится

Кабинет.
Среда, 28 Сентября 2016 г. 21:50 + в цитатник
 
 
 
 
Совещание было назначено на 11. 00 утра, как и было ранее всем объявлено. На этот раз без переносов и опозданий, если не считать тех двоих, кто задержался всего минут на пять - десять (Главного архитектора института и начальника отдела генплана), что по нынешним правилам было просто не уместно и наказуемо в дисциплинарном плане. Но в этот раз на их задержку не обратила внимания даже заместитель генерального директора по производству.
И вот оно началось, проводимое строго по протоколу, в соответствии с порядковым номером объектов, в него внесенных. За столом было очень много молодежи, и особенно ее число увеличивалось, и возраст становился все меньше и меньше по мере продвижения к главе стола. Институт сильно омолодился в последние два года. В основном со стороны своей верхушки. Все ключевые должности заняли тридцати, тридцатипятилетние люди, по слухам с колоссальным опытом управления, но на деле не знающие азов производства, одним словом талантливые топ менеджеры, не ведающие жалости в достижении цели при проектировании наисложнейших объектов.
Никто не улыбался, никто не шутил, да и шутки-то здесь никто не понял бы, в атмосфере сурового рабочего процесса, где нет места лирике и веселью, где возможна только деловая атмосфера решения не простых, порою даже специально созданных проблем, практически на пустом месте, в процессе героического, в кратчайшие сроки, продвижения к высокой, искусственно поднятой на эти вершины, цели.
Руководитель спрашивал, подчиненный отвечал, стараясь не сказать, не дай Бог, ничего лишнего, не раскрыть проблему с целью ее решения, а скорее наоборот спрятать ее глубоко вовнутрь в попытке решить самостоятельно, своими силами и ресурсами коллектива, не вынося на всеобщее обсуждение во избежание ее раздутия и приобретения еще большего размера с помощью изображающего компетентность и жесткость управления, руководства. 
Как всегда и везде, во всех проектных институтах присутствовали хронические виновные во всех грехах или просто назначенные на время, на их "должность". С помощью них, этих несчастных, ни в чем не провинившихся людей, решались все воспитательные вопросы в коллективе. Никому не хотелось попасть на их место и все старались не говорить лишнего, «стукачей» практически не было, коллектив не изжил в себе старые «вредные» традиции и не мог еще жить по новому принцыпу, подразумевающему сохранение себе жизни многочисленными, зарегистрированными в канцелярии докладными записками.
В общем, на лицо был явный порыв к перестройке, но все время цепляющийся за шершавые углы человеческих отношений лохмотьями остатков старого коллектива, по большей части состоящего из пенсионеров, дотягивающих до пенсии, или просто сотрудников не нашедших себе достойного места на стороне, в других конторах и только по этой причине влачащих свое существование в так быстро перестраивающемся на новый лад, в ногу со временем и всей страной, коллективе.
Кабинет представлял из себя помещение около 45-50 метров квадратных, со старой мебелью, оставшейся еще от Юрия Пантелеймоновича, бывшего директора института, который еще только как года полтора назад ушел на пенсию и до последних своих дней в институте занимал это помещение. 
При его власти все полки серванта, выполненного в стиле Арт Деко, были плотно заставлены подарками, полученными от разных друзей и соратников в профессии. Это были деревянные модели парусников, различные сувениры, иногда бронзовые или чугунные фигуры, некоторые выполненные самим Церетели, иногда просто красивые безделушки, подаренные различными известными личностями как правило ручной работы. За каждым подарком стояла своя интересная история взаимоотношений, иногда тесно связанных с работой, иногда просто дружеские подношения на дни рождения. Это все совместно, составляло историю кабинета, института, страны и непосредственно его бывшего руководителя, долгие годы стоящего у руля такого огромного, еще не в далеком прошлом, института.
На стенах раньше весели картины известных художников именно академической школы живописи, подаренные лично хозяину кабинета, как другу и товарищу в каких либо совместных начинаниях. Кое-где от них остались даже не выгоревшие прямоугольники более темного, отличающегося от остальных стен, цвета обоев.
Помню как я подарил на 85 лет истинному хозяину этого помещения и рыбаку, огромную глиняную щуку, облитую эмалью и блестящую как живая. Она была как символ мудрости и жизненного опыта. Директору было приятно видеть внимание, проявленное к нему со стороны его быших сотрудников в уже "аккупированном" институте, где наступали  последние дни жизни всех этих вещей в его, таких привычных нам стенах. Щука не досталась "врагам", она выехала вместе с другими предметами, окружавшими ее, домой к хозяину, на новое место своего проживания.
Да, мебель повсюду оставалась еще старая, несколько помпезная, но еще в очень хорошем состоянии, только на столе куда-то пропал набор из цветных карандашей фабрики Фабер Кастел, который имел в себе несколько сотен оттенков всех цветов и размещался в многоярусной коробке, сдвигающейся, поярусно, в сторону для более легкого и быстрого доступа к нужному цвету. Эти карандаши находились в нужных руках. Казалось, что их число строго пропорционально объему и глубине мыслей их хозяина, и они, своим количеством дополняют зарождающиеся в этой большой и мудрой голове полутона всевозможных решений.
Я помню очень хорошо этот набор, и особенно явно и отчетливо вспоминаю, как своей неспешной, и лениво размеренной рукой наш Пантелемоныч доставал самый любимый цвет карандаша, и рисовал им то, что хотел видеть у нас на фасадах. А видеть он хотел, как правило, что-то борочное, ну, в крайнем случае, в классицизме. Другого ничего почему-то эти карандаши не умели рисовать. Может по этой самой причине они и ушли вместе со своим хозяином. Ведь пришло новое время, новая власть в Москве, принесшая с собой новую для города, но давно известную в мире и запрещенную еще самим Сталиным, архитектуру.
Вспоминаю сейчас, как мы радовались ее приходу. В Москве появился новый, главный архитектор и это все очень радовало меня и мое окружение, наконец-таки получившее доступ к логичной и современной, лишенной театральных декораций, архитектуре. Для нас всех, это была просто амнистия и счастье приобретения возможности заниматься любимым делом. Мы дожили до тех времен, когда стало дозволено проектировать то, что можно было построить из современных материалов, с соблюдением новых технологий, не занимаясь подражанием и маскировкой под муляжи многоэтажных загородных имений Российских царей, выполненных из дешового пластика и керамогранита, тем самым вызывающих легкую улыбку у понимающих в архитектуре и живущих в 21 веке людей.
Мы все, первое время не могли поверить в чудо, произошедшее на наших глазах. Радости не было границ, когда, в один прекрасный день, сменилась власть в институте, и стало ясно, что больше не будет этого мертвого, изжившего себя еще в девятнадцатом веке, стиля барокко. Институт моментально перестроился тогда, приняв и моментально впитав все, для себя новое и неизведанное, и с огромным энтузиазмом перешел на проектирование новой, логичной архитектуры.
Но кто бы мог подумать, что все обернется таким образом? Кто мог вообразить, что вся эта свобода в творчестве повернется к нам спиной так и не успев насладиться ею? Мы не могли даже представить себе, что жизнь будет так коварна с нами, что мы даже и не заметим, как приобретя свободу творчества, незаметно потеряем свою собственную, подпав под рабство управленцев. Как незаметно и постепенно нас всех обволокут новые времена, кризисных менеджеров, которые пробируться во все структуры института и незаметно, тихо, но планомерно, как короеды, с хрустом и поскребыванием разрушат всю структуру человеческих взаимоотношений, все тончайшие нити взаимопонимания между коллективами, уничтожат связи между поколениями, буквально выжигая всех опытнейших сотрудников, которые близки к пенсионному возрасту или не дай бог старше его.
Все это произошло на наших глазах, а иногда и с нашего попустительства. И сейчас, кажется, что прояви мы хоть малость сопротивления, и все еще можно было бы оставить как есть, не отдать на откуп этим талантливым разрушителям, прекланяющихся перед одной лишь высокой целью, оптимизировать и улучшить производство.
Да, все произошло настолько незаметно и стремительно, что сейчас, спустя всего пару лет, даже и не верится в такой оборот событий. Не верится в то, что опытнейшие сотрудники, профессионалы в своем деле, выброшены буквально на улицу и на их место пришли пустые, ничего не представляющие из себя, серые личности, способные лишь на исполнение поставленных сверху задач, не привнося в их исполнение ни капли творчества, не говоря о просто простейшем понимании процесса, которым они занимаются. 
Кабинет, как вымпел, переходил из рук одного кризисного менеджера, в руки другого, как правило, еще более хитрого и изворотливого, чем прежний, не привносящего ничего нового в производство, за исключением лишь сокращения сроков проектирования и тем самым катастрофического падения уровня проектирования. Эти люди все приходили на долго, и учились производству у остатков профессионалов, среди своих подчиненных. Они были смешны в своей напыщенности и детской, вовсе бесхитростной хитрости. 
Как правило, сразу же после курса обучения, поняв все азы производства на уровне студентов, закончивших колледж, они спасались бегством, поняв своим хитрым и вовсе не стратегическим умишком, что лучше бежать, пока лавина ими же проделанных разрушений не накрыла их же в этом опустошенном еще старым директором, кабинете.
После них на полках не оставалось ничего, и не потому, что они все уносили с собой, не смотря на такой скоропостижный побег, нет, просто им было нечего с собой брать, к ним ничего не прилипало. Да и могло ли? Как может, что либо прилипнуть к пустоте. Напыщенной, раздутой, возомнившей из себя многое, простой никчемной пустоте, не способной притянуть к себе даже простой интересный и веселый новогодний подарок в виде, ну скажем, хотя бы просто рождественской елочки, или маленького игрушечного домика с покосившимися стенами в виде шутки. Нет, никаких шуток рядом с ними не может быть. Только развал производства и больше ничего. Во время этого наисложнейшего процесса не до шуток. Сколько ума и физических усилий нужно приложить, что бы добиться положительных результатов в данном процессе, да еще и в кратчайшие сроки? Простым смертным не понять этого, и только им и дано сосредоточиться на достижении этой цели, только они и могут, лишив себя какого либо юмора, возможно еще в своем детстве, созидая разрушать все то, что создано было поколениями до них. И возведя вокруг себя пустоту преуспевания тут же бежать далее, в другие места, все с той же целью, созидания очередной пустоты вокруг себя. Создания вызженного пространства, которое потом не скоро зарастет хотя бы даже бурьяном.
Кабинет будучи опустошен всего за какие нибудь несколько дней, не притянул к себе ни одной безделушки, ни одной картины, ни одного содержащего теплоту рук, предмета. И не понятно по какой причине. Из за того, что его хозяева менялись настолько быстро что просто не успевали обрастать личными, дорогими своему взору вещами, или по причине их разрушительной, лишенной какого либо юмора, энергии разрушения. 
Кабинет как бы жил своей самостоятельной жизнью, отдельной от его новых хозяев, не способных как на замену мебели, так и просто на ее простое заполнение своим внутренним миром, которого видимо у них и не было-то совсем. Ведь как можно находясь долго на одном месте совсем не оставить после себя никаких следов? Даже каблуки на полу оставляют вмятины, будь-то даже паркет или ломинат. И пол кабинета имел на себе такие множественные следы еще от прежних его, наполненных творчеством, имеющих свое собственное "Я", сотрудников женского пола. Сейчас же во всем царил какой-то унисекс. Женские каблуки не оставляли следов, мужские руки презентов и сувениров. Ничего лишнего, или нет, ничего личного, так и хочется произнести в данной ситуации. На работе только работа, сроки, графики, отчеты, доклады и .....кофе, кофе, кофе, море кофе, в руках одинаковых, как две капли воды молодых людей с фантазией хватающей только на синий цвет костюмов с отсутствующими галстуками на белых "форменных" рубашках.
Это производство скажете вы, нет, это деградация и падение интереса к окружающему миру скажу я. Это обмельчание души, в погоне за положением в обществе. Это совершенно другие приоритеты, это стремление к быстрому проектированию, приносящее возможность быстрого обогащения. Зачем нужны деньги, если нет души, дающей огромное количество наивозможнейших направлений для их вложений на духовное благо? 
Сколько новых и не понятных, пришедших из разных уголков разваливающейся на куски страны видел этот кабинет? Возможно трех, или четырех человек? Я не считал. Но все они внесли свою лепту в омерщвление теплоты его интерьеров.
И что самое интересное, так это то, что огромное количество стульев и три кресла, стоящие внутри его, раньше казавшиеся несоизмеримо большими чем то количество желающих на них разместиться, теперь катастрофически не хватает сколько бы не приносили стульев из других кабинетов третьего этажа. И вот уже вдоль всей ранее свободной стены в ряд стоят прижившиеся здесь с недавней поры десять новеньких, никак не подходящих сюда по своему стилю.
Не понятно, что же произошло? Увеличилась степень серьезности решаемых в данных стенах проблем, или просто произошла размазанность ответственности по большему числу "крайних" лиц, из за их не профессионализма и страха по этой причине перед невозможностью выполнения поставленных задач.
Никогда ранее еще он не видел такого паломничества в своих стенах. Никогда еще в его недрах так серьезно не подходили к решению простых, пустячковых проблем.
Но ранее, в не таком еще далеком прошлом, приходилось решать и не такие серьезные вопросы, и не столь колоссальным количеством человек. Порою хватало всего лишь одного, двух присутствующих рядом с директором для совместного принятия решения, причем без протокола и просто на основании произнесенного слова.
Где же эти, такие простые, произносимые тогда в этих стенах, слова? Куда они делись? Может быть они ушли вместе со всеми этими вынесенными безделушками, как составляющие единое неотъемлющее целое? 
Может быть по ночам здесь происходит какая-то жизнь? Призраки прошлого, с его взаимоотношениями между людей проносятся здесь в своих видениях, скрытых от постороннего взгляда и будучи забыты на веки, живут сами с собой в ночной тиши, будучи совершенно не востребованы в нашей нынешней жизни? Может быть они следят за новыми людьми и посмеиваются над их никчемностью и душевной пустотой прячась в щелях старого, но еще прочного паркета, или маскируясь под тень от серванта?
Возможно, что скорее всего так оно все и есть, но вот только нам, людям нынешним, живущим в уже новом обществе, непремиримом с условностями прошлого, уже никогда их не увидеть. Они могут оставаться только лишь в нашей памяти, сопричастных с частичкой той, прошлой жизни, но живущих сейчас в другом, уже, более коварном и холодном обществе, совершенно не понимающем иногда вдруг возникающие улыбки в самый разгар совещания на наших лицах.
А ведь они появляются только лишь от простого воспоминания о былом времени, проведенном в этих стенах, с другим, безвозвратно канувшим в прошлое, поколением людей, умеющих решать вопросы тихо, и без лишних слов и телодвижений, не портя килограммы бумаги, в тишине поглядывающих со всех углов и полок своими хитрыми медно-чугунными глазками, всевозможных живых безделушек, пышущих теплотой человеческих рук, но безвозвратно ушедшими вместе с теми, еще такими не далекими временами. 
 
28.09.16 г.

Понравилось: 3 пользователям
Нравится

Учебная тревога.
Вторник, 20 Сентября 2016 г. 20:07 + в цитатник
 
 
 
                        
 
По тревоге полк должен был вывести всю закрепленную за ним боевую технику "на точку", за территорию части, в поле и там припарковать ее в порядке, расположения предусмотренного боевым дежурством.
Мы все заранее, еще вечером, перед командой "отбой", уже знали о завтрашнем марш-броске с разворачиванием нашей радиолокационной станции П-18. которая состояла из кунга, с аппаратурой, где собственно сидели мы, операторы этой станции, и такого же кунга с самой антенной. Оба они находились на базах из-под машин "Урал", и распологались параллельно при развертывании станции. Позади них, на небольшом отдалении, на прицепах прикатывались ПЭСки (полевые электростанции), для обеспечения подачи эллектричества для работы станций в боевом режиме.
Команда "Учебная тревога" прозвучала в 5. 00. утра. Время года было осеннее и на улице еще не рассвело. В полной темноте с зажженными фарами техника выехала из боксов, и скатившись на шоссе, двинулась по глинобитной дороге в сторону ближайшего съезда в тайгу, для занятия плацдарма с целью обеспечения боевой разведки и слежения цели.
Начнем с того, что многие машины просто не завелись тогда с первого раза, а некоторые из тех, кому удалось тронуться, с места заглохли на первой же небольшой горке и их уже волокли на место выбранной дислокации тягачами, в вязнущей осенней глиняной жиже скоростного приморского шоссе. "Уралы" тянули на прицепах раскоряченные ПЭСки с слегка вывернутыми в стороны колесами, оставляющими за собой широкие борозды в дорожном покрытии, тут же заполняющиеся дождевой водой. Тяжелее всего досталось, конечно же тягачам. Работы у них было хоть отбавляй. Честно говоря, я и сейчас не понимаю, почему наша, всегда чистая и исправная техника так упрямо отказывала нам и именно в такие ответственные минуты? Но тем ни менее зрелище в этот осенний рассвет было не для слабонервных.
Бегающие с тросами солдаты, кричащие офицеры, буксующие машины, сдающие задом тягачи. Пар и дым выхлопных труб, шмотья грязи из под колес. Нам нужна была оценка, хотя бы троечка, она могла нас спасти. Все знали это и не хотели сдаваться, видя и понимая, что на самом деле получается пока только твердая двойка.
Вся техника, как стадо необузданных, диких, гигантских, зверей, сопротивлялась своим укротителям, упираясь копытами в грязь, оставляя следы-царапины в грунте, выпуская из своих ноздрей клубы пара, фыркая, а иногда даже, громко рыча на своих хозяев, сопротивляясь их воле, и совсем не желая выступать специально, на показ, привыкшая к тихой, спокойной жизни внутри теплых боксов.
Силой каких-то героических усилий бойцам нашей батареи, примерно часам к восьми утра, удалось победить дикий и порою даже свирепый нрав вверенной боевой техники, причем практически без потерь. В боксах остался один лишь БРДМ химзащиты, который был забыт там, на веки по причине частично отсутствующих частей двигателя. Но он и не особо был нам нужен в этой, такой простой но, как оказалось, практически не выполнимой задаче.
Примерно к половине восьмого утра, весь личный состав батареи, вместе со своим парком боевых машин, на конец добрался до намеченной и ранее согласованной точки и начал расстановку машин.
В восемь утра техника на конец была расставлена в боевом положении, и мы ждали команды от начальника нашей станции на ее сборку и вывод в рабочее положение.
В данном мероприятии должны были учавствовать не только операторы, но и водители двух "Уралов". Это были два бойца из азербайджана Фатуллаев и Багиров. Первого все звали Фатулла. Не смотря на свои 17 лет он выглядел сорокалетним мужчиной. Волосы на его лице росли с такой скоростью, что ему приходилось бриться по два раза в день, что бы хоть чуть-чуть выглядеть бритым. Оба они прибыли из маленькой деревни и понимали друг друга по одному лишь взгляду, с другими солдатами они по большей части просто мычали. Казалось, что произносить слова было для них мучительно тяжело. Нет, они конечное же знали человеческую речь, но при этом старались ей не пользоваться по возможности заменяя ее звуками. Призывали в армию их из солнечного Азербайджана как профессиональных водителей с небольшим, но стажем.
Но только одна история о том, как Багиров тащил в горку, на прицепе, еще летом за своим "Уралом" ПЭСку, с растопыренными и раздолбанными передними колесами, до тех пор, пока коробка переключения передач его машины не рассыпалась на шестеренки, внутри, а один из циллиндров не приварился к корпусу двигателя, уже многое говорила о его профессиональном уровне. Когда же офицер спросил его, видел ли он, что ему что-то мешает ехать, он только произнес на каком-то смешанном звуковом наречии:
-А-у-э-оооо-эээээ - Вот онэ это я ее сам еле еле ехал горка.....У-у-уххх.
Своим удивленным и в то же время каким-то залихватским взглядом, он напоминал молодого Никулина на сцене. Широко открытые глаза махали длинными рестницами на ветру и создавали сквозняк, как арабские опахала во дворце шаха.
В общем, они помогали друг другу и в то же время дополняли и составляли одно целое, ведь недаром служить их определили в одну часть, в одну батарею и на одну радиолокационную станцию.
Вместе они демонтировали потом двигатель и коробку переключения передач с «подбитого» «Урала» для дальнейшей отправки ее на капитальный ремонт в центральные мастерские военного округа.
                                                * * *
Станция собиралась просто, как конструктор, в наземном положении на штатив, напоминающий металлические, рамные, железнодорожные столбы с завершением в виде электромотора накручивались две осевые балки, на которые в свою очередь прикручивались фидеры антенны с бесчисленными тросами-растяжками, обеспечивающими жесткость при подъеме и эксплуатации всей этой конструкции.
Подъем же осуществлялся с помощью электролебедки, встроенной в основание антенной стойки. Вся процедура отдомкрачивания антенны в вертикальную позицию занимала минуты две, три.
За подъемом следил офицер, начальник станции, лейтенент, не помню уже его фамилии, а помню лишь его вечно испуганные глаза и нездоровый, белый цвет кожи. Он выпустил нервную струйку дыма из тонких губ, белогвардейца, вечно не вынимающего сигарету из таких же тонких пальцев. Будучи новым человеком у нас в батарее он держался особняком. Сейчас же ему нужно было с нашей помощью доказать, что он способен занимать хотя бы такую маленькую должность, не причиня вреда окружающей среде.
Выбросив очередной бычок, он снял наручные часы и дал команду к сборки в боевое положение нашей станции.
И началась беготня всего нашего коллектива, во главе которого, быстрее и бесполезнее всех суетился сержант Толя Кантэ, хватаясь в панике все время за не те детали антенны и тут же бросая их, а за ним я и двое наших водителей, двигающихся в свою очередь более размеренно, с чувством собственного достоинства и уважения к себе, изредка обмениваясь какими-то звериными, понятными лишь им одним, звуками.
Ну вот, когда вся антенна была собрана на земле, и нужно было ее поднимать в вертикальное положение, лебедка вдруг отказалась работать. Дело в том, что на сборку всей конструкции выделялось определенное время, в которое мы и должны были уложиться.
Соответственно времени на раздумье не было. Надо было крутить лебедку в ручную, предусмотренной для этой цели, механической ручкой, похожей на ручку для завода двигателя.
Я, приняв решение самостоятельно, не дожидаясь команды начальника станции, стоящего рядом с часами, и смотрящего куда-то вдаль своим остекленевшим взглядом, полностью отсутствующего здесь человека, начал подъем. Сначала все шло как по маслу, но чем выше поднималась антенна, тем тяжелее становилось крутить ручку лебедки. И вот настал момент, когда моя рука стала катастрофически неметь и отказывать, но дороги обратно не было, останавливаться нельзя. Остановившись, я бы просто уже не удержал всю тяжесть отдомкрачиваемой антенны, которая составляла килограммов 600-700. Один мотор весил кило триста, тристо пятьдесят.
Но как на зло под самой антенной возился, с какой-то херней Багиров. Я понял, что от страха и усталости, у меня нету сил крикнуть ему, - «Отскочи!». Но мне посчастливилось встретиться взглядом с Фаттулой, который понял все и сразу. От его медлительности не осталось и следа. Мне удалось отскочить от ручки лебедки, которая раскручивалась с бешенной скоростью отсчитывая в обратном направлении все накрученные с помощью меня обороты. Метнувшись ракетой в сторону своего друга, он, молча, не имея время на голосовые предупреждения, пригнувшись сам, под колючими, распустившими свои "иголки" фидерами полуподнятой антенны, так и стремящимися проколоть его насквозь, схватил Багирова за сапог, при этом опрокинув его на бок и резко потянул его из под стремительно падающей на него мачты антенны.
Его маневр оказался на чудо удачным. Падающая антенна, с находящимся на своей вершине электродвигателем, слегка самартизировав, практически достав голову утягиваемого в этот момент куда-то вниз, и вправо, совершенно не понимающего что с ним происходит, но при этом ни чуть не сопротивляющегося, Багирова, и промяла его пилотку примерно сантиметра на три, четыре, качнув со всей силы всю рассположенную на основе «Урала», расставленную на четыре опоры, базу, радиолокационной станции, затихла, похрустывая своими металлическими конструкциями в прохладе утреннего легкого приморского осеннего морозца.
Наступила зловещая тишина, в которой только каким-то неистовым эхом, громкого, с басистым переливом, шопота, прозвучал вскрик Багирова:
-О-о-о-й б-л-яяяяя.
Вдобавок, к этому возгласу из раздутых от пережитого стресса ноздрей вырвалась струя свежего возмущенного пара, сверкающего своими клубами на утреннем солнце, и постепенно растворяющегося в прохладном воздухе, унося вместе с собой куда-то вдаль, по ветру всю тяжесть произошедшего момента.
Лейтенант поменял цвет кожи на серый, казалось, что он задыхается и сейчас ему станет плохо, но не одна мышца на его лице не дрогнула. Он только произнес:
-Багиров проверь, голова не помялась под пилоткой? – И повернувшись к резко подувшему ветру, спиной, подкурил очередную сигарету, понимая, что ничто не может его вывести из себя кроме отсутствия возможности закурить, манерно выпустив дым и потряся спичкой в вохдухе проделывающей легкий но проверенный временем зигзаг, на удачу.
Отойдя в сторону и отряхнувшись, чудом выжившие друзья-братья, по волчьи грозно, из подлобья смотрели в мою сторону не моргая. Стояла немая сцена. Я понимал, что мог просто попасть в дисбат (дисциплинарный батальон) еще на пару лет дополнительно плюс к пологающимся мне отслужить по призыву, за допущенную халатность. Но в то же время и знал, что крайним будет в любом случае офицер, допустивший такой подъем антенны, нарушив правила техники безопасности. В общем, все были живы и здоровы.
Только Багиров с этого момента, перестал говорить вообще и даже издавать какие либо звуки. Видимо он сказал уже все, что хотел за всю свою не такую длинную и чудом вообще нежданно не завершившуюся жизнь, в этой фразе, произнесенной, хотя и шопотом, но каким-то душераздирающим образом. Так, что она и ее интонация осталась в моей памяти навсегда.
Человечесский фактор скажете вы. Возможно. Но тем ни менее просто подумать страшно, что бы было, если бы не Фаттула?
 
20.09.16 г.
 

Понравилось: 3 пользователям
Нравится

Бомж.
Воскресенье, 18 Сентября 2016 г. 12:45 + в цитатник
 
                                         Б О М Ж 
 
К "дембелю" все готовились с особой тщательностью и любовью. Парадная форма редко у кого не была прошита по краю белой окантовкой, фуражка залихватски заломлена, подошвы ботинок подрезаны по всему перимитру, создавая острый каблучок и мысок. В общем готовиться все начинали еще чуть ли не с окончания первого года службы.
Но это все полбеды. Существовала еще и такая вещь, как "дембельский" альбом. В нем хранились, накопленные за все время службы фотографии с всевозможнейшими, наинилепейшими картинками, являющимися как бы карикатурами на армейскую жизнь. Любой мало мальски умеющий рисовать боец, отрабатывал "практику" на "дембельских" альбомах хотя бы раз, а то и два, три за время всей службы, провожая в дорогу к дому все выше его стоящие поколения "дембелей".
Этот психоз происходил в любой части не в зависимости от рода войск и места положения. Редок был тот боец, который возвращался домой в гражданской одежде, да еще и не прихватив с собой, аккуратно завернутую в бумагу и сложенную в целлофановый пакет, парадку. Даже те, кому просто не удавалось раздобыть совершенно новую парадную форму, перешивали из старой, подгоняя под себя во всех узких местах, как залихвацкие портные, без помощи швейной машинки, выдерживая ровность шва на всем протяжении.
Все словно боялись отличиться чем либо друг от друга и по этой причине следовали этим глупым обычаям, где-то в глубине души возможно и не будучи согласны с ними.
Это всеобщее чувство стадности было очень и очень тяжело преодолеть тем, кто хоть мало мальски понимал, что форма есть форма. И что ее нужно просто постирать и погладить и все, и больше ничего. Она уже будет выглядеть от этого достойно. И что из армии вовсе не положено возвращаться в форме, можно и одеться в гражданскую одежду, благо у каждого был ее запас для походов в самоволку.
К моменту моего увольнения в запас, у меня не оказалось новой парадной формы, была старая, но моего размера. И я скрутив ее аккуратно в сверток, повез домой, будучи переодетым в присланную мне из дома посылкой, гражданскую одежду. Она правда тоже была старая, еще до армеская, но выглядела довольно современно, так как была привезена из-за заграницы. В ней я собственно и демобилизовался.
Сразу же за выездом на шоссейную дорогу и налево, в сторону Дальнереченска, примерно лет пять назад, разбился такой же бортовой "Урал", c фургоном, крытым брезентом, "дембелями". Это была их последняя в жизни дорога. Дорога к дому. Это был лучший призыв, все отличники боевой и военной подготовки, все с медалями, все сержанты, некоторые даже старшие, было даже два старшины. В новых, красивых парадках, расшитых всевозможными кантами, не по уставу. Как можно было перевернуть грузовик в кувет на таком безопасном месте, да еще и так, что всех, со всего маху накрыло, и расплющило практически сразу на смерть, кузовом машины? Никто не выжил.
Это место знали все, оно было всего метрах в пятидесяти за территорией нашей воинской части. И сейчас, в этот последний день, проезжая мимо наш водитель долго жал, что есть мочи, звуковой сигнал своей машины в знак памяти о погибших и именно в такой значимый день.
Нам всем выдали сухой паек на три дня и билет на самолет до Москвы из аэропорта в Артеме, под Владивостоком, и повезли крытым до станции Лазо. Где мы сели на поезд до Владивостока, в плацкартный вагон. Ехать нужно было всего около четырехсот километров. Предстояла долгая и долгожданная дорога, которую мы все ждали два года и вот дождавшись не понимали, что это все происходит именно с нами, все было как во сне.
Мы были уже другими, не прежними, возмужавшими и многое повидавшими молодыми людьми. Но новая, предстоящая жизнь была не ясна и не понятна нам, сформировавшим свои взгляды на жизнь в тесноте коллектива кадрированного полка. 
В стране к тому моменту произошли серьезные перемены. Началась перестройка, пришел к власти Горбачев. Страна сильно изменилась, но мы этого не замечали. Возможно потому-что просто забыли как она выглядела ранее, или просто потому что отвыкли от ощущения свободы и принадлежности самому себе в осуществлении всех своих желаний. Весь Приморский край просто кишал офицерами и солдатами. К тому времени это был серьезный укрепрайон на дальнем востоке, и количество военных на квадратный километр которого просто зашкаливало. 
Не смотря на то, что мы все уже были вольные, отдавшие дань родине люди, каждый раз сталкиваясь с очередным офицером рука так и тянулась к фуражке, пытаясь отдать честь. Возможно со стороны это и выглядело очень смешно, но нам, еще вчера бывшим солдатами, ничего смешного в этом не виделось. Одно было ясно, процесс привыкания к  гражданской жизни будет долгим и возможно потребует даже реабилитации, как требует во время привыкания к земным условиям тело космонавта.
                                                  *  *  *
В Артеме, я дождался вместе с немногими товарищами, едущими в том же направлении, самолета до Москвы, который почему-то перенесли на несколько часов и сел в него вместе небольшим пакетиком, с парадной формой, на погонах которой за время всей службы, так и не появилось ни одной подтверждающей воинское звание, полосочки. Она была чиста и первозданна.
Сам полет я уже и не помню, но до Москвы мы не долетели. Самолет совершил посадку в Ульяновске по погодным условиям Москва не принимала. 
Уж казалось бы, что тут такого, ждал два года, а потом взял билет, сел и долетел до своей родины за два счета, но не тут-то было, не все так просто видимо в этой жизни, не все идет так, как тебе бы хотелось. Меня что-то не пускало в Москву, что-то готовило к восприятию новой жизни. Да, да, именно новой, не долгожданной, старой, а новой и жестокой, такой, в которой я был не востребован и не ожидаем обществом занятым своим перестроением и совершенно скоро скатившимся к жизни по принципам, каждый сам за себя. Я тогда еще не понимал, что возвращаюсь уже в не знакомую мне страну, не ту, что меня провожала, а в совершенно другую. Все в ней было похоже на то, что было раньше, но что-то страшное и грозное витало в атмосфере, и давило сверху не пуская даже легкие как пушинка для мощных порывов ветра самолеты, на родину, в отчий дом.
Тогда я не понимал этого, но отчетливо чувствовал настрой людей и всеобщую людскую тревогу от непонимания происходящего. Все как бы затаились на распутье, ожидая сигнала светофора к дальнейшему движению, но электроника барахлила, не давая зеленого цвета и порою не зажигая даже красного.
Выгрузившись из самолета, уже в здании аэропорта я увидел фигуру милиционера, которая меня очень удивила, а точнее просто насторожила своим внешним видом. Сначала я толком даже и не понял, что именно с ним не в порядке, что в нем нового? Он не был похож на советского милиционера. В его руках была полицейская дубинка. Я видел ее но не верил своим глазам, не понимая в чем дело, почему она у него? Может произошел переворот? Может какие-то народные волнения и это не просто милиционер, а спецназовец, которых собственно я тоже тогда еще не разу-то и не видел?
Но все вокруг были спокойны, и никто не обращал на него никакого внимания, понимая, что все что происходит в порядке вещей.
                                               *  *  *
К тому моменту нас, прибывших из кадрированного полка в п/о Кольцевое, было уже на много меньше, так как многие еще из Артема полетели другими самолетами в другие города необъятной тогда нашей страны, под названием СССР.
Надо было принимать решение. В Москве была непогода. Рейсы в нее отменили пока на ближайшие сутки и говорили, что может и двое. Никто не понимал в чем же дело? Ведь на дворе было лето. Неужели летом возможны такие бури?
Кто-то предложил мне взять билет до Ленинграда а оттуда поездом до Москвы. Но тогда денег уже на поезд не хватало, а до Москвы из Питера ехать еще почти 700 километров. Нужно было принимать решение. Я знал, что можно попробовать электричками. Там контролер не всегда заходит и что на них точно можно доехать, но только с пересадками.
Не долго думая я принял решение так и сделать, поменяв остаток полета на рейс до Ленинграда, который вылетал буквально через несколько минут и надо было спешить.
                                                 *  * *
Это был Як-40. Самый маленький советский, турбореактивный пассажирский самолет, с входом под хвостом. 
Салон, вмещающий 40 человек, был практически полным. Мне досталось место сзади, слева, не у окна.
Мы взлетели и под крылом разворачивающегося самолета виден был почти весь Ульяновск и Волга. Мы набирали высоту. Мой попутчик достал из кармана странный прибор и посмотрев на него, сказал:
-Это высотомер. Я с ним прыгаю с парашютом. Здесь он не работает, тут все герметично. И он не чувствует давления атмосферы. Вот вне самолета он покажет правду. Меня звать Сергей, я инструктор по прыжкам. - Произнес он, зловеще подмигивая.
-Владимир. - Ответил я.
-Далеко летим?
-Возвращаюсь из армии домой. - Ответил я и разговор наш завязался.
Сергею было лет двадцать пять, двадцать семь и он показался тогда намного старше меня. Он начал мне рассказывать о всяких несчастных случаях при прыжках, о смелости свободного падения о ощущении одиночества и самодостаточности в полете над такой маленькой сверху, землей.
Мне было не то что бы не интересно, мне было просто страшно и казалось что он хочет выпрыгнуть из самолета прямо сейчас, вместе со мной, что бы показать мне в свободном полете, как он прекрасен, как можно самостоятельно вертеться в воздухе, задавая направление верчения самостоятельно.
Я был просто не готов к этому. Мне не хотелось слушать его рассказы о прыжках и падениях, я был просто не готов к этому сейчас, я летел не в свободном падении и не в низ, а просто домой, хоть и через Ленинград. Мы сидели рядом с туалетами и соответственно выходом из самолета, Мне казалось, что он просто возьмет меня за руку и захочет показать мне что такое свобода падения и тогда я уже не смогу ничего сделать. Я думал, что кончится все именно этим.
Поняв видимо наконец, что его просто не слушают, и просто из вежливости покачивают головой на все его фразы,  он постепенно замолчал, правда еще долго выдавливая из себя какие-то реплики, продолжая уже разговор с самим собой, и возможно жалея где-то внутри, что он не птица. А то бы он тогда уж точно показал всем как надо летать из Ульяновска в Ленинград, и не закоулками, а по прямой и гораздо быстрее.
                                               *  *  *
В Питере было пасмурно, начало лета не баловало теплом и солнцем. Видимо в Москве все было гораздо хуже и дождливее.
Самолет садился в дождь. Москва дотягиваясь своими длинными руками до северной столицы не хотела уже с ее помощью вот так вот сразу пускать меня к себе обратно, придумывая все новые и новые трудности на моем пути.
Открыли дверь и пассажиры спешной вереницей пошли к зданию Пулковского аэровокзала. Мы хоть и были первыми у выхода , но растерявшись оказались в числе последних. За мной шел Сергей. Спустившись с трапа на землю он обернулся назад и посмотрел куда-то вниз и назад, наверное по привычке он просто хотел подобрать за собой стропы пеизимлившегося сразу за ним  его же парашюта.
Интернета тогда не было и в помине, и я спросил у первого встречного мне человека, как добраться до города? Этим человеком почему-то оказался офицер с крылышками в петлицах.
-Разрешите обратиться? - вырвалось у меня. И я тут же понял, что на голове у меня нет ничего и руку прикладывать не к чему, да и вообще я не в армии. При этом я, почему-то посмотрел на свои кроссовки. Видимо вспомнив наверное те времена, когда мы ходили в самоволку в гражданской одежде, но с армейским ботинками на ногах. 
Наступила секундная немая сцена, а затем на лице майора проступила улыбка. Он сразу понял в чем дело. Ведь в самоволке так, по уставу, себя не ведут.
-Обращайтесь. - Ответил он, посмотрев на свою жену и детей, стоящих по правую руку от него с улыбкой.
Тут уже улыбнулся я, и ни капельки не смущаясь продолжил:
-На каком автобусе добраться до метро не подскажете?
Он назвал мне номера автобусов и показал направление к остановке.
-Спасибо!! - Сказал я, но ужу без смущения, видя у него и его домочадцев добрую улыбку на лице.
                                             *  *  *
На Московском вокзале я сел на электричку, не покупая билета и полный тревоги поехал дальше. Погода менялась, дождь перестал идти и местами даже, где-то пробивалось солнце. Электропоезд шел до Малой Вишеры. 
Справа от меня сидел пожилой, но еще очень крепкого вида мужчина с большой, окладистой бородой и длинными, вьющимися к низу, не насквозь еще седыми волосами, в очках. Выглядел он довольно прилично. Одет был в добротное, но потертое темно-серое пальто, под которым виднелся воротник вязанного крупной шерстью серо-белого свитера. Штаны свисали оттянутыми коленками, но при этом не имели еще нигде заплат.  В начале пути читая газету, время от времени что-то искал в рюкзаке, стоящем рядом с ним на полу,  а потом наконец нащупав, достал все-таки с видом победителя какую-то зачитанную книгу, по моему это был роман Солженицына "В круге первом". Он сидел молча, только время от времени глубоко вздыхал и многозначительно произносил:
-Дааааааааааа.............
И опять принимался за поедание информации, продвигаясь вперед страница за страницей, перелистывая довольно толстое сочинение.
На ногах у него были какие-то старые, стоптанные и грубые ботинки светло коричневого цвета, в которых обычно ходят по грибы. Кисти рук он носил, да, да, именно носил, довольно большие и они не соответствовали его и так не маленьким размерам. В общем весь его вид представлял из себя сплошную нелепицу, несоответствие одной части тела другой, впрочем как и одежда, покрывающая эти, все составные. Мне показалось, что этот мужчина просто едет на свою дачу из Питера, за грибами. Но ведь было только начало лета. Да и корзины при нем не было.
Мы ехали молча, сидя рядом и только я исподволь наблюдал за своим соседом, ему же казалось не было интересно ничего вокруг, кроме поглощаемого им романа. Сидя рядом каждый был сам в себе, в своих мыслях, настолько разных, насколько была разница в наших возрастах и мировоззрениях. 
Но он почему-то был мне интересен какой-то глубиной знаний, хранящихся где-то внутри его необъятного, не веданого мне, прошлого.
Вдруг раскрылась дверь и началось экстренное перемещение народа по электричке. Не долго думая, мы встали и как будто сговорившись, одновременно пошли в сторону убегающих людей.
В поезде были контроллеры. Все убегали от них. Я задал ему глупый вопрос, сходу, даже не представившись:
-У вас тоже нет билета?
-А у кого здесь вообще они есть? - ответил мне вопросом на вопрос пожилой мужчина.
-Надо сходить срочно. - Тут же добавил он мне. 
-А то загребут в ментовник. Денег-то нет.
-И у меня нет тоже. - С какой-то радостью в голосе, ответил я, видимо видя в нем своего соратника по проблеме.
-Михал Степаныч. - Ответил он и протянул на бегу мне свою огромную руку каменщика, в которой растворилась моя тоже в свою очередь не маленькая,как мне казалось ранее.
БОМЖ. - тут же зачем-то добавил он.
Я не придал значения его словам. А точнее не поняв значение этого словосочетания. Но что-то давно знакомое, еще из детства, из папиных рассказов сидящее во мне, напомнило звучание этого слова, но как не старался я вспомнить, не раскрыло его значения.
Мы вышли на близлежащей станции и сели на скамейке, в тени старого, дореволюционного здания вокзала, дожидаться следующего поезда. Он должен был быть минут через тридцать.
-Ты откуда едешь? - Спросил он меня.
-Из армии. 
-Даааааа...... - Сказал он тяжело вздохнув и не задавая больше вопросов, как бы уйдя в свои мысли.
Денег на поезд не хватило. Вот и еду электричками."Зайцем" Самолет на Москву из-за погоды сел в Ульяновске. Кое как добрался до Питера. И теперь добираюсь перекладными.
-Ну и как тебе?
-Что? - Не понял я его немногословность.
-Страна как?
-Нормально, я всю ее пролетел и до этого, еще в армии проехал в теплушке. - Не совсем понимая о чем он, ответил я.
-Видны перемены?
-Какие? - Опять не понял я, но уже догадываясь о том, что Михал Степаныч имеет ввиду.
-Как тебя звать?
-Владимир.
-Ну Володь ушел ты из одной страны, а возвращаешься в другую. Досталось нам времечко. Нам ладно, а вам-то за что?
-Да, полицейские с дубинками. - Ответил я.
-Не в этом дело. Все другое. Все. Все. Все........
-Как? Все?
-Другое время приходит, а старое собирает свои вещи и уходит от нас навсегда понимаешь? Навсегда, его больше не будет, только в памяти, только внутри нас, в прошлом.
                                               *  *  *
Пришел поезд и мы сели в него, понимая, что он едет всего лишь до Малой Вишеры, а дальше сообщения нет и нужно идти пешком или ждать несколько часов, пока придет какой-то другой поезд, который приходит с другой стороны и сразу - же едет обратно.
Мы разговорились. Оказалось, что он художник реставратор. Всю жизнь проработал на реставрации Петергофа, потом пил, потерял работу, сейчас не пьет, но работы нет, да и не пишет уже маслом  практически совсем. Денег нет у него катастрофически, практически постоянно, продал все что только можно было продать. По этому подрабатывает где придется, то грузчиком, то маляром. Так и живет. А сейчас едет в Киров (Тверь). С друзьями договорился там на вокзале встретиться, говорят, что вроде работа там какая-то есть, что-то закрасить надо масштабное. В Москву соваться боится,не любит этот город, боится пропасть в нем как человек и уже больше никогда не найтись. Понимает, что второй раз уже ему не найтись, по этому бережет свое "Я".
В Вишере Степаныч сказал, что надо чая заварить и попить свежего и крепкого. Я не возражал. Он добавил:
-Только вот чайника у меня нет. Сейчас найдем что нибудь и разведем костер. А чаек у меня славный, Индийский, еще полторы пачки есть, надолго хватит.
Я не совсем понимал, что именно он имеет ввиду. Что значит что нибудь? С этими словами мы шли вдоль путей, а Степанычь подбирал с земли различные банки, как бы оценивая их состояние глазом при этом, и тут же выкидывая за ненадобностью, видимо из-за плохого их состояния. 
Не понимая происходящего, но следуя по пятам за своим мессией я машинально останавливался, повторяя все его движения и вновь продолжал путь.
Наконец выбрав самую красивую консервную банку из под сельди он присел на сложенные в беспорядке у путей шпалы, сказав:
-Вот тут и разожжем его.
-Кого? - Глупо спросил я.
-Костер.
-Зачем?
-Чай вскипятим, вот и банку какую хорошую нашли и плоскую. В ней быстро закипит. Сейчас только сполоснем ее. - Сказал он наклоняясь к луже, с довольно чистой водой.
И тут я вдруг отчетливо и как наяву вспомнил папин расказ о том, что в тридцатые годы было много бездомных бродяг, и их называли БОМЖами. И что Б.О.М.Ж., это аббревиатура из заглавных букв.
Без.
Определенного.
Места.
Жительства.
Меня как током ударило от такого ясного воспоминания. Но ведь их раньше не было? Откуда он взялся? Что вообще произошло в стране за время моего отсутствия? 
Я сильно испугался от возможности быть втянутым в эту авантюру чаепития у обочины страны, меняющейся на моих глазах, но пока мне не понятно в какую сторону и с какими последствиями. Тем более с БОМЖом.
-До свидания. Я пойду пешком. - Буквально выдавил из себя я в испуге резко меняя направление движения и ускоряя свой шаг, напрвленый уже в другую сторону, к Москве.
-Пойдешь? Ну ступай. Твой выбор. Бог помощь тебе. - Произнес Степаныч, повернув голову в мою сторону и смотря прямо мне в глаза, как будто стараясь увидеть хоть какую-то надежду для себя, в моем будущем. В том не наступившем, светлом будущем для него. Но когда-то обязательно должным наступить в моей жизни. 
В его взгляде прослеживалась надежда и вера в несбывшиеся планы и мечты. Он много познал и прожил не придя к счастью, и возможно хотел увидеть что-то в моих глазах, хотя бы отдаленно напоминающие о том, что мне это удастся........
Но я уже бежал к новой жизни, в страхе от такого столкновения на пути к ней. Мне не верилось в такой исход, я чувствовал в себе силы идти пешком до следующей станции, да идти-то всего надо было километров восемь, девять. И я шел.
                                               *  *  *
Солнце уже выглянуло целиком, было около двенадцати часов дня. Я прошел уже километра три и слышал что где-то сзади громыхает поезд. Повернув голову назад я увидел товарный состав, медленно двигающийся в сторону Москвы, с очень маленькой, практически пешей скоростью.
Когда пара электровозов поравнялась со мной я ускорил шаг и крикнул в открытую дверь кабины, где-то высоко движущуюся со мной параллельным курсом:
-Подбросте до Бурги?
-Запрыгивай. - Сказал машинист и протянул мне руку, благо поезд шел очень медленно.
Не ожидая такого быстрого поворота событий я было растерялся, но тут же совладав с собой схватился за поручни вертикальных ступенек и дальше за протянутую мне руку.
-Куда идешь путник? - Спросил меня, видимо помощник машиниста.
-В Москву.
-Хорошая цель. 
-Только мы тебя не сможем долго вести, не положено. Пару, тройку станций, не больше. А дальше сам доедешь электричками. Там подальше они почаще ходят.
-А чего пешком-то? Небось деньги все в Питере прокутил? - Спросил машинист. И тут же добавил:
-Меня Михалыч называй, а его Леха. - Махнул он рукой в сторону своего помощника.
-Хорошо. - Сказал я. - А я Владимир.
-Ну вот и прекрасно. Сигареты есть?
-Нет.
-На. Куришь такие? - Сказал михалыч, протягивая мне Яву.
-Курю. - Спасибо.
-И мы закурили под мерный и ленивый стук и грохот великого множества беспощадно перемалывающих под собой дорогу из прошлого в будущее, колес бесконечно длинного товарного состава, везущего в себе что-то новое и непостижимое, в этом, не длинном, но очень нужном перегоне, между двумя станциями. Между двумя столицами, между двумя жизнями. Прошлой и будущей.
17.09.16 г.

Понравилось: 3 пользователям
Нравится

Живой организм.
Пятница, 16 Сентября 2016 г. 19:34 + в цитатник


Почему человек плачет. Вы замечали когда нибудь, как становится легко после первой прокатившейся слезы? Но как тяжело и непреклонно борется с ней организм, не давая выступить ей из глаз. Человек трет глаза, размазывая выступающую влагу, как бы стесняясь ее и боясь того, что бы кто либо увидел его сиюминутную слабость, не понимая, что это вовсе не слабость, а следствие долгой внутренней борьбы с обстоятельствами так сильно скрутившими нас. Иногда мысли бывают настолько тяжелыми и давящями, что, казалось бы простая, маленькая, человеческая слеза может спасти измученный страданиями организм и протоптав маленькое русло для первого ручейка, пролиться наружу, ведя за собой весь основной поток накопившейся внутри больше горькой, чем соленой воды. Не всегда это происходит, по большей части эти потоки остаются внутри тебя и размывают твою основу, обрушивая в себя огромные части твоего побережья, все время поднимая уровень воды, ищущей выхода наружу и к сожалению так редко его находящего. Много раз кому в жизни приходилось говорить или слышать: -"Поплачь легче будет". Но страх перед обществом, страх выглядеть слабым, сдерживает наши слезы, не дает им выступить наружу, очищая душу от скорби скопившейся в ней горечи. 
Бывают влажные люди. Это те, кто настолько пропитался изнутри, не находящей выхода печалью, что казалось бы малейшая гроза и они прольются проливным дождем, даже не дожидаясь молнии.
Я видел сильных людей, переживающих все беды внутри себя и не дающие им выхода. Ни один мускул их лиц не покажет всего того, что творится внутри. Смотря на таких людей я начал задумываться, а что же есть на самом деле сила духа? И кто сильнее, кто способен переживать любые невзгоды оставаясь человеком? Тот, кто на людях холоден и непреклонен или тот, кто не стесняется окружающих в своем горе, но молча и упрямо борясь с ним побеждает его в каждой из все более и более неравных с годами схваток? Или тот, кто тайно, внутри себя ведет эту войну с самим собой, с своими депрессиями, такими родными, и возможно даже, с годами и любимыми?
Это все равно что смотреть на проплывающие мимо тебя дождливые, хмурые облака. Летящие по осеннему небу и задевающие вершины домов своими отъевщимися брюшками, не боясь их влаги, зная, что она не опасна тебе, за твоими чистыми, вымытыми на зиму окнами, смотрящими своими прозрачными створками прямо в мир, такой знакомый и в то же время коварный и унылый в наступлении осени, ведущей за собой холодную, но при этом бесснежную подругу зиму. Смотреть на всю эту серость межсезонья как бы из под покрывала своих скрытых мыслей, своих маленьких радостей, своего счастья понимания, постепенно тебе открывшегося объема мироздания, сквозь такие родные и полюбившиеся еще в детстве, окна.
Находясь как бы в своем искусственно созданном мире квартиры, в которой можно представить себе любую страну, смоделировать любую ситуацию, прожить жизнь так как хочется тебе, а не так, как ее тебе навязывают окружающие, со всеми своими проблемами и переживаниями. 
Зайдя за волшебную белую железную дверь своего внутреннего мира, своей территории, за порогом которой уже давно протекает совершенно другая, знакомая лишь только тебе, полная приключений и всевозможных фантазий жизнь. Позволяющая путешествовать находясь дома, быть в компании c близким тебе человеком, при этом оставаясь один, наедине с собою, с своими мыслями, и с самодельной машиной времени. Которой-то собственно и нет как таковой. Она скорее не создана тобой, а выращена внутри в самом твоем видении мира, в желании оставаясь один быть с теми, в прошлом такими близкими и знакомыми тебе людьми, оставившими в тебе частицу себя, которая собственно теперь и заменяет их подобно миражу в пустыне, показывающему то, что на самом деле находится где-то далеко и возможно то, до чего тебе уже никогда не добраться в этой жизни.
Я не из тех кто живет в мире закрыто, я живу с людьми и для них, но тем ни менее у меня есть моя маленькая тайна, моя территория, в которой я жив и самодостаточен, только благодаря ее мистическим, подвластным только мне, возможностям.
Можно очень долго ехать по земле, наблюдая как меняются картины за окном. Как постепенно степь превращается в лес, а он, в свою очередь так же плавно переходит с равнин и холмов на скалы. И вот уже ты едешь не по прямой дороге, а пробираешься сквозь петляющую где-то в фьердах, серпантинистую ленту то опускающуюся вниз,то резко взлетающую ввысь, по ближе к небу. Заезжать на паромы, пересекая проливы и оказываясь в новых, не знакомых для тебя, северных странах, встречающих своих гостей безмолвным холодом своих гранитных скал. Все это можно проделывать физически, с возможностью прикоснуться руками ко всему увиденному и ответить репликой на услышанное. 
Но можно и путешествовать не выходя из дома, находясь в замкнутом пространстве таких родных и близких стен. И только лишь воображая и моделируя все в собственной голове. Иногда что-то беря из прошлого, что-то из книг, все это соединяя вместе и переплетая в одно целое невероятное для тебя приключение, которое не оставляет к сожалению следов в памяти, но за-то увлекает новыми странами, образы которых складываются на основе тех малых крупиц составляющих образ, которые накапливались в тебе из разных источников. Будь то фотографии, документальные фильмы или литературные произведения,запавшие глубоко в память и только сейчас, тогда, когда ты оказался в "пути", способные объединиться в один насыщенный и глубокий образ не знакомых тебе стран, с их природой, архитектурой, их обычаями и просто людьми, такими разными и непохожими друг на друга.
В минуты грусти, возвращаясь домой с работы или просто находясь в состоянии уныния, будучи поддвержен тяжелым раздумьям, невольно,все чаще и чаще, ловишь себя на мысли о том, единственном месте, где можно, переступив порог, забыть все невзгоды и остаться наедине со своими смоделированными в себе путешествиями.
Я давно, по ряду причин, не был в отпуске и не имея возможности в ближайшее время туда отправиться вынужден был найти в себе возможность передвигаться в пространстве и времени в мыслях. И что самое интересное, этот способ оказался гораздо дешевле, чем более простой, подразумевающий покупку билетов и бронирование гостиницы. Не смотря на все затраты связанные с эксплуатацией машины времени и выделением при этом огромного количества энергии для осуществления данных передвижений.
Может быть это просто какие-то возрастные изменения в моем организме, может приобретенный опыт прожитых дней, но раньше у меня не было такой способности, да и она не была нужна мне. Я жил как все мало оставаясь наедине с самим собой, проводя много времени на людях и отдавая всего себя им. Теперь же мне нужно все больше одиночества и мысленной сосредоточенности. Возможно я просто стал самодостаточен и мне уже не нужна вся суета общества окружающего меня. 
Помню как раньше, лет двадцать назад, возвращаясь домой в Москву из отпуска, я еще за несколько часов, в поезде начинал бояться города, с его обезумевшей от большой сосредоточенности, толпы, казалось бы готовой поглотить саму себя в своем бешеном стремлении к передвижению в городских джунглях. Еще тогда мне ближе было одиночество и жизнь в себе. 
В детстве я очень плохо ходил на лыжах в школе. Всегда отставал от всех и шел последним не имея возможности догнать остальных. Я вообще очень не спортивный человек и не люблю спорт. Мне очень нравится езда не велосипеде и лыжные пробежки. И как-то так случилось, что я хожу на лыжах все время один, мне никто не нужен. Раньше конечное же кто-то пытался ходить со мной, но потом, то ли мода не та, то ли просто скучное это занятие, бежать по лесу на лыжах все время нагибаясь под прогнувшимися от снега ветками елок и в последнее время еще и испытывая проблемы с качеством лыжни, так как она практически никогда уже не бывает накатанной из-за отсутствия лыжников.
Лыжи-то, возможно и научили меня оставаться наедине с собой и со своими мыслями, перемещяясь где-то в заснеженном лесу, один и никого больше, кроме одинокой электрички и очень, очень, очень редко какого нибудь лыжника, далеко за пенсионного возраста. 
Лыжи для меня не спорт, а скорее способ сосредоточиться и обдумать какую нибудь проблему. И чем безисходнее она, тем длиннее маршрут. Решения я не нахожу, как бы далеко я за ним не ходил, но зато отдыхаю от суеты мира и насыщаюсь одиночеством мышления на холодном зимнем воздухе. Последнее время я стал выходить в лес на лыжные пробежки очень, очень рано, иногда часов в 7 утра. В это время, в лесу никого нет, хотя еще и довольно темно. Лыжники начинают попадаться только уже на обратном пути, часа через три, и то их бывает, как правило два, три человека. Так что никто не может нарушить мой утренний мысленный покой. 
Один раз я даже, проезжая в туннеле под насыпью железной дороги, ударился головой о свод бетонной арки, так как было еще очень темно, так сильно, что из глаз посыпались самые настоящие искры. Многие лыжники сейчас как шахтеры ездят с фонариками на голове, наверное все это из-за любви к лесному уединению в столь ранние утренние часы.
Вообще наш девятиэтажный, четырех подъездный дом кажется мне уже давно живым организмом. В нем произошло столько событий и сменилось столько людей, что он постепенно перенял от них частички их жизней, их мировоззрений и стремлений скорее скрыться в его теле после тяжелого дня. Вечером, когда лифт так и прыгает вверх, вниз еле, еле успевая перевезти всех желающих уединиться в своих квартирах жильцов, дом обретает силу и ощущает свою значимость и нужность, опять теряя ее каждый день с утра. 
Сейчас, уже четвертый месяц его пытаются капитально отремонтировать. Поменяли светильники в подъезде, на энергосберегающие, покрасили лестнично лифтовые холлы, замазали места на фасаде с отвалившейся плиткой, поменяли электро шкафы и взялись за кровлю. Меняют рубероид. "Лебедка", используемая рабочими как лифт, весит таким образом ,что оба ее края попадают ко мне в окно кухни и спальни, когда она поднимается наверх, либо опускается вниз, под мерное жужжание электро моторчика. И это придает сюрреализма в моих мысленных путешествиях в пространстве, прерывая их горизонтальный ход, вертикальным движением "лебедки", c невозмутимыми рабочими на борту. Особенно если учесть тот факт, что штор на окнах у меня пока еще нет.
Вчера, вернувшись с дачи, я заметил какие-то огромные масляные пятна, причем перед каждым из всех, четырех подъездов нашего дома. Вокруг пятен из густого , скипидаро-подобного масла, были разбросаны куски бетона и асфальт выглядел сильно поцарапанным, как будто по нему тащили что-то очень тяжелое. Это был произведен демонтаж огромных, масляных радиаторов приборов отопления, расположенных под лестницами, в каждом подъезде. Создавалось впечатление того, что из живого организма было что-то удалено, оставив за собой кровавые следы. Что-то довольно огромное и важное, отвечающее за какой-то процесс, без которого дому придется тяжело и не только первое время, а возможно теперь уже и всегда.

Видимо эти радиаторы должны заменить на другие, по меньше и до начала отопительного сезона. Но пока, вернувшись домой, я увидел разрушительную картину, которая меня не просто насторожила, но и напугала, заставивши задуматься о еще большем сходстве моего жилья с чем-то живым и истекающим кровью от такой, не совсем удачно проведенной операции.

Да, я живу в живом организме, в его мире, созданном самим собой и для самого себя. Мне удается быть в нем таким же самодостаточным и одиноким, при этом оставаясь большую часть времени на людях. Это не просто мой выбор, это достаточно долгий путь к нему, сквозь года жизненных лишений и приобретения тех бесценных знаний, которые теперь мои и на всегда где-то внутри меня. Они помогают мне выжить и остаться человеком, не опускаясь куда-то вниз, а скорее двигаясь вверх, но тихо и не заметно, внутри себя, внутри собственной души, давая ей волю, в ее путешествиях и познаниях всего нового и интересного, но только внутри меня.
16.09.16 г.

Понравилось: 2 пользователям
Нравится

торпеда.
Четверг, 15 Сентября 2016 г. 20:32 + в цитатник
 
                 
 
 
                                   Т О Р П Е Д А.
 
Весь полк безудержно и с какой-то неистовой сосредоточенностью бегал в туалет, некоторые просто не вылезали из него, а точнее прямо оттуда отправлялись прямым ходом в госпиталь с диагнозом дизентерия.
Дело дошло даже до того, что командование приняло решение построить новый, деревянный, очень вместительный, на двадцать очек, нужник, в непосредственной близости от казармы, а точнее просто за ней, на заднем дворе. Дело в том, что существующие туалеты просто уже не справлялись с спросом и большей частью были просто забиты отходами человеческой жизни.
По мере того, как яма под новым и сверкающим на солнце, деревянным дворцом наполнялась, полк все пустел и пустел. Все новые и новые партии бойцов увозились на станцию Лазо, в военный госпиталь, в инфекционное отделение. Которое, постепенно заполнялось исключительно бойцами только нашего полка.
Человеку не посвященному могло показаться, что просто полк поменял место дислокации и на его бывшем расположении остались лишь только те, кто должен был охранять опустевшее здание казармы до лучших времен. Но эта достаточно маленькая кучка бойцов мужественно несла все наивозможнейшие наряды, изображая своим малым количеством громаду практически всего отсутствующего полка.
Многие из оставшихся, держались из последних сил, являясь уже переносчиками заболевания, но все же, не болея им самим. Около штаба, на плацу стояла полевая кухня с котлами наполненными отваром из дубовой коры, которую нужно было пить несколько раз в день с целью избежания заболевания. При входе в столовую каждый солдат должен был опустить руки в бочку с водой, в которой была растворена хлорка с целью обеззараживания рук перед принятием пищи.
В общем борьба с проклятой болезнью шла во всю, но та в свою очередь не хотела сдаваться ни в какую.
По полку ходили слухи, что можно исцелиться выпив полстакана керосина. Причем находились и такие воины, которым действительно удавалось это исцеление наяву и они были живыми примерами чудодейственного лечебного действия практически авиационного топлива, пропущенного через молодые организмы. У них присутствовало огромное желание исцелиться от этой поганой болезни. Даже не смотря на возможность долгого отдыха в госпитале в случае попадания туда.
"Таблетка", числящаяся при санчасти в иные дни ездила до пяти раз в госпиталь и обратно, увозя все новых и новых ослабших бойцов. Болезнь не щадила ни кого. Ни смелых и мужественных "дедушек", ни "дембелей". Для нее все были равны, как перед богом. Она не признавала ни званий, ни национальностей. Было неестестественно видеть как воины с суровыми лицами вдруг, ни с того ни с сего, вскакивали и убегали куда-то в сторону, наскоро сколоченного деревянного дворца, за казарму, ибо туда было легче добежать. Не надо подниматься по ступенькам и стоять в очереди к очку.
Болезнь не знала никаких преград, она подкрадывалась незаметно и коварно вселялась внутрь организма, разрушая весь приобретенный за время службы авторитет, и все завоеванные позиции в общественной олигархии подразделений воинской части. Ибо больной человек жалок, как бы он не бодрился и не скрывал свою беду, тем более еще и с таким смешным заболеванием.
Полк тяжело и мучительно болел. Он стал небоеспособен, выведен полностью из строя, как по мановению волшебной палочки, которая была к тому же еще и кишечной.
Везде, все обильно посыпалось хлоркой, и чувствовался на всю жизнь запомнившийся мне запах лизола. Все что только можно, было продезинфицированно и, не смотря на это, зараза сидела где-то глубоко в нас и не хотела уходить, какбы  ее не травили.
Именно в этот момент я, почувствовав непреодолимую тягу к частому посещению общественного места, обратился в остатки санчасти, где к тому моменту в "живых" оставался только помощник фельдшера. Сам же фельдшер давно был нездоров и занимал привилегерованное положение в одной из палат военного госпиталя, вместе со своими друзьями дожидаясь "дембеля", руководствуясь принципом: - "солдат спит, а служба идет".
Меня, собственно не долго думая даже не отправляя в казарму переодеваться в парадную форму, оставили ждать около машины, в ожидании еще, хотя бы одного, двух бойцов с такими же симптомами для сокращения полу порожних рейсов в госпиталь, до минимума. Таким образом и я приобрел покой и умиротворение тихой и размеренной госпитальной жизни, где еда была уже совершенно другой, вкусной. Работать не нужно было и поощрялся сон, хоть целый день, просыпались лишь только для приема пищи и для ее выброса наружу.
                                                 * * *
Когда я подходил к приемному отделению, то везде в зоне видимости наблюдал родные до боли лица своих сослуживцев. Они были везде. В очереди в туалет, в курилке, просто спящие на травке или гуляющие в обнимку по территории госпиталя в казенных больничных халатах, с тапочками на босу ногу. К моему появлению отнеслись все как к чему-то произошедшему в порядке вещей, а точнее даже как к должному и неизбежному.
Палаты были все переполнены. Везде стояли двух ярусные кровати. Я попал в самую большую палату, находящуюся в середине инфекционного отделения представляющего из себя длинный, одноэтажный барак, с двухскатной крышей. Наша палата видимо раньше являлась чем-то иным и по этому у нее был свой, отдельный, заколоченный досками выход наружу, через соседнее, прилегающее к ней помещение, в котором почему-то было много каких-то кастрюль. Меня встретили так, как буд-то я там всегда и жил и только видимо отлучался куда-то на пару дней по делам и вот вернулся обратно, как ни в чем не бывало.
Поскольку все инфекционное отделение занимал только наш полк, то и порядки естественно постепенно стали такими же, как и в части. "Дембеля" и "деды" выбрали себе самую лучшую палату и спали там, на одноярусных кроватях создав тем самым себе как бы номер люкс. Они собственно и «фильтровали», выедая все самое вкусное, всю приносимую с кухни еду. Так как инфекционному отделению не полагалось ходить в столовую, во избежание заражения других отделений госпиталя. В общем, в бараке царили теперь свои, внутренние законы, привнесенные "нашими" людьми.
Естественно это все очень не нравилось администрации госпиталя, особенно его начальнику, подполковнику, так и хочется сказать-фон Стебелю. Да-да, именно такая у него и была фамилия – Стебель Константин Карлович. И все, какие либо хоть мало, мальски новые и навязанные извне законы внутренней жизни госпиталя очень задевали его самолюбие.
На нас, на больных, но не сдающихся людей была объявлена война. За нами шла охота. Любой солдат отколовшийся от стада и пропавший из зоны видимости своих товарищей мог быть резко вылечен и отправлен обратно в часть, если только он хоть мало-мальски был замечен хоть в каком либо непослушании внутреннему распорядку госпитальной жизни, и тем более был уличен в попытке выбраться наружу в поисках каких либо приключений.
Особенно энергичной и выраженной сторонницей этих военных действий была старшая медсестра инфекционного отделения по кличке «торпеда», данной ей за ее быструю скорость, и внезапность появления в самый неподходящий момент и скандальный характер. При этом, причина такового ее поведения возможно заключалась просто всего лишь навсего в ее одиночестве и невостребованности в личном плане. Ведь не любой мужчина мог долго протянуть на водах семейной жизни, не будучи ею потоплен, или, по крайней мере пробит насквозь, на вылет, еле, еле добравшись до причала своей холостяцкой жизни, в надежде побыстрее заделать свою пробоину и отправиться в новое плавание, подальше от торпедоносцев.
Поскольку еды на всех не хватало из-за богатырского аппетита, готовящегося к увольнению в запас коллектива дослуживающих свой воинский долг перед родиной бойцов. Мы более молодые, скидываясь деньгами, совершали долгие и опасные походы через тайгу, напрямик в Лазо, в продуктовый магазин, переодеваясь в гражданскую одежду, дабы не выглядеть узбеками в длинных, не по размеру халатах. Но с обувью всегда были проблемы. Гражданской обуви просто не было и приходилось передвигаться в солдатских ботинках от парадной формы. В которой, как и положено нас доставляли в госпиталь. Именно эти ботинки и выдавали в этих вылазках за провиантом. Любой уважающий себя офицер мог взять нас с поличным всего лишь, просто посмотрев на ноги. Но близость и запах пищи не могли нас остановить. Эти походы были просто настоящими праздниками в нашей жизни. Я уже и забыл когда мне еще приходилось так считать каждую копейку и прикидывать на что именно может хватить данной денежной суммы и что было бы более выгодно купить, имея на руках именно столько денег.
Одним словом госпиталь в армии это всегда праздник и отдых, даже если и присутствует какая либо болезнь. Но ни одна из них не задавит собой, то чувство свободы и близости гражданской жизни. Особенно возможности есть то, что ты можешь сам себе позволить.
Помню однажды с другом мы съели по литровой банке конфитюра с хлебом каждый, на ночь. И потом у меня была передозировка сахара в организме. Мне постоянно было сладко во рту и хотелось пить.
Это была настоящая свобода. И вот в один прекрасный вечер мы решили сварить картошки на всю палату. Не помню уже где мы ее нашли, но ее было много и она была настоящая, а не та, что сейчас можно купить в магазине.
У нас была кастрюля, картошка, электропровод, нитки и розетка. Дело оставалось за малым, за кипятильником. Кипятильником, сделанным из двух лезвий с проложенными между ними спичками, такую огромную кастрюлю картошки было не сварить. Поэтому требовалось новое, нестандартное решение. И оно было найдено. Вместо лезвий, один излечившийся было связист, но приобретший по новой все прелести нашего заболевания, предложил использовать две алюминиевые ложки, чем вызвал массовое недоверие в наших рядах.
Его звали Виталий Васильев, и он отслужил к тому времени, как и мы, около года. Пришел к нам в полк, в пятую батарею из учебки, уже в звании сержанта, полгода назад. И видимо много понимал в электричестве. У него были голубые глаза и русые волосы. Он хлопал огромными ресницами, глядя прямо в глаза и это доверчивое выражение его лица, уже вызывало расположение к его, такому экстремальному предложению.
Быстро сломав две украденные в раздаточной ложки мы соорудили кипятильник, налили воды в кастрюлю и положили туда же начищенной ранее, вымытой картошки. Недолго поспорив на тему, что лучше: сначало включить в розетку и только потом опустить в воду, или наооборот, мы приняли решение вставлять в розетку уже после опускания в воду. При этом соблюдя все правила безопасности, отошли на безопасное расстояние от кастрюли, поставив прежде ее на табуретку, посередине межкроватного пространства, в центре палаты.
Когда все были в укрытие, оголенные концы провода были вставлены в розетку добровольцем, чувство голода которого победило здравый смысл. Это был рядовой Пупченко, небольшого роста и отчаянного вида, с бешеными глазами всегда устремленными куда-то, как бы сквозь тебя, в даль и казалось бы хроническим чувством голода отчетливо выраженном в людоедской улыбке, практически никогда не слезающей с его лица. .
-Раз. Два. Три. - Сказал он и воткнул оголенные концы в жерла огнедышащих электричеством вулканов отверстий розетки.
Свет в комнате резко потускнел, и в возникшем сумраке отчетливо стали видны лица испуганных, но сумевших победить в себе голод, бойцов. Откуда-то, как бы издалека приблизился какой-то странный и тревожный гул, и стала ощутима легкая вибрация, исходящая от самой кастрюли. Свет постепенно стал возвращаться к нам в помещение, испуг начал проходить.
Вода подозрительно быстро закипала, и появился первый пар над кастрюлей. Но возможно это был и не совсем пар, а скорее даже элетрический туман и от него даже слегка покалывало током, если кто-либо приближал к нему руку. Кастрюля с будущей едой была явно неприкасаемый.
Картошка закипела примерно за минуты две, три и приготовилась минут через пятнадцать, двадцать. Слив воду в раковину мы расселись вокруг табуретки с едой, предвкушая ночной пир, заранее погасив свет и зажгя свечку, не помню уже откуда взявшуюся тогда у нас. В картошку мы высыпали три банки тушенки, и у нас был еще кирпичик свежего хлеба украденного на кухне. Каждый в руке держал свою ложку, готовую к погружению в мягкое, и теплое тело сытного ужина, и мы готовы были уже есть, как именно в этот момент, в окне появился свет фонарика дежурного офицера, который пробил темноту нашего помещения, и остановился как раз на самой кастрюле, еще испускающей легкий пар, над собой. Это был начальник терапевтического отделения капитан Фролов.
Крепкий, небольшого роста, мужик, с большими руками и заношенной формой, в старых и потертых яловых сапогах, в портупеи, с кобурой, заполненной пистолетом. На плечах кителя, от удивления вздыбились корочки старых, видавших виды, погон всего лишь капитана медицинской службы.
-Так, так, так. – в такт с мерным постукиванием кулаком об дребезжащее стекло, готовое в любой момент выпасть из хилых объятий рамы, зловеще произнес капитан.
-Жрем? Люди где-то умирают в туалетах от обезвоживания, а они тут здоровые лбы сидят и жрут в темноте как крысы. - Кричал он через закрытое наглухо окно, сверкая в ночи то ли глазами, то ли лучом своего фонарика вытанцовывающего в его руках замысловатые пируэты, в попытке как бы опять взять в прицел внезапно пропавшую в сумраке палаты кастрюлю с едой, которая теперь превратилась в цель. Нам была видна только верхняя часть его туловища, весь низ был скрыт подоконной частью стены и цоколем дома. И нам казалось, что он очень маленького роста. Фуражка, постоянно заваливаясь на затылок его круглой, стриженой головы, с маленьким лбом неардентальца, падала на землю и он все время повторял, в этот момент:
-От черт. – Поднимая и напяливая ее обратно, к себе на голову, пытаясь оставаться в форме, постоянно, особенно в минуты страшного гнева, произнес охваченный пылом гнева офицер. Возможно от все больше возрастающего волнения еще и наступивший ногой, в начищенном сапоге, в какую-то, очень подозрительного вида, лужу.
-От черт побери. – Добавил он к выше сказанному и грустно посмотрел куда-то вниз, как бы проклиная своим взглядом несчастную лужу, наполненную этой ядовитой и зловонной приморской грязью.
-Завтра же все в полк улетите у меня. - Стонал он, уже от переполнившей его злобы и невозможности проникнуть к нам, во внутрь через закрытое окно и забитую досками дверь, даже и не пытаясь обойти барак с другой стороны, и войти к нам через человеческий вход как бы боясь хоть на миг потерять нас из вида пока вся злость не будет излита на наши отчаянные головы.
На его крик из кустов, как из морской утренней дымки нарисовалась старшая медсестра по кличке "торпеда", как впрочем и всегда, появившаяся из неоткуда и с громким шипением, разрезая набегающую волну неизбежно приближая момент попадания точно в цель. Крик продолжился с новой силой. Ее заспанное лицо излучало злость, и неизбежность взрыва, мощнейшего, заложенного в ней заряда, от силы столкновения, в тандеме с всплывшей откуда-то, с мути морского дна, ржавой, потрепанной морем миной, и бортом корабля.
Со стороны казалось, что какая-то приблудная мина оторвавшись от троса, трется о борт проплывающего мимо нее на большой скорости, огромного линкора, со светящимися по праздничному, окнами, пытаясь как бы помешать веселой команде, отмечающей внутри кают компании какой-то, видимо очень значимый для нее праздник. Причем такой важный, что эта всплывшая, из под воды мина ничуть их не смущала, а скорее наоборот мешала своим скрипом и скрежетом железа таким не уместным в этот веселый час. Этот зловещий скрип был еще более ужасен, неизбежностью последующего за ним взрыва.
И именно в этот момент, в самый накал событий, лампочка верхнего света, одиноко болтающаяся где-то вверху, под страшным старым и грустным абажуром, в выключенном состоянии, вдруг резко и устрашающе начала разгораться, высвечивая в темноте наши испуганные лица, разбросанные по всему пространству больничной палаты, со взорами устремленными в одну точку, которая расспологалась за окном, чуть, чуть выше подоконника.
Дойдя до своего предела мощности, наше неожиданное ночное светило сказало:
-Пшшшшш….и…..Бзыньк….. – После чего в помещении наступила кромешная тьма, уж точно не предвещавшая ничего хорошего.
Попадание было точное, в самое слабое и незащищенное место, ниже ватерлинии.
Корабль явно шел ко дну, постепенно погружаясь в воды Японского моря, не хватало только песни, слова которой сами наворачивались на язык: - «Врагу не сдается наш гордый Варяг, пощады никто не желает…»
                                                   * * *
Расправа следующего дня была коротка и решительна. Виновными признали почему-то двоих. Сержант с голубыми глазами по фамилии Васильев и я. Почему именно мы? Да, наверное, потому что именно мы попали первыми в свет зловещего, ночного фонарика и наши лица запомнились больше всего ночному, дежурному офицеру и так было проще взять и просто назначить крайних. Нас выписали и отправляли обратно в полк на первом, попавшем под руку транспорте. А подвернулась тогда простая хлебовозка, где мы все и разместились, как буханки на поддонах, между рельсами. Рай кончился. Мы ехали обратно слегка отдохнувшие и практически здоровые. Но главное отъевшиеся и с наглыми рожами, c претензией на новый этап жизни, мы выходили на другой уровень и становились самостоятельными бойцами, способными мыслить наперекор желаниям офицеров и тем самым вызывающих к себе уважение как к бойцам, разменявшим второй год службы и понимающим уже по чем фунт лиха.
 Судя по разговорам в приемном отделении госпиталя, где нам выдавали нашу форму, в полку нас ждало сразу десять нарядов по кочегарке и настроение от этого резко упало. Видимо разъяренный дежурный по госпиталю звонил в часть жаловаться на нас еще вчера вечером и уже располагал информацией в отношении нашей дальнейшей судьбы.
Полк встретил нас хмуро, пожарищем. Дело в том, что за время нашего отсутствия, на третьем этаже, в расположении пятой батареи, успешно переехавшей всем составом в лечебное заведение, случился маленький пожар, из-за электрозамыкания, и надо было приводить в порядок опустевшую, закапченую часть казармы. Которая, по причине полного отсутствия личного состава, не могла быть восстановлена. И в порядке наказания на восстановительные работы были назначены мы, так как пожар этот произошел именно в ночь перед нашей экстренной выпиской. К моменту поступления из госпиталя первых выздоровивших, мы должны были отмыть, а затем побелить потолок.
Не успев вернуться в лоно своей батареи управления, расположенной на том же этаже, буквально за стеной, делящей весь третий этаж пополам, я вынужден был поселиться на время проведения восстановительных работ вместе с Виталиком на одной из многочисленных коек, уцелевших после пожара и сдвинутых к краю помещения.
Полк опустел и пожар был как бы последним штрихом в процессе разрушения воинской части. С этого момента началось восстановление разрушенных территорий. Люди постепенно возвращались к жизни, приехав обратно из госпиталя, отдохнувшие и отъевшиеся, предчувствуя новую жизнь, восставая из пепла в прямом смысле этого слова.
Эпидемия прошла стороной, нужно было зализывать раны. Нужно было жить дальше, возвращаясь к простой повседневной воинской жизни кадрированного полка.
Я же в этой истории приобрел какие-то азы своего нового положения в окружающем обществе, как человек, выживший после кораблекрушения, и показавший свое «Я» на борту корабля – барака, затонувшего где-то в тайге под станцией Лазо, но при этом спасшего весь свой личный состав, не смотря на прямое попадание «торпеды», и теперь возвращающийся первым, обратно, в свою, ставшую мне на два года, родиной, казарму.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

Понравилось: 4 пользователям
Нравится

Генеральная уборка.
Четверг, 08 Сентября 2016 г. 23:08 + в цитатник
                                   Г Е Н Е Р А Л Ь Н А Я У Б О Р К А
Прослуживши год и три месяца, мне довелось ощутить на собственной шкуре, что такое генеральная уборка. Она предшествовала проверки вышестоящего гарнизонного начальства. 
В один прекрасный, летний день, по моему это был октябрь месяц, по полку поползли слухи о том, что к нам едет проверка. И вот всем было объявлено о генеральной уборке в полку, по причине, о которой каждый мог позволить себе судить самостоятельно. Началом работ был назначен завтрашний день, на утреннем разводе которого должен был быть определен план работ по устранению недостатков и наведению вселенского порядка в истосковавшихся просторах, хаотично живущих составных частей полка, его рот, батарей и всех других подразделений.
И сразу же поползли всевозможнейшие слухи о ее причинах. Слухи были разнообразные, вплоть до того, что к нам собирается чуть ли не министр обороны, с проверкой и что он, от нечего делать ездит по полкам, и смотрит дисциплину, и порядок в войсках, появляясь неожиданно, то в одном, то в другом месте, нашей необъятной страны, при этом пробираясь в самые заветные и недоступные места, и находя все самые скрытые недоделки, и промахи в войсках, так тщательно замаскированные от посторонних, нежелательных глаз начальства. Выискивая самые заветные места, известные только настоящим бездельникам и лобатрясам.
Слух рос с геометрической прогрессией, как снежный ком, катящийся по склону горы, и прилеплял к себе еще большие неестественные в своей смелости, и от этого еще более правдоподобные слухи. Такие, например, как разжалование командиров полков, переводы в другие части личного состава, задержки на "дембель" и появление множества уголовных дел на основании вскрытия неуставных отношений. Слухи ползли и размножались, у них появлялись дети и внуки, которые в свою очередь тоже пытались завести себе новые семьи и размножиться. В общем, полк весь шелестел самозарождающимися нелепицами, от которых сам же и впадал в дикий страх, перед своими маленькими, а у кого и огромнейшими грехами, хорошо скрытыми, но так и стремящимися при любом возможном случае вырваться наружу и побежать навстречу генералам, из состава комиссии по проверке, прыгнув к ним на руки и доверчиво обняв за шею. 
Особенно страшно было офицерам и прапорщикам. У каждого видимо был закрыт свой скелет в шкафу, хотя у многих и шкафов-то не было и им приходилось их прятать в чужих.
                                                               * * *
На утреннем разводе, в среду нам объявили решение начать с самих себя, то есть с подразделений, или казармы. Все полы надо прошкрябать битым оконным стеклом, натереть мастикой и отполировать до блеска. Для этого кровати передвигались в дальний угол расположений батарей. В туалетах должен был быть наведен такой порядок, который не видел полк со дня своего образования. Краны натерты до солнечного сияния, раковины отмыты до небесной белизны, трубы покрашены, потолки побелены, очки (унитазов у нас не было) оттерты зубными щетками. И это было только начало всемирного помешательства. Далее работы должны были двинуться на улицу, на плац, на дорожки и газоны, в общем, на территорию всего полка так загаженную и запущенную за время пользования им его населением. Что же касается автомобильного парка, так это вообще отдельная страшная и бесконечно длинная тема, не имеющая конца, но зато с началом в виде покраски всей техники в местах хоть отдоленно напоминающих краску в прежние, былые, как правило, зеленые цвета, благо краски было просто море. И она, как ни странно, но вся имела зеленый цвет. Все же другие цвета добывались из природы. Черный - из рубероида, замоченного в бензине. Белый - посредством гашения извести. Остальные же цвета были просто разнообразными оттенками вышеперечисленных, только в других пропорциях и количествах.
В общем, работа закипела. Не возможно было встретить без дела шатающегося человека. Все работали. И даже тот, кто бездельничал, делал это, изображая непосильный труд. То тут, то там возникали фигуры сосредоточенно выполняющих тяжелую работу бойцов. Кто-то рыл траншею, кто-то же наоборот закапывал ранее разрытую. Кто-то уехал за гравием и песком на карьер и на камнедробилку, для обеспечения работ по покрытию толстым слоем "халявного" бетона дороги, ведшей от КПП в штаб, на плац, и в казарму. Поперек плаца, со стороны помещения караульной службы или по простонародному, из караулки "бурлаки" тянули какую-то бесконечно длинную цепь сначала плавно и силами пяти или шести человек. Затем, по мере ее удлинения, уже числом гораздо большим и более прижатые к земле, под тяжестью непосильного веса, неожиданно отрытой на приполковой территории, все вырастающей и вырастающей из под земли, казалось бесконечно длинной, цепи. Где-то за углом торцевой стороны казармы двое грузин пытались силой отнять у узбека, блестящую на солнце лопату, применяя силу. Он же, в свою очередь, вцепившись в нее, как в самое дорогое, что у него осталось еще в жизни, и не думал ее никому отдавать. Увидя же офицера, резко и неожиданно даже для самих себя, вдруг стали изображать физкультурные упражнения с приседаниями и отжиманием, как бы разминаясь перед работой по рытью траншеи. Так и не отпуская втроем один и тот же шанцевый инструмент. Наконец не выдержав долгого и пристального офицерского взгляда, наприседавшись, представители солнечной Грузии, от страха наказания, отняв все же лопату у вдруг, поддавшегося воина, попытались вдвоем, одной лопатой, вскапывать бетонную отмостку, отодвинув куда-то назад, за себя и вбок, уже видимо потерявшего всякую надежду хозяина инструмента, создавая видимость принадлежности именно им, этой отполированной в руках лопаты. Которая, с искрами от ударов пыталась взрыхлить капризный и неподдающийся бетон застывшей в ожидании дождей глиняной земли вперемешку с гравием, так не разу и не воткнувшись в нее.
Зоркий глаз офицера хорошо запомнил этих двух "дедушек", видимо где-то в глубине себя давно уже живущих на "дембеле". И не трудно было догадаться, что это были славные представители третьей батареи, те еще головорезы и отчаянные бандиты, буквально в первые дни своей службы понявшие, что в наглости - сила, и видимо еще с тех пор действовавшие по принципу: не ты нас, так мы тебя. Складывалось впечатление, что они никогда и ничего не боялись в этом мире, где выживает сильнейший, как они видимо и от всей души считали. Оба были ребята не очень большого роста, но с фигурами борцов, с большими руками, глазами, носами, губами и головами, но очень мелкими мыслями внутри них.
-Я не понял бойцы, что здесь происходит? - спросил подполковник. И выдержав достаточно долгую паузу, все это время пристально глядя прямо в глаза нерешительно застывшим в ожидании приговора солдатам. 
- На послеобеденном разводе я вас найду, и тогда поговорим с вами о спорте. – На конец загадочно произнес офицер, тогда еще только вынашивая в себе коварный план возможного, непростого наказания. Которое должно было быть не просто уроком, но и запоминающимся для всех представлением.
Казалось, что они созданы для того лишь только, что бы смотреть в даль, стоя на краю скалы или например сидеть во главе стола с перевернутым рогом, до верху наполненным домашним, красным вином в руке. За какой-либо работой представить их было практически невозможно. Как только приходила на ум возможная сцена из их трудовой жизни, так они тут же занимали в ней руководящие посты и должности, или на крайний случай просто возлежали где-то в стороне от процесса, снисходительно наблюдая за проведением работ. В полку можно было часто видеть одного из них, а иногда и двоих сразу с многозначительным видом, создающих видимость решения мировых проблем, но при этом, совсем не напрягаясь, ни одним из своих мускулов, на огромных, высеченных как бы из гранита лиц. С ношей непосильного труда на своих мужественных профилях они могли, например, выдавать белье в бане, резать хлеб или выдавливать "шайбочки" "порцаек" масла в столовой. Одним словом любому легкому труду они были способны придать налет мужества, тем самым доказывая не посильность его исполнения другими. Эти воины справились бы с чем угодно, даже с протиранием пыли в Ленинской комнате, с телевизора два раза в день, придав этому процессу черты незаменимости в данном виде работ. 
Тогда, в юности, меня очень удивляла способность имитации процесса у людей, я думал, что в гражданской жизни им это не просто не пригодится, но и приведет к полнейшему разоблачению их никчемности. Но как же я был тогда не прав, не понимая того факта, что именно у таких особей и есть "счастливое" будущее. Только имитация процесса и поощряется властью, результат же процесса никому не нужен, так как рабов всегда хватало и хватает, а актеров мало и им может стать далеко не каждый. Для этого надо, как минимум поступиться со своей совестью и наплевать на все свое окружение в достижении одной "великой" цели, продвижения вперед, к закромам власти и благосостояния.
В общем, полк кипел. У всех была своя работа, и никто не хотел ее отдавать, вцепившись в нее обеими руками и не выпуская ни на секунду, в страхе потерять и опять заняться поисками других, поставленных уже в новых местах и другими людьми, задач. Кто-то неимоверно длинно, как жевательную резинку растягивал свой вид работ в надежде "прошарить" с ним до вечера, а там глядишь и отбой, но не тут-то было. Никто и представить себе не мог, к чему приведет это всеобщее буйное помешательство.
Командир нашего полка сменил на своем посту подполковника Коллисниченко, уволившегося в запас в связи с уходом на пенсию, и готов был на многое ради достижения поставленных ему задач, одна из которых была окончательная и безоговорочная расправа с "дедовщиной", так плотно и глубоко принизавшей всю структуру Совецкой Армии. Его ставили на эту должность, явно пообещав повышение в случае удачи в разрешении поставленных задач. Достаточно было только один раз увидеть его лицо и манеру общения, как сразу же становилось ясно каждому - этот человек не остановится ни перед чем. Он сделает все от него возможное в продвижении к цели ради собственной карьеры. Я тогда многое не понимал еще, и мне казалось, что он просто правильный и честный человек. Сейчас же с возрастом отчетливо хорошо вижу все его хорошо замаскированные под видимостью служебного рвения, скрытые цели продвижения к простому материальному благополучию, так не хватающему его честолюбивому складу характера. Он резко отличался в среде окружавших его офицеров, видением своей цели, казалось, он был запрограммирован только на служебный рост, кроме которого его собственно ничего больше и не интересовало. Рассказывали, что он не понимает даже самых простых анекдотов. Еще бы, ведь они были ему не нужны, они уводили от темы и расслабляли его пыл и только от этого были неуместны и губительны. Казалось, что делая все возможное для солдат и для улучшения бытовых условий жизни всего личного состава он, на самом деле старался только ради продвижения собственной карьере. 
Потом, через много лет я хорошо понял для себя, что всегда существует как бы два пути к достижению поставленной сверху задачи. Первый, это продвижение на пролом, героически преодолевая все трудности, возникающие на пути, не останавливаясь ни перед чем в преодолении так и возникающих от быстрого продвижения преград. Второй, более хитрый путь подразумевал под собой неспешное движение, более хитрыми тропами с остановками, передышками и анализом ситуации, для дальнейшего, более спокойного и правильного достижения цели.
Наш командир полка ходил, как и многие не далекие, ограниченные в своем мировоззрении люди, всегда и во всем первым путем. Для него он был беспроигрышным. Но однажды на боевых стрельбах в Казахстане на полигоне Эмба, где нужно было отстреляться хотя бы на три бала и тогда звездочки полковника у него были бы в кармане, он сорвался на крик. Дикий, и по женски, писклявый крик. Видимо у него просто сдали нервы от долгого напряжения в продвижении к своей мечте. Ему казалось, что все вокруг него, так же как и он должны стремиться к той же недостижимой цели, видимой и обещанной только ему, и его сильно раздражало непонимание со стороны других его проблем. Он выглядел слишком правильным и от этого был смешон, особенно его сшитая на заказ фуражка, неимоверно большого диаметра на его довольно маленькой голове.
Руководить процессом генеральной уборки им был поставлен полковник Тимербаев. Совершенно круглый, небольшого роста человек со стороны похожий на зеленый, недозревший, помидор, с красными, обветренными на ветру щеками, круглым пропитым носом и с никогда не иссякающим запасом злого юмора. Иными словами, полная противоположность своего командира, хотя и находившийся в том же звание,,, но видимо давно смирившийся с ним, и понимающим, что для него и этого хватит. Ему было тогда возможно лет сорок восемь, как собственно мне сейчас но он выглядел на все шестьдесят, . Сказывались лишения нелегкой службы в ракетных войсках, с постоянными ночными дежурствами и учебными тревогами. При этом он жил, полной жизнью получая от нее все допустимые и недопустимые удовольствия, не стремясь к чему-то высокому и романтически финансово подкрепленному. Он пытался решать поставленные задачи путем, скорее вторым, чем первым. Но при этом с неимоверной фантазией и юмором, присущим только людям умным и более развитым в вопросах познания мира и простых человеческих взаимоотношений.
На послеобеденном разводе личного состава, на новые виды работ он сказал: 
Я никогда не видел, что бы бойцы так плохо работали. Ну, вы хотя бы правдиво изображайте работу. А то сплошная халтура и подделка. Мне вас учить, как работать надо? Вы знаете, за мной не встанет, мне худеть надо, я буду до утра ходить и ловить плохих актеров. Ком. полка поручил мне набрать труппу из "талантливых" актеров на спец. работы. И можете мне поверить, за мной не станет. Репетиции начнутся в столовой, после вечернего приема пищи. Постановка будет новая и современная из трех действий, под названием, ну скажем, например - "Современные технологии в общепите". Вопросы есть товарищи бойцы?
Послышался гул ропота и какие-то недовольные смешки из волнующихся, построенных батарей и рот. Кто-то спросил сквозь толпу:
-А что такое постановка?
-Товарищ боец, выйди из строя и задай вопрос как положено по уставу. Давай смелее, я людей не ем, хотя и голодный.
Из строя лениво, больше пародируя, чем пытаясь маршировать, вышел солдат с опущенным ремнем, висячим на пузе и не застегнутой сверху, на две последнии пуговицы гимнастеркой, в пилотке надетой перпендикулярно земле и не известно на чем держащейся на этой шальной и смелой, не очень коротко стриженной голове, с огромным чубом как у Буратино. Это был Алексеев Алексей, наш командир радиолокационной станции, к которой я и был причислен. Он был упрямым, и при этом довольно смелым бойцом из принципа готовым пойти на любые пререкания с командиром, но при этом ему каким-то немыслимым образом удавалось сохранять в себе чувство справедливости и ответственности за порученную ему технику. И нахально улыбаясь, подойдя, как положено, строевым шагом к Подполковнику сказал:
-Товарищ подполковник разрешите спросить?
-Что у тебя с ремнем? - Спросил "Тимер"(такое он носил прозвище).
-Ничего - Невозмутимо ответил боец.
-Тогда офицер сам подошел к нему на расстояние вытянутой руки и сняв его ремень, со всего маху саданул им об асфальт плаца, так что бы пряжка приняла плоский вид, сменив изогнутость пряжки на совершеннейшую плоскость. Затем отдав ремень бойцу со словами:
-Надень и не позорься перед бойцами.
Солдат надел ремень, застегнув его. Но он стал от тех произошедших в нем изменений выглядеть совсем подругому, еще более висяче и бесформенно.
-Ты что клоун? - Затяни ремень
Воин затянул ремень на целое деление, тем самым начав процесс закипания круглого офицера, который и без того был уже красный, а тут его принуждали еще и выпустить пар, как не просто селеному, но еще и вареному помидору.
-Подойди ко мне - Сказал офицер, уже протягивая руку к его ремню. - 
-Ремень положено носить вот так - Сказал "Тимер", как его звали за глаза бойцы, затянув ремень таким образом, что воину было не вздохнуть, не выдохнуть.
-Понятно товарищ боец?
-Так точно - Сказал боец, продолжая улыбаться, но уже сквозь ненависть к офицерью. И отчетливо понимая для себя, что шутки кончились.
-А теперь застегни воротник.
Но воротник хоть и застегивался, но не на пруговицы, нет, пуговицы конечное же имели место быть, но они не застегивались да и петли под них были зашиты. Воротник просто залипал на заботливо вшитую в него липучку. Которая с треском была тут же оторвана, а за ней и подшив воротника. Кусок белой материи почему-то не по уставу зашитый в целлофан, и пришитый на века к изнанке воротника в целях экономии времени. Ведь таким образом его не надо было перепришивать свежим, каждый день с вечера по новой.
-Нет, товарищ боец так дело не пойдет. Ты, я смотрю настоящий актер. Так ступай же в труппу. - прознося эти слова "Тимер" отодвинул бойца в сторону, влево от себя и произнес:
-Ну чтож начало положено. Сейчас еще физкультурных тренеров найдем и можно продолжать остальным наводить порядок дальше.
-Каких тренеров? - Послышались недовольные голоса из разных концов построения. 
-А тех самых, что отмостку вскапывали. - Сами выйдите или мне вас найти?
-Полк затих......
"Тимер" пошел вдоль батарей, все медленнее и медленнее, заглядывая прямо в глаза и видя казалось насквозь и понимая и раскрывая все тайное хранящееся на уме у каждого мало, мальски думающего вольные мысли внутри себя, бойца.
Полк замер. Никто не шелохнулся. Все знали, что "Тимер" начал игру. Основание труппы было положено и нужно было найти новых и хоризматичных актеров в ее многогранный и разношерстный состав. По предыдущему опыту все понимали, что от него не уйти. Что он видит тебя насквозь и запоминает лицо навсегда, даже если увидел его ночью, при свете раскачивающегося фонаря.
И вот он остановился, повернувшись спиной к содатам, и закурив сигарету сказал. Они думают, что я их не узнаю. Они смеются надо мной. Но я не обижаюсь. Я не из обидчивых, я просто очень люблю театр. И пъеса у меня уже есть в кармане. - произнося эти слова он медленно поворачивался лицом к строю и выпуская струйку дыма в накаленный солнцем дневной воздух. При этом поймав взглядом не менее холодные глаза одного из двух стоящих рядом в заднем ряду, грузин. 
-Будете играть у меня полотеров во втором акте. Пять шагов из строя шагом марш. - не делая перерыва на возражения выплеснул прямо в лицо одному из бойцов подполковник. - И друга своего возьми. - как бы оправдывая свою любовь ко всему творческому, произнес он.
Положив начало театру, и построив формирующуюся труппу, спарава от себя, он объявил бойцам о том, что ждет их в вестибюле столовой в 19 00. и отпустил на свободу до неизбежно наступающего назначенного времени.
                                                             * * *
Работы продолжились. Все разошлись по местам недоделанных работ. По всему было видно, что сегодня спать, мало кому придется. В казарме на полу копошились "духи" обдирая стеклом старую, втертую полгода назад в него мастику. По полу была разлита горячая, вспененная вода, с крошками мыла и уже росли ввысь кучи свежей нашкребанной, деревянной стружки. Работали все. Но конца и края еще не было видно.
В воздухе парило ощущение безсонной ночи. День клонился к вечеру и скоро должен был быть ужин. "Дедушки" тоже нервничали, предвкушая бессонную ночь, все время подгоняя "черпаков", а те, в свою очередь "духов" в их тяжелом и нудном труде. Иногда руководство шло напрямую, в зависимости от надобности усиления темпа. В общем, работали все, даже "дембеля" контролировали качество выполняемых работ, разъясняли на местах, как лучше и быстрее добиться определенных результатов. Все находились при деле. Офицеры в полку практичесски не появлялись. Один лишь старшина, прапорщик Крачковский, практически безвылазно сидел в "каптерке", постоянно выдавая бойцам то мыло, то известь, то пасту «гойя» (для натирки кранов в туалете до космического, звездного сияния). Иногда он выходил в расположение и своим зорким, пронизывающим все насквозь взглядом сразу же замечал недостатки, тут же давая распоряжения, а иногда и подзатыльники, заигрывая с "дембелями", а иногда и с "дедами", то пытаясь с кем-либо из них побороться прямо посередине коридора заваленного различным, разнообразным борохлом. Иногда борьба переходила рамки спортивного состязания и приобретала практически воспитательный характер, порою даже оставляя следы на лицах бывалых и видавших виды, готовящихся уже к "гражданке", бойцов.
В общем, атмосфера, хотя и была давяще - тяжелой, но время от времени смягчалась веселым смехом и шутками, вроде таких, например:
-Как же ты на "дембель" то пойдешь ни разу старшину не поборов?
Или 
-Что ж ты про армию у себя в ауле рассказывать-то будешь? Как от старшины в кунгах отсиживался, и с земляками колбасу с хлебом жрал? Нет, ты давай покажи на, что способен. Иди ко мне я покажу, как надо рассказы про службу в армии сочинять. Знаешь, сколько я таких историй сочинил? Многие до сих пор мне благодарны. Есть хоть что на родине расказывать. А то там у вас-то делать больше нечего как истории друг другу врать. Хоть бы один правду рассказал. Все врете, друг другу как самолеты вражеские сбивали и над офицерами смеялись. Знаю я вас как свои пять пальцев.
Часа через полтора такого рода развлечений у многих уже горели вечерние фонари на лицах. Кто-то пытался зашивать рваные места на форме и пришивать пуговицы. В общем, все были при деле. Все довольны и востребованы.
                                                             * * *
-Батарея строиться на ужин. - была дана команда дневальным по просьбе старшины, одновременно закрывающего каптерку и застегивающего верхние пуговицы на гимнастерке с короткими руковами. 
Вид у бойцов конечное же был не дай Бог. Все грязные изнуренные, но с никак не пропадающим чувством голода, преследующем солдата даже во сне, ибо только голодный человек способен защитить Родину. Строй хоть и очень медленно, но заполнялся бойцами, наскоро отмывшими грязь с рук и застегивающими на ходу свою форму.
-Отставить. Строится у подъезда выходи. - скомандовал "кусок".
И посыпался горох сапог по бетонной лестнице вниз, с третьего этажа по длинным пролетам лестницы толкаясь, и перегоняя друг друга на ходу, бережно относясь к тем, кто прослужил хотя бы на полгода больше.
От подъезда уже "отчаливала" другая батарея, только что проделавшая то же самое скатывание вниз, как и мы и уже поющая на ходу "по долинам и по взгорьям" голодными но от этого очень бодрыми голосами.
Было видно, как впереди маршируют "коробки" других рот и батарей стремительно и шумно, с песнями, продвигаясь в сторону столовой.
Построившись по росту, но при этом таким образом, что в конце изображая строевой шаг, влачили свои скомканные гармошкой сапоги изнуренные борьбой и безделием "дембеля", все с очень короткими стрижками, как полагается сделанными за 100 дней до выхода приказа министерства обороны об увольнении в запас. Батарея тронулась в путь, к столовой горланя патриотическую песню об армии, Родине и победе.
Перед столовой нас всех ждал "Тимер", расхаживающий по Наполеоновский взад и вперед, сложив руки на груди, и устремив взгляд куду-то далеко, в сторону Хабаровска. Он чего-то ждал, но никто не знал чего именно, но все уже знали, что будет представление.
Но голод брал свое, и батареи, одна за другой проглатывались в чреве столовой, которая, казалось сама готова была насытиться солдатами, прежде чем те попробуют в ней, что либо съесть.
Внутри, в вестибюле столовой сидели на выломанных стульях из зала здания ГОКа (горнизонного офицерского клуба) наши "актеры" но уже в большем, нежели днем на плацу составе. Их было не трое, а пятеро и "Тимер" стоя у входа в столовую ждал следующих, выловленных в послеобеденное время претендентов на участие в формирующейся труппе. Те же новые были родом из второй батареи, за что выбор пал именно на них, за какие такие актерские, прфессиональные данные нам, никому не было известно. Но то, что сыграть они могли многое, было видно уже из их наполненных эмоциями нереализованной энергии, лиц. 
Двое новых актеров мирно спали за боксом боевой техники на территории автопарка, когда были застигнуты врасплох, вышедшим из бокса пописать "Тимером". Увидев их, он даже передумал было делиться с сухой приморской землей своей живительной влагой, лишь бы не нарушить их мирный сон своим журчанием. Он просто подошел к ним со стороны солнца и в тот же миг тяжелая и грамосткая тень перекрыла весь свет создавая эффект лунного затмения, плавно и неизбежно надвигаясь на расслабленные и умиротворенные лица изможденных непосильным трудом и умиротворенных воинов. В тот миг, когда все солнце было закрыто широкой и могучей "луной" местного разлива, один, более худой и уставший боец, заподозрив что-то неладное во сне, пошевелил губами и сладко зевнув, открыл один глаз, другой так и остался не раскрытым, по причине переклинивая мышцы века. Это был явно "дембель", судя по состоянию обуви, ремня и короткой, только начинающей свое проростание, стрижки. Смотря одним глазом, как кот Базилио на свою спящую подругу Алису, боец пробуждался от своего возможно счастливого, и безмятежного сна, где был его дом девушка и друзья и возможно много, много чего еще интересного, о чем нам и бойцу теперь уже не узнать никогда, ибо связь с реальностью все больше и больше прорисовывалась на его лице.
Второй же участник лежбища морских "котиков" явно не хотел возвращаться в суровые армейские будни и продолжал свою вторую, нелегальную гражданскую жизнь, начатую раньше срока и без, на то какого-либо разрешения командного состава полка.
-Вставай, приплыли. Теперь актерами будем. Вставай Серега, нас "Тимер" накрыл. - обреченно и даже несколько плаксиво пропел худой.
Серега явно не хотел переходить в вертикальное положение, лежа мир казался ему гораздо ближе и милее, но постепенно понимая, что никакого другого выхода уже нет и не будет, не спеша поднялся, облокатившись, сначала на локти, потом сев на попу и на конец оттолкнувшись от мягкой, проросшей травкой земли поднявшись на пока еще плохо слушавшиеся ноги в сапогах с носками как и положнено не по уставу, зарывшись каблуками от неуклюжести сонных движений и от этого качнувшись назад, хватаясь за воздух крутящимися как лопасти мельницы руками, вдруг поймал заботливо протянутую офицером руку, вытянувшую его вперед и умело поставившую на рельсы новой актерской карьеры.
-Саш, попались чтоль мы, да? - Глупо спросил он товарища.
-Нет товарищ подполковник просто подошел к нам что бы помочь встать. - с юродством в голосе ответил Александр, совсем не ощущающий себя победителем как диктовало ему его имя.
В 19.00 жду вас товарищи бойцы в столовой, там и ознакомитесь с ролью. - произнес "Тимер" бодро и радостно, с интонацией, с которой рыбак приговаривает, снимая здорового окуня или карася с крючка:
-Каков молодец, ну иди, ступай в ведро к своим друзьям братьям поменьше. Каков молодец попался мне, красавец, а глаза, глаза то какие огромные, ну просто загляденье. Вечером уху из тебя сварим навааариииистууую!!!!!
"Тимер" был офицером веселым и развлекался в такой захолустной дыре, как наш полк, как мог, используя весь свой талант режиссера подобных сцен и миниатюр, неоднократно сыгранных ранее с другими невольными участниками представления. Но в данном случае состав труппы подбирался тщательно и с заведомо поставленной задачей - научить жизни бывалых солдат, "дедов" и "дембелей", уже почувствовавших вкус свободы и власти, но еще по большей своей части далеких от "гражданки". Цель, которой руководствовался творчесский офицер, заключалась в пресмирении слишком вольной, по его мнению, жизни оборзевших солдат, возомнивших себя офицерами и по сути даже перхвативших инициативу в управлении полком. Тем самым мешающих спокойной, мирной жизни всего офицерского состава. Создающих цепочку каких-то немыслимых инцидентов, ночных подъемов из теплых офицерских постелей и вызовов в полк на очередные разборки инцедентов с молодыми бойцами начинающими свой путь по самоопределению в тяжелом и опасном мире неуставных отношений.
Последние трое бойцов, которых накрыла волна необузданного театрального искусства были скромными Азербайджанскими водителями "Уралов", но очень "старыми" и опытными, умудрившимися курить в парке в свежепостиранной в бензине форме, во всю испускающей пары, с эффектом дрожащего воздуха, впрочем, как и положено в любом порядочном, уважающем себя фильме ужасов про самоподжигателей. Они устроили целую прачечную, не просто в непосредственной близости от боевой техники, а прямо в боксе, а точнее в одном из его дальних углов скрывшись за стеной "Уралов", "ПЭСок" и БРДэМов. Стройним рядом встретили они появление "Тимера", ничто , кроме сильного, дурманящего запаха бензина, его паров и испуганных глаз смелых и теперь сияющих чистотой бойцов, не выдавало их занятия запрещенной стиркой.
Когда все батареи и роты полка взяли на подносах свой ужин и расселись за столы предвкушая его поедание, на середину зала столовой вышел "Тимер" и объявил, что театральная труппа укомплектована полностью и что в ее задачи входит ночная репетиция пъесы, под окончательно сформировавшимся названием - "Ночь в столовой", из трех действий. Первое действие, которой будет проходить в зале столовой, и в нем будет задействован весь актерский состав, репетирующий подготовку зала к последующей побелке потолков, готовя сцену ко второму действию.  В котором, нас ожидает побелка потолка всего, достаточно обширного обеденного зала и наконец, в третьем действии произойдет кульминация всех работ по обновлению интерьеров столовой, а именно уборка, и отмывка всех стен и полов от побелки, с дальнейшей расстановкой столов. Ведра с известью уже стояли и гасились в вестибюле на первом этаже, в углу под правой лестницей, ведущей на второй этаж. Под левой же, находился весь инструмент, и испуганно забившийся в угол, сегодняшний наряд по столовой, который собственно уже понимал, что им, сегодня предстоит за ночь. Что они будут не просто активными зрителями данной репетиции, но и участниками самых тяжелых ролей заднего плана.
Словно видя их мысли и предвидя направления развития ночных событий "Тимер", свалившись с лестницы, часто перебирая своими тонкими ножками, в яловых начищенных до блеска сапожках сказал:
-У меня именно сегодня бессонница, да еще и полнолуние как назло, так что я буду сидеть в первых рядах и руководить процессом. Если можно так сказать, я буду вашим театральным режиссером, если вы не возражаете товарищи бойцы? Потому что если есть возражения, то я пойду и на роль директора театра, но в таком случае я готов расширить площадь задействованных в спектакле декораций....
Актерам оставалось только зверски скалясь улыбаться и продумывать различные ходы избегания освоения новой, тяжолой для себя профессии. Рассматривались даже планы отравления "Тимера" путем подсыпания ему в пищу большого количества соды, что могло спровоцировать тяжелейший понос. Но как это сделать и остаться незамеченным? В общем, задачи ставились вдвойне сложные и практически невыполнимые.
Дело в том, что самое тяжелое для практически "дембеля" да и для просто "дедушки" это принуждение работать, и особенно работать рядом, можно сказать рука об руку с простыми "черпаками", а то и "духами", в одном строю. Ведь в случае данного смешивания разных призывов в одной не подобающей бывалым воинам работе, произойдет падение в глазах всего личного состава полка их положение в занимаемой иерархической лестнице, вплоть до полной потери всего нажитого до самого последнего дня, перед увольнением в запас.
Ночь предстояла тревожная и, я бы сказал театральная. Ведра с гасящейся известью стоя на полу, дрожали и вибрировали, зловеще напоминая выделяющимся паром о большом количестве квадратных метров потолка, в обеденном зале и, особенно о последствиях оставленных процессом побелки на стенах и полах.
                                                             * * *
Работа и после ужина ни на секунду не замирала. Располаожение не покидали офицеры, тусуясь в кабинете командира батареи, и почти не показываясь наружу, тем самым давая понять, что вся эта возня их совсем не касается, что их дело это боеготовность техники и ответственность за боевую подготовку личного состава на уроках в Ленинской комнате, на учениях и в боевых дежурствах во время выездов на "точку", в тайгу. Но тем ни менее полное безразличие к процессу наведения генеральной уборки, я бы даже сказал, с элементами реконструкции у них не наблюдалось. Все же какой-то интерес к окружающим событиям у них имелся, не смотря на всю обособленность и какую-то элитность своего положения в войсках, как людей знающих и понимающих все в военном деле и не привыкших марать руки об морды простых солдат.
Время клонилось к полуночи. Старшина на время покинул корабль и удалился к себе домой, что бы пожрать и отдохнуть. Первым незаметно исчез командир батареи капитан Колосов, явно грезящий о майорстве, а пока смиряющийся с существующим положением дел не смотря на все лишения дальневосточной армейской службы и неустроенность быта.
Наконец наступил момент полного отсутствия власти в батарее. Старшина еще не пришел, а офицерье все медленно, но верно просочилось в бурую дверь батареи управления, ведущую на лестничные марши и на волю, на улицу, домой, к женам и к детям.
Все "деды", и "дембеля" зашарились в углу сдвинутых тесно кроватей, расслабившись и частично отойдя ко сну. Только лишь мы, "духи" и молодые бойцы продолжали свой непосильный, и однообразный трудб по ручному цыклеванию полов расположения казармы.
Дневальный, стоя с открытыми глазами, спал "на тумбочке" охраняя место от украденного кем-то телефона и карауля вход в расположение с целью подачи команды, в случае входа в расположение какого либо офицера. В общем все заснули в своем монотонном и унылом деле, напоминая скорее мертвое царство нежели воинскую часть готовящуюся к проверке. Кто-то спал с открытыми глазами, кто-то спал прямо на мокром полу, кто-то в обнимку с краном прямо в туалете. И не было того смелого человека, который смог бы взять на себя ответственнсть остановить работы официально и разрешить выделить чуть-чуть времени на отдых. Казалось что все это какая-то игра. Что мы все играем в одну большую и кем-то принятую по умолчанию игру и что, по другому никак и быть не может. Потому что только в игре и происходят самые серьезные события, тчательно замаскированные под фарс, но на самом деле еще какие серьезные и значимые в общем деле. Но никак по другому то их и нельзя было подавать, как ни в виде простой игры, где никто не брал на себя ответственности за общее дело, но при этом видел цель, к которой особо и не стремился. Казалось, что какое либо стремление просто противопоказано и запрещено, что оно как бы признак плохого воспитания, признак некачественной и неумелой игры, которую все боялись ухудшить своим явным исполнением. Это было запрещено. Возможно, и возникало впечатление того, что управление всем процессом нарушено и корабль плывет сам по себе и, не известно куда. Но достаточно было только одного грубого слова или крика, и весь процесс движения вперед становился явным и стремительным. Нужно было только время от времени его ускорять именно криком, мордобоем, или угрозой. Все послабления возможны были только нелегальным путем отсутствия ответственности за принятие координальных решений. Все происходило как бы по умолчанию и само по себе.
Батарея дремала......Лишь изредка, проходили бледные тени караванов шедших по надобности в туалет.....Воздух наполнился липким и вязким летним и очень крепким сном............
Вдруг открылась входная дверь и в нее очень тихо и со зверской улыбкой нашкодившего кота, заглянул своим прищуренным глазом прапорщик Крачковский
Несколько молниеносных шагов, и пилотка дневального, снесенная сильной оплеухой с головы, летела в сторону расположения, придавая собой, как бы движение к всеобщему пробуждению ото сна, всего многонационального состава батареи управления, лишь не на долго, оставшейся без управления, в этой черной дальневосточной ночи, наедине с беспорядком генеральной уборки, и предвкушая завтрашний, не менее тяжелый день. Ведь при движении такими темпами в неполноценном контроле за проводимыми работами, процесс наведения порядка мог затянуться на долгие дни. Но, слава Богу было известно число и время возможного появления высокого начальства на территории полка.
-Ааааай БОЛЬНООО!!!! - Проорал дневальный заваливаясь в сторону своего головного убора.
-Где твой телефон боец?!!!! Я тебя спрашиваю. Как тебя самого не унесли, я еще не понимаю, вместе с тумбочкой враги. Я тебя спрашиваю. Где телефон? Куда ты его дел?
-Дневальный тер затылок, и хлопал глазами, с лицом полного дебила, не понимающего, где он и что вообще сейчас произошло и вообще, что за телефон такой у него пропал?
-Какой телефон? - только что и смог он ответить старшине еще до конца не проснувшись и не понимая реальности происходящего.
-Нет, вы посмотрите, он еще меня спрашивает - Какой телефон? Да вы о...ли товарищ боец. Ищите телефон, пока я из вас телефон не сделал. Будешь бегать у меня по полку, как ток по проводам. - Пытался вылить всю свою злость на солдата, старшина при этом сам еле сдерживаясь от смеха. 
"Лука", такая кличка была у дневального, наверное, в честь его фамилии - Лукьянов, зачем-то полез в тумбочку, в надежде на то, что спросонья сам туда его спрятал.
-Вы что товарищь боец издеваетесь надо мной, я не понял? Даю вам пять минут на поиски, идите и будите своего сменщика, пусть он пока стоит за вас, и ко мне с докладом. Я буду ждать в каптерке. - сказал старшина и шагнул в сторону каптерки. Из которой через некоторое время вылетели один за другим бойцы клеившие обои и заснувшие прямо в шкафу на почти новых и мягких шинелях, один держась за ухо, другой прикрывал ладонью глаз.
-Я устрою вам б...ть "дембельский аккорд", вы у меня еще порох понюхаете орлы облезлые. - слышался крик погружающегося в свою родную стихию, старшины. Казалось, что он просто рад от того, что ему сегодня наконец-то таки, за долгий период времени, удалось побывать на своем месте и почувствовать полную свою незаменимость и власть над вверенными ему бойцами, для которых он был и папой и мамой и отвечал за каждого головой, еще больше чем все вместе взятые офицеры.
Телефон появился, так же как и исчез - неожиданно и "Лука" его появление не заметил, как и исчезновение, чем вызвал еще больший гнев, но в то же время и скрытую радость со стороны старшины - хоть одной проблемой в этот вечер меньше. 
И опять продолжился так и не закончившийся до конца день. Опять зашкребыхало об пол стекло, задвигались кровати, забегали бойцы. Работы было очень много и казалось, что она никогда не кончится. 
Но тем ни менее неумолимо наступал рассвет, и чувствовалась усталость, она была у всех и у тех кто работал и у тех, кто руководил, и даже у тех кто по сроку службы вообще ничего не делал. Она накапливалась и постепенно, тихо и неумолимо, делала свое дело. Со стороны, человеку непосвященному казалось, что работают все не покладая рук, но если присмотреться, можно было понять, что работют лишь какие-то единицы, остальные же просто создают видимость процесса. Вся воинская часть разделилась на четыре степени работающих людей. Основная нагрузка легла на молодых солдат, только что принявших присягу, они выполняли все самые тяжелые и грязные работы, под руководством уже более опытных, отслуживших более полугода бойцов, которые в свою очередь то же не стеснялись втягиваться в процесс. Над ними стояли уже отслужившие более года, как правило, просто грамотно выполнявшие прикахания "дедушек", солдаты, знающие, что из чего "растет" и с чем это едят. Они в свою очередь, просто распределяли работу и следили за ее качественным выполнением, лишь только в исключительных случаях беря в руки, какой - либо инструмент, да и то только с целью показать, как правильно им пользоваться. Среди всей этой иерархии могли затесаться и те, кто, отслужив и более, полутора лет оказался просто человеком слабым, не умеющим накричать на других или дать по морде по разным причинам. Как правило, это были люди, не имеющие своего внутреннего стержня, не сильные духовно и слабые морально, одним словом "стукачи", способные ради спасения своей шкуры на явное предательство. И именно тогда, наблюдая все это я понял, такую, простую на первый взгляд вещь, но практически не разглядимую невооруженным, не подготовленным взглядом. А именно то, что предательство, если оно скрыто и замаскировано под высокость целей, не выглядит уже предательством и является силой характера. Я понял тогда, что смелость бывает разной. Безудержной, расчетливой, показной, затаенной. Но она присуща даже самым слабым людям, и слабым, как правило, по причине своего воспитания, той среды, в которой они выросли, сформировавшихся в полной неспособности кого-либо ударить, и тем более по лицу, но при этом стойких духовно и способных выдержать тяжелейшие испытания, которые преподносит нам жизнь и порою выбираясь из одного мы попадаем в другое, закаляясь внутренне, но никак не внешне, где-то внутри, в глубине себя, как булатная сталь, которая с виду такая же, как и простое железо, но на деле способна перерубать другие мечи. Тогда я только начинал понимать такие вещи, не имея еще того жизненного опыта, которым обладаю сейчас и возможно через годы буду понимать еще большее. 
Тогда же я видел то, что армия является сжатым, сконцентрированным как сироп отображением всего окружающего мира, который я собственно еще не познал вполне тогда, но уже видел его плохие стороны. И в армии они были еще более выражены и предоставлены как на ладоне, нужно было только правильно их видеть, под нужным углом зрения, который видимо, формировался во мне с детства моими родителями, воспитанием и окружающей меня средой. Я не мог ударить человека или "припахать" на работу вместо себя, угрожая расправой, мне было это мучительно тяжело и невозможно. Тогда я думал, что причина вся заключается просто в моей трусости, страхе быть избитым и тем самым униженным в глазах другх. В страхе потерять уважение окружающего "общества", не справившись с простой бытовой ситуацией, не набив морду более слабому физически человеку. А ведь для этого нужно было так мало. Для начала просто выбрать слабую безответную жертву и избить ее, потом же получив результат можно было уже переходить к следующей жертве, имея какой-то опыт за плечами, благо всегда был рядом кто-то послабее. И, таким образом, поступившись со своей совестью однажды, не стесняться этого больше никогда, ибо стыдно только один раз, в самом начале, дальше же все гораздо проще. Человек, как правило, думает только один раз, первый раз, в самом начале, потом все превращается уже в привычку. Мы все живем по привычке и она формируется, в начале нашего самостоятельного пути. И армия для нашего поколения как раз и была практически нашим становлением, как личностей. Мы в ней самоутверждались и делалаи это кто как мог, кого, как учили и воспитывали. И большинство людей принимали законы навязанные обществом и до невозможности сконцентрированные армией. 
Особенно мне нравилось наблюдать за чертами присущими различным национальностям. По началу, кажущимися, безудержно смелыми, и безстрашными, но потом, оказывающимися просто кичащимися показной безнаказанностью. Тогда я этого не понимал, и мне казалось, что это очень смелые люди, не боящиеся ничего, если они способны так просто ударить человека не задумываясь о последствиях моральной стороны вопроса.
Один раз, много лет спустя, я видел как водитель, сбивший пешехода на переходе, насмерть, вел себя с достоинством, не поддаваясь панике и спокойно вызывая скорую и полицию, понимая, что все уже произошло и что думать надо было раньше, а теперь смириться и оставаться человеком не поддаваясь панике, не юля и не подтасовывая факты. Все это было видно по его лицу, излучающему, наряду с глубокой скорбью от случившегося, еще и смирение с произошедшим, понимание того, что все это произошло не только из-за его вины, но и послано как испытание для проверки на прочность его, как человека. Такое очень редко бывает в наши дни, люди в погоне за материальными благами потеряли страх перед самим собой, перед своей совестью. Мы стали жертвами общества потребления, мы все когда-то дали слабинку, когда-то давно, кто-то возможно еще в армии, поступившись чем-то сперва малым, но потом как снежный ком, ставшим огромным, и вот уже подмявшим нас под себя с головой, и уже не шевельнуться, а мы все продолжаем лгать, и давить друг друга, будучи сами-то уже давно раздавлены.
Меня всегда удивляло, как быстро меняются люди и встают на свои рельсы, только недавно бешено слетев с них и размахивая кулаками ничего и никого не боясь. Особенно хорошо и отчетливо это видно в лихих ситуациях на дороге, когда, как правило, заполнившие внутреннюю пустоту хамством, от безнаказанности, озверевшие хамы вступают в драку и как потом они трусят в судах, теряя чувство собственного достоинства еще недавно с таким пылом отстаивающие оное на дороге. Как они давят пешеходов специально, на зло, сбивают мотоциклистов не включая «поворотники», перестраиваются через две полосы и поворачивают там, где запрещено и как потом делают все возможное что бы откупиться и найти лазейку в российском законодательстве нанимая дорогих адвокатов только из-за простейшего чувства звериного страха, приходящего, как правило практически всегда после безудержной смелости, как похмелье после тяжелой и долгой пьянки.
Тогда, в армии я не понимал, что смелый не тот кто смог всех подмять кулаками, иногда, не скрою, еще и думая головой, но, как правило, только с целью как лучше перевернуть с ног на голову правду или поменять ее с ложью. А смелый тот, кто смог выдержать, не испугавшись потерять положение в обществе, наплевав на стандартное, навязываемое всеми мнение толпы, не пал духом и справился, не опустившись, оставшись при этом жить обособленно от общества, в сторонке, но зато своей собственной не диктуемой окружением, жизнью.
Таких людей очень мало, но мне довелось видеть таких людей. Вся искусственность, солдатско, сержантско, дембельской, алигархии не коснулась их, они, живя скромно, не сломались, не поддавшись ей. Они жили своими законами, сохраненными в себе и выбранными еще в детстве на всю жизнь, как принято говорить, всосанными в себя с молоком матери.
Рядовой Лукьянов был таким. В современном обществе это изгои, для окружения они являются больными людьми. Все хотят их либо вылечить, либо забить до смерти, решив, таким образом проблему отличия от всех остальных, проблему колоссальной пропасти, все больше разделяющей общество и таких сильных внутренней, не выставляемой на показ силой, людей.
Мне было тяжело определиться в своем месте в жизни, окружающей меня плотным и принуждающим к насильственному выбору той или иной стороны своих интересов, кольцом. Но в то же время и дающей, право самостоятельного выбора со всеми последующими из него проблемами.
Во всей суете капитальной генеральной уборки хорошо просматривалась как бы структура современного общества, для этого нужно только лишь закрыть глаза на офицеров и рассматривать всю местную иерархию с их полным отсутствием в процессе данного мероприятия. Достаточно просто внимательнее приглядеться к простым служащим срочной службы и к прапорщикам, так же замешанным в этот процесс и придающим ему еще больше краски, глубины, что бы понять его очень плотную связь с окружающим миром. Только с еще большей сконцентрированностью на меньшей территории земельного участка, ограниченного забором воинской части, с огромным сосредоточением представителей всех национальностей, населяющих тогда еще СССР.
Иными словами, если попытаться принять наш полк за маленький мир, то можно на его уменьшенной копии наблюдать все ситуации, возникающие в государстве, на всех уровнях управления им и просто среди простого населения, только гораздо более выделенные и насыщенные. И особенно все становилось явным именно в процессе генеральной уборки, когда условия становились, если не экстремальными, то уж точно тяжелыми для жизни. И уборка эта, возможно напоминала репетицию всей будущей жизни, которая зарождалась именно сегодня и сейчас, на основании дел и поступков каждого, кто варился в этом котле хорошего сконцентрированного сиропа для неоднократного разведения в воде будущей жизни. 
                                                              * * *
Команды: - "Подъем" - не было, так как никто и не ложился, просто все построились на завтрак, и вяло потянулись в сторону столовой.
Еще издалека было видно, что завтрак будет не простым. Какое-то тревожное предчувствие парило в воздухе, не давая покоя и создавая видимость неустроенности быта и возможно даже лишения одной из самых главных его составляющих, а именно лишения возможности простого принятия пищи в установленное время и в установленном месте.
Всеобщее предчувствие не оказалось безосновательным, то есть столовая стояла на месте, да и завтрак, все-таки не смотря ни на что, был готов, но вот только съесть его было довольно трудно. Дело в том, что места на всех измученных уборкой воинов, не хватало, так как большая часть столов была сдвинута в кучу и на высвобожденном от них участке, неизвестно каким образом еще выжившие бойцы из наряда по столовой, оттирали испачканный побелкой пол. Столы же тоже были не в первозданном виде и нуждались в частичной реставрации. Одним словом потолки были побелены и надо сказать, достаточно качественно, насколько можно было это сделать в такие кратчайшие сроки. Но все остальное, все, что было вокруг и хоть как-то соприкасалось с решением этой проблемы, пострадало по полной программе. Более того, к работе по подготовке к покраске были привлечены все, кто хоть мало-мальски попал под руку многонациональному коллективу профессиональных маляров, которые, сделав свою работу и угрозами припахав весь наряд по столовой, сидели в дальнем углу на одной длинной лавке в состоянии анабиоза после долгой трудовой и опасной ночи. 
Всем и с самого начало было-то понятно, что эти "полудембеля" в очередной раз выкрутятся из непростой ситуации, показав как надо работать, а точнее как надо грамотно организовывать любую работу, делая из этого шоу, а точнее играя спектакль в трех актах. Режиссер-постановщик кстати сам не ожидая таковых последствий, хотя и неоднократно наведывающийся в зал репетиций расхаживал с сигаретой в дальнем углу нервно выпуская дым в разные стороны и в свою очередь боясь получить п.....й от командира кадрированного полка, который появлялся редко но метко и как правило в самый неожиданный для подчиненных час и в самом неожиданном месте. Точнее, конечноеже в самом ожидаемом месте, но только с его точки зрения.
Процесс поедания завтрака личным составом полка проходил героически мучительно в выделенной части зала столовой, которая не позволяля разместиться в ней сразу всем подразделениям одновременно. И от этой проблемы завтрак сильно затянулся. Внизу столпилась уйма голодного народа, совершенно не согласного с плохой игрой актеров и требующая возвращения денег за билет обратно, хотя бы в виде горячей еды.
Спектакль не удался. Актеры не раскрылись для зрителей, да и могли ли они раскрыться? Ведь внутри у каждого была пустота, нагло прикрытая видимостью актерского мастерства. А что касается режиссера, то это был заранее предсказуемый провал. Такие постановки невозможны с зажравшимися артистами. Они не способны привнести что-либо новое в пъесу, так как давно живут по шаблону, взятому из своего такого же зажравшегося окружения.
Из всего увиденного было ясно одно, то, что добро опять не победило зло. И дикие законы жизни не преодолимы. Любая борьба здесь просто неуместна. Зачем бороться, если можно просто жить и радоваться? Не надо ничего менять, а если уж приспичило менять, то тогда надо менять страну, людей, поведение, да и, пожалуй саму планету возможно, но начинать с самого себя. На собственном примере доводя до людей принципы жизни по уставу. Не устраивая шоу из шоу, а просто, не мешая событиям развиваться своим чередом при этом не участвуя в них как соучастник.
                                                             * * *
Проверка в наш полк на следующий день не приехала, как не приехала она и через день, и через два, она вообще не приехала никогда. А может ее, и не должно было быть? Кто знает? Но теперь я думаю, что главное не в этом, не в самой проверке и даже не в ее возможности. Главное в том, что мы играем свою жизнь, не живя ее в полную силу, все время, боясь оставаться самими собой, маскируемся под наше окружение, в страхе хоть чем-то, самую малость, но отличиться от других, совершенно не нужных нам людей, скорее тянущих нас за собой, на дно, чем дающих что-то новое, необычное и индивидуальное. Мы все играем добровольно выбранные нами роли в пустой и однообразной искусственно созданной нами же среде. Только ради совершенно второстепенной, и ненужной нам цели - достижения определенного веса в обществе и материального благополучия, не понимая, что созданы для другого, в первую очередь для самовоплощения, для потдержания заложенного в нас самих с самого рождения того, индивидуального и неповторимого, того, ради чего мы собственно и появились на этом свете. Я много думал о своем пути, о том, что главное и что второстепенное. В молодости я стремился к приобретению материального, но жизнь складывалась не так, как мне бы хотелось, она как бы все время уводила меня куда-то в сторону от всего сиюминутного и наполняла по большей части духовным, вечным, не приносящим радости физической, но приносящей радость ощущения своей востребованности, через исполнение творческих начинаний. Все, что удавалось мне приобрести в процессе постижения нового, все, что делало меня умнее и опытнее, давалось мне с неимоверным трудом, зато приходило навсегда и пронизывало своей полнотой всего, от самых моих основ до границ на уровне восприятия действительности, ибо я становился другим изнутри, не временно и не поверхностно. 
Например, в своей профессии я стал понимать что-то довольно поздно и ощущение того, что я занят своим делом пришло ко мне в окончательном объеме только в 33 года, но зато в полной мере понимания значимости произошедшего. 
Я знаю людей, изменивших профессию в середине жизни, на, совершенно противоположную. И так же знаю таких, которые уже в 17 лет понимали, чем они будут заниматься, все свои отведенные на этом свете, годы. Не берусь судить о том, что лучше, но главное не в этом, как мне кажется. Главное в том, что бы понять, что ты на своем месте и занят своим делом, остальное все, на мой взгляд, полная ерунда. Как и полная ерунда занимаемая тобой должность, так и момент наступления понимания правильности выбора. 
Когда понимаешь такие вещи, а точнее они становятся не просто понятны, а идут как бы изнутри, тогда можно считать себя полностью сформировавшимся человеком, которого уже не могут расстроить достижения других. Тогда пропадает чувство зависти от ощущения полного удовлетворения чувством собственной надобности в процессе созидания и возможности участия в оном без прикрытия какой-либо личиной равнодушия, возникающей, как правило, от комплексов неполноценности, навязанных пустым "благополучием" всего окружения.
Генеральная уборка подходила к концу, наведя самый главный порядок во мне или точнее показав возможность наведения такого порядка.
Впереди был бесконечно длинный, трудовой день, принесший огромнейшее количество подвигов. Но это все было не главное. Это все не производило на меня такого впечатления, как ощущение состояния внутреннего порядка, понимания своей частицы, в этом сконцентрированном мире воинской части, имитирующей собой мир окружающий, и встречающий в своих объятиях человеком другим, понявшим то главное, что сложно понять годами спокойной и ровной жизни в разбавленном как вино окружающей действительности мира будущего, еще совсем недавно выдавившего меня из себя только лишь для того что бы потом принять обратно но уже в совсем другом переродившемся виде обратно на "гражданку".
                                                  
 

Понравилось: 3 пользователям
Нравится

Листая чистую тетрадь.
Среда, 07 Сентября 2016 г. 21:20 + в цитатник

Листая чистую тетрадь.
С неисчерпаемым пространством.
Шальной строкой боюсь марать.
Ту связь сложнейшего баланса.

С всепоглощающей тоской.
Не прописной, но близкой правдой.
Размытой, но такой живой.
Как дней ушедших силы главной.

Продавливая мягкость полотна.
Готового для впитывания темы,
Закручивающей гладь листа.
В пергамент смысла теоремы.

Понравилось: 1 пользователю
Нравится

Суть.
Суббота, 03 Сентября 2016 г. 15:54 + в цитатник
Уставшими глазами вижу суть.
То, что сокрыто раскрываю.
Снимая шелуху проблем и внутрь.
Я шаг за шагом проникаю.
 
Дождливой позднею порой.
Присутствуя в наполненном вагоне.
Я разгребаю ворох твой.
Проблем наваленных судьбою.
 
За слоем слой живу всю жизнь.
Уже прожитую однажды.
И постигаю видно нить.
Что размотать не смог однажды.
 
Без смысла, логики и слов.
А просто вышивая пальцем.
Все образы тех старых снов.
На запотевшем окна пяльце.
 
Такой нелепый, застарелый след.
Недолго сохранит стекло вагона.
Но ближе сердцу мыслей нет.
Чем те, что я рисую по дороге.
 
26 фев 2016.

Понравилось: 2 пользователям
Нравится

Походка.
Суббота, 03 Сентября 2016 г. 15:33 + в цитатник

В походке я твоей не жду .
Увидеть новые мотивы.
И ничего не нахожу.
В том дне насквозь дождливом.

И серость тучь и облака.
К земле опять водой пролили.
Меня собой не увлекла.
Скорей с небес меня спустили.

Прогнулась облачность к весне..
И отразилась сиротливо.
Осталась грусть как в полусне.
Усталость вечного мотива.

Который двигает сюжет.
И отражается как в луже.
Того идущего дождя.
Что нас заставил мыслить глубже.

Что не забудет отражать.
Тот каждый раз когда ступаешь.
Твои поступки и дела.
Из памяти моей ты изымаешь.

Ступая в воду или нет.
Над мостовой летя и отрекаясь.
Как будто в прошлом бури след.
Ты за собою заметаешь..

4 апр 2016.г.

Понравилось: 2 пользователям
Нравится

Сааремаа
Понедельник, 22 Августа 2016 г. 22:34 + в цитатник
                                       
                                                       
                                                       С А А Р Е М А А.
                                                            р а с к а з
               В Москве идет дождь, а я нахожусь дома и вспоминаю ту прошлую жизнь, в которой было все то, что должно было быть, но не было видимо главного, понимания неповторимости ощущения происходящего, важности каждого прожитого момента, такого близкого и в то же время непостижимо далекого, происходящего сейчас, но растворяющегося безвозвратно и навсегда в будущем. Во время дождя легко думается и тем более легко вспоминается. И самое грустное из всего этого то, что воспоминания набегают из ниоткуда и так же исчезают в никуда, это планомерные, накрывающие нас вместе с дождевыми облаками, и одновременно с первыми каплями, в унылом окне-телевизоре, фрагменты памяти. Они овладевают неспешно и проникают в самую мою глубину, роясь во всех ее скрытых архивах, куда нет доступа солнечными днями. Память бескрайня и хотя порою скрывает временно что-то от нас, постоянно хранит информацию в полном, хоть и заархивированном виде до нужных моментов, что бы произвести экстренную разархивацию и стать доступной.
             Сегодня лето переметнулось в осеннее настроение, жара полностью уступила свои права прохладе и дождю, пока еще летнему, но уже с грустными нотками, намекающему на скорый приход осени. Однако еще есть время, еще есть дни, ведь сегодня только 13 августа. И что-то изменилось уже в самом восприятии действительности, время пошло на убыль, дни стали гораздо короче и каждый знает, чем все кончится, к чему это все приведет.
                Сегодня пока просто дождь и даже без ветра, и не очень сильный. И какая-то сердечная, застарелая, неразбавляемая влагой грусть подкрепленная воспоминаниями движет моей рукой, рождающей эти строки под беззвучное равномерное, и нежное раскачивание ветром ветвей деревьев за наглухо закрытыми окнами моей, свежеотремонтированной квартиры.
                                                                    * * *
              Я был женат два раза. Оба брака распались. Но мне запомнилась вторая свадьба своею нестандартностью, хотя собственно она была самым простым актом засвидетельствования отношений в ЗАГСе, без церемоний, свидетелей, гостей, родственников и долгого застолья. Это был заранее спланированный (по записи) совместный поход за формальностью, штампом в паспорте. И в моем телефоне имелась одна свадебная фотография, которую я так и не смог распечатать и она умерла вместе с трубкой. На ней были запечатлены гардеробные номерки. Это были два жетончика с выбитыми на них названием ЗАГСа и порядковыми трехзначными близкими цифрами. В житончиках имелись круглые отверстия для крючка вешалки и лежа на гардеробной стойке рядом, и соприкасаясь между собою, они символизировали венчальные кольца. Мне очень жаль потери этой единственной фотографии. Ведь все остальное, что еще осталось от того дня, это только воспоминания. Даже штамп умудрился изчезнуть спустя годы, при замене паспорта, на новый.
               Мы все так подгадали, что прямо из дворца бракосочетаний должны были успеть на поезд, уезжающий в Таллин. Это было наше, своего рода свадебное путешествие. Скромное и занимающее всего лишь выходные дни и начинающееся в четверг. Но этого хватало и счастье наше не знало границ. Правда, пришлось в этот день понервничать. Процедура регистрации брака затянулась, а скорость общественного транспорта замедлилась. И мы хоть и приехали к поезду за десять минут до отправки, но тем не менее, кое где в метро шли не просто быстрым шагом, но и бежали от страха опоздать именно в этот день. 
               В Таллине мы уже бывали ранее и нам понравилось, и тогда я узнал о том, что есть такой остров Саарема, на который меня, в тайне от всех, непреодолимо тянуло весь этот период, до наступления данной поездки.
               У нас было настолько мало вещей, что они заняли собой одну лишь сумку на двоих, и нам было очень легко передвигаться в транспорте. Помню, что я надел в дорогу костюм, но без галстука, и пальто. Моя молодая и свежеиспеченная супруга тоже надела пальто и платье для значимости планируемого события. Тогда стояла поздняя, дождливая осень. И мы смотрелись очень графично на фоне перегоняемой по перрону ветром листве и фигур одетых по походному, таких же как и мы путешественников. На фоне спокойных снаружи, но волнующихся изнутри пассажиров только наша пара выглядела запыхавшейся снаружи, но совершенно умиротворенной изнутри. Как два давно знакомых человека, знающих важность спланированного ими мероприятия, и принимающих все происходящее как должное, и как результат выношенных внутри каждого, хорошо обдуманных решений, наконец нашедших выход в своем воплощении.
               К тому времени у нас уже появился на свет маленький сын Георгий или Егор, как компромиссно было принято его называть в семье во время окончательного выбора имени. Которого мы оставили на попечение Ириных родителей, по причине его малого возраста и значимости этого, для нас давно сложившегося решения.
               Дорога в Эстонию была не долгой, практически одна ночь и утром поезд должен был быть уже в Таллине. Соседями по купе оказались девушка, возвращающаяся из Москвы обратно к мужу и мужчина лет 45-48. С которым вдвоем мы и "уговорили" бутылочку водки, не давая покоя соседям, хотя и говоря шопотом но до поздней ночи, в итоге обсудив все наивозможнейшие темы, связанные с политикой, архитектурой и просто нашей жизнью.
               Гостиницу искала и заказывала Ирина сама, и в итоге мы оказались в старом средневековом здании, а точнее группе зданий, образовывающих из себя гостиничный комплекс, часть зданий которого, а точнее возможно просто фундаменты одного из них принято считать постройкой 13 века. Некоторые номера не имели окон и располагались ниже уровня земли. Нам достался номер высоко под крышей, но не на последнем этаже, над нами был еще один этаж. Но лестницы ведущие на мансардный уровень здания были полностью деревянные и потрясающе громко, по старинному, скрипели. Из окна открывался вид на Таллинский порт, в котором швартовались огромные многопалубные морские паромы, которые издалека были похожи на современные здания. Своим временным контрастом они создавали противоречие времен и цивилизаций. Когда то маленький Эстонский город Ревель, сплошь и рядом утыкавший низкое северное небо иглами шпилей своих кирх, плыл через столетия и казалось, что все наоборот, не паромы причалили к нему, а он сам проплывает мимо них, поскрипывая древностью своего существования на этой старой планете.
              На маленькой площади перед гостиницей располагалась православная часовенка, она напомнила мне о том, что это как раз и есть то самое место, где снимались одни из главных сцен фильма Михаила Козакова - "Визит дамы"
                                                             * * *
               У нас была одна сигара. Мы купили ее в Москве и вечером того же дня, распахнув занавески окна и раскрыв створки, сидя на подоконнике я закурил ее глядя на мерцающие на холодном осеннем вечернем воздухе, огоньки возможно в ближайшее время отправляющихся в плавание кораблей. Мне было приятно ощутить себя на их месте, предвкушая хотя и небольшое, но морское путешествие до Хельсинки, Турку, а возможно и Стокгольма. Ира сидела рядом и не куря, пассивно вдыхала этот дым вперемешку с морским ветреным воздухом, разбавляемым криками чаек и романтикой практически первой брачной ночи (если не считать проведенную в поезде, в купе), которая хотя и была для нас первой в официальном браке, скорее просто на бумаге. На деле же мы прожили вместе к тому моменту, уже почти семь лет. Но таинственность и ощущение всего долгого будущего у нас в кармане, не покидало ни на миг, ни на секунду. Мы ощущали счастье в чужом, но при этом родном, в посетивших нас именно здесь ощущениях, городе.
              Тогда я многого еще не знал из того, что мне довелось узнать позже. Я и не мог себе представить той музыки, которую полюбил, но к великому сожалению гораздо позже. Тех множественных для меня открытий, наступивших при знакомстве с современной Эстонской классической музыкой, теперь моих любимых композиторов Урмаса Сизаска и Арво Пярта. Теперь же слушая их произведения я переношусь обратно в прошлое, в те счастливые минуты, когда мы были естественны и открыты как никогда друг другу, у распахнутого окна Таллинского гостиничного номера, на большой высоте, как бы паря над старым городом, в своих мечтах о будущей жизни, и не зная того страшного, чего нас ждет впереди. И мне сегодняшнему не хватает этой музыки в воспоминаниях о том, о себе тогдашнем, еще не ведающем о глубине всего приобретенного позже, но так видимо не хватающему в том прошлом, уже прожитом но тем ни менее не имеющем пустоты от незнания всего приобретенного позже.
               На следующий день мы поехали в Тарту, старый университетский город, поразивший меня своей местечковостью и провинциальностью на фоне благородства архитектуры стиля модерн, резко контрастирующей с современной. Особенно поразил парк с развалинами собора, расположенный в центре города, но при этом окруженный одноэтажными постройками частного сектора. На ратушной площади снимали один из фрагментов фильма "Соломенная шляпа", и это событие пришедшее из советского прошлого, из детства сблизило нас с городом, поначалу показавшимся несколько чужим и второстепенным, но потом постепенно пробравшимся к нам в души и заполнившим своей теплотой нас изнутри, чего нам особенно хотелось в эти холодные и дождливые осенние дни.
               В центре города мы решили зайти в лютеранскую кирху, расположенную в необычном соседстве с типовой кирпичной "хрущевской" пятиэтажкой, и старыми амбарами возможно еще и 19 века. 
               Внутри шла спевка хора, и были слышны звуки органа, горел яркий свет, все было по-домашнему уютно и мы присели на краешек одной из длинных лавок расположенных в храме для прихожан. На нас никто не обратил и малейшего внимания, и от этого было вдвойне приятно ощущать себя как бы членом всего этого готовящегося к концерту коллектива, так как произведение было явно современного написания.
               Позже, да и до этого, бывая в разных странах, а особенно в Швеции, в Стокгольме, я наблюдал непомерную барочную роскошь интерьеров старинных соборов, особенно того, где были похоронены короли. Но они не производили на меня такого впечатления как этот, довольно скромный своим убранством, хотя и очень большой в своих размерах, храм, приютивший нас в этот холодный вечер, в таком мало знакомом нам еще городе.
               Дело в том, что наша пара не отличалась многословием, точнее Ира просто практически со мной не говорила ни о чем, она скорее слушала меня, и это довольно редкий дар, как я понял с годами. Это бесценное качество, которое невозможно приобрести с годами, оно либо есть, либо его просто нет. Нам не нужно было говорить в тот день, мы ехали домой, в свою гостиницу, уставшие и полные впечатлений, сидя на сиденье простого рейсового автобуса следующего маршрутом Тарту - Таллин, и полностью заполненного студентами, возвращающимися в пятницу на выходные домой, после тяжелой учебной недели. Нам было легко и приятно сидеть среди них где-то далеко на заднем сиденье, в полудреме, перебирая в памяти все впечатления от прошедшего в такой еще нам не знакомой стране дня.
               Дальше был ужин в ресторане отеля, который располагался в подвале, ниже уровня земли, и не имел ни одного окна, при сильной тесноте и количестве посадочных мест всего в 12 -16 стульев. Но меню его было хоть и не велико, но очень изыскано своей утонченностью блюд. Естественно мы заказали все из даров моря. Практически все места были заняты, не смотря на поздний час и скорое закрытие. Этот день никак не хотел заканчиваться, он остался в памяти своей неповторимостью и значимостью в жизни каждого из нас. В прошлый и первый визит в этот город, Ира выбрала потрясающий, современный отель Эрмитаж. Где мне запомнился ресторан, который находился чуть ниже уровня земли и выходил окнами прямо на тротуар, по которому проходили редкие прохожие, а мы сидели и получали удовольствие от гостеприимства и изысканности Европейской кухни, наблюдая за ногами вечерних, запоздалых пешеходов, которые ступали практически в уровне нашего стола. Каждая гостиница в Таллине имела своего выписанного, как правило из Италии шеф-повара. И тогда официант, из русскоязычного населения Эстонии особенно стараясь нам угодить, пролил чашку с чаем на скатерь. Он очень волновался. 
              Мы тогда еще говорили друг с другом гораздо больше, так как нам было еще много чего сказать. Мы были вместе всего четыре с небольшим года и еще не умели жить на понимании с полуслова и взгляда. И этот случай особенно врезался в память. Он хотел сделать наш вечер более приятным, но ему удалось устроить все таким образом, что в нашей памяти он остался навсегда.
                                                                      * * *
               Вот я и завел разговор о том что бы завтра поехать так же "напролом", не ведая подробностей, с автовокзала на этот остров, о котором я думал постоянно, неотрывно, он манил меня чем то непонятным и мистическим. Я не мог понять в чем же дело, почему во мне что-то происходит такое необъяснимое и таинственное. Ведь я не знал о нем ничего, кроме того, что там есть город Курессааре, в котором располагаются спа отели с прекрасными ресторанами и европейскими поварами. Но тут было что то еще большее непостижимое и таинственное, наверное то, что принято сейчас называть знаками. Да возможно это был знак для открытия дороги во что-то следующее в нашей жизни. В другой этап взаимоотношений, строящихся на познании друг друга, еще и через постижение окружающего мира, через постижение новых пространств, так глубоко и на всю жизнь, иногда западающих в самые дальние места наших утомленных душ, что порою, потом, нам просто приходиться спасаться, переживая атмосферу этих мест снова и снова, в тяжелые для нас периоды жизни.
               И я начал разговор с вопроса: 
               -Поехали завтра на Саарема?
               -Никуда я не поеду.
               -Почему?
               -Потому что я приехала сюда отдыхать, а не лазить по горам.
               -Но ведь это и есть отдых в приобретение новых впечатлений от новых мест, отдых духовный на фоне, согласен, физической усталости.
               -Я духовно отдохну, и гуляя по старому городу. Пойми, я не хочу никуда все время бежать, спешить, нервничать, я имею право на покой, я его заслужила.
               -Но я тебе обещаю, что ты не устанешь и мы получим уйму впечатлений.
              - Почему ты так уверен в этом? Ты ведь даже не можешь привести никаких аргументов в доказательство этому.
               -Я чувствую это.
               -Не смеши меня.
               -Но Ира, поверь мне, пожалуйста, я обещаю тебе.
               -Я приехала сюда на свадебное путешествие и хочу провести время так, как мне нравиться.
               -Но я чувствую, что это все правильно, что я предлагаю. Я знаю что я прав, но не могу объяснить Ира поверь мне, пожалуйста.
               -Хорошо, я подумаю до завтра.
               -Подумай, но надо будет встать пораньше и успеть еще не спеша позавтракать на дорожку. Можно я тебя разбужу с учетом этого по раньше. А ты мне скажешь тогда куда идти, ладно?
               -Ладно- нервно и холодно ответила Ира.
               Утром, во время завтрака мы молча "поговорили" и я понял, что мне дозволено попробовать провернуть это мероприятие.
               На вокзале я очень нервничал, подойдя к расписанию, в страхе не увидеть рейс автобуса до Курессааре. Но рейс был, более того, места в нем тоже были и мы на него не опоздали. У нас даже было еще время и мы зашли попить кофе в кафешку на автовокзале. 
               Ира сказала:
              -Это абсурд. Мы не успеем на обратный автобус. У нас будет всего час до обратного рейса. 
              Я ответил:
              -Мы все успеем.
              -А что будет, если мы опоздаем на обратный автобус? - спросила Ира
             -Мы не опоздаем.
             В те времена у нас еще не было планшетов, сенсорных телефонов и интернета постоянно под рукой. Но на автовокзале я заметил фотографию старого замка, по архитектуре примерно 12-13 века. И он просто заворожил, в глазах заиграли чертики, меня было уже не остановить. Таких замков я потом уже не встречал нигде. Были другие, не древние, а этот вспомнился мне сразу, я его видел еще в детстве на марках у моего папы. 
               Мой отец был филателист. Он собирал марки и конверты и увлекался историей освоения севера и северных стран. По профессии он был филолог и работал заведующим кафедрой иностранных языков в Мытищинском кооперативном институте. Он, помимо Анлийского языка, преподавателем которого собственно и являлся, знал еще Шведский, Норвежский, Датский, Немецкий, Нидерландский, Датский и мечтал выучить Баскский, хотя тот и не входил в северную группу языков, так его интересовавших.
               В детстве я лепил много из пластилина все, что в голову приходило, и строил из совецкого конструктора, имитирующего Шведский "Лего". И часто просил отца дать мне марку или конверт с изображением того или иного замка, который мне нравился. Папа бережно клал марку в целлофановый пакетик и протягивал мне.
               Помню как он открывал кляссер с марками и с чувством гордости листал его страницы, ведь каждая из них была отдельной темой, выстраданной и пережитой им долгими походами в Ленинскую библиотеку. Мы жили в Измайлово на Сиреневом бульваре, которое отделено от основной части Москвы парком. И по этому уходя за знаниями в библиотеку он говорил:
               -Я поехал в "город" до вечера, приду к ужину.
               Он мечтал привить мне любовь к маркам, что бы я продолжил дело в сохранении и преувеличении его коллекции. Это было дело его жизни. Он был весь в этом. Он жил марками, странами, первооткрывателями севера. Это была его скрытая, никому не видимая жизнь, которую он проживал сам, пытаясь делиться "находками" с другими, своими приобретениями исторических фактов, новых, хорошо забытых, старых населенных пунктов. Он был весь сам в себе, в своем внутреннем мире, который был создан им параллельно миру реальному. Этот мир позволял быть своего рода аскетом, человеком, не интересующимся возможными благами жизни. При его зарплате мы могли иметь тогда и дачу и машину "Жигули". Но дачи у нас не было и мы ездили на "Запорожце". И мама никогда не пилила его за деньги. Да они страшно ссорились и ругались, но в основном только из-за упрямства, причем наблюдающегося как с его стороны, так и со стороны мамы. 
               И вот именно этот замок я видимо и лепил из пластилина в детстве, со всеми его подробностями и внутренними двориками. А тогда мне было интересно смешивать все цветные плитки пластилина вместе и получать некий цвет серого камня. И сам замок был выложен из маленьких кирпичиков, сделанных в ручную, с мебелью и интерьерами выполненными тоже целиком из пластилина. 
               Мои руки его помнили.
               Встретить этот замок на рекламном плакате на автовокзале и именно в это значимое многое в нашей жизни путешествие, являлось чем-то невероятным, не похожим на просто знак судьбы. Это была моя пойманная за краешек и еще не совсем крепко схваченная, вся будущая жизнь. Еще не крепко, но уже держащаяся в моей руке, хотя и встретившая ожесточенное сопротивление со стороны жены. Которая имела в ней одну из главных ролей, но упрямо не хотела ее играть, не смотря на все мои доводы. И сейчас, как бы временно смирившись с моей настойчивостью, которая со стороны выглядела именно так, она неосознанно, через силу, не понимая всей глубины моего поведения, принимала правила моей игры. Не приняв ее за жизнь, а просто притворившись и обреченно затаившись в своих мыслях.
               Автобус оказался современным, с туалетом и баром. Мы сели на втором этаже над водительским местом, перед огромным лобовым стеклом в которое было видно не просто всю дорогу, а создавался эффект полного присутствия в мире, непознанной нами страны, с ее стремящейся к нам на встречу бесконечно длинной дорогой и утренним встающим северным солнцем. Этот факт несколько успокоил мою вторую половинку и она стала ласковее и добрее.
               Дорога предстояла долгая и тот факт, что на борту есть бар, нас сильно обрадовал, так сильно, что я попытался заказать коньяк, чем вызвал просто улыбку контролера и получил чашку кофе с бутербродом в руки.
               Мы ехали через всю Эстонию 200 км, и приехали наконец к ее самому краю, к месту где начинался Курессаарский пролив, длинна которого достигает примерно 10 километров. Паром поглотив в свое чрево наш автобус вместе с мелкими рыбешками - легковыми автомобилями, закрыл кормовые ворота и не разворачиваясь, как трамвай ушел в рейс, а мы же в свою очередь поднялись на пассажирскую палубу с которой и наблюдали все плавание. Покинув ее минут на 10 - 15 поднявшись на верхнюю открытую палубу, с которой очень хорошо было видно как хрустит и ломается лед Эзельского ( старое Шведское название острова Эзель ) пролива. Это все было для нас довольно неожиданно, так как я думал, что мы проедем просто по дамбе и дамба действительно была но дальше. Она соединяла маленький остров Муху с большим Сааремаа.
               Когда автобус добрался на конец до Курессааре, был уже осенний ранний вечер, но уже начинало темнеть. Выйдя из автобуса Ира, с опаской посмотрела на автобус, ведь он мог быть последним. Мы буквально побежали на автовокзал узнать расписание и сколько у нас есть времени до последнего рейса на Таллин. Ну слава Богу, так и есть, у нас еще целый час. Но куда идти? Мы взяли билеты и не долго думая подошли к таксисту, который видимо и на самом деле ни слова не понимал по-русски. Я пытался ему сказать по-английски, что нам нужен замок, но он не понимал, а говорил одно лишь слово - Ледзь. Мы не понимали, что это, но вынуждены были согласиться и поехать к этому Ледзю.
              Слава Богу это Он!!!!
              Таксист завез нас прямо во двор замка, который был уже закрыт. Мы попросили его подождать и буквально бегом пошли гулять и знакомиться с местностью. Место было явно притягательно и просто поразило и влюбило нас в себя с первых минут, хотя мы толком то и не смогли ничего понять, что это такое вообще, откуда и зачем здесь стоит, но сами виды были просто потрясающими. И раздражение и злость постепенно сошли с Ириного лица. Это была победа. Не моя победа над Ирой, а победа над преодолением еще одного этапа в зарождающейся судьбе человека, а точнее даже в рождении будущей семьи. Но и я, и она могли только догадываться об этом тогда. Только чувствовать что-то значимое в этом кратком, быстротечном промежутке жизни, мелькнувшим буквально несколькими минутами возможного счастья перед глазами.
               Сейчас, если меня спросят, что такое счастье, я отвечу, что это достижение понимания значимости проживаемого мгновения жизни во всех его последующих ипостасях. Но тогда я мог только чувствовать это и только догадываться о значимости происходящего.
                                                                    * * *
               Мы быстро сели в такси и помчались через бревенчатый, переброшенный через ров мост, назад к автовокзалу, уже в темноте, через светящийся древний, одноэтажный центр города, который буквально промелькнул у нас перед глазами, казалось бы и не оставив никакого следа, но на самом деле поселившись в нас на годы. Тогда я понял, что это наше место, и мы сделали большое открытие. До отправки автобуса оставалось еще минут десять, и мы с облегчением вздохнули. День был прожит не зря, впереди предстояла долгая дорога с ночным, светящимся паромом во льдах и длительным двухсоткилометровым перегоном обратно до Таллина.
              На пароме, когда мы были на верхней палубе мне позвонила мама, она чувствовала наше настроение как и все мамы умеют чувствовать своих детей, и знала, что нам именно сейчас хорошо, сначала даже не поняв про какой паром идет речь, ведь мы же всего лишь на всего просто в Эстонии.
                                                                 * * *
               Ужин был просто бледным отражением такого яркого, полного событий, дня, не смотря на очень хороший выбор блюд и атмосферу 13 века искусственно созданную в подвале этой уютной и древней гостиницы.
               День кончился и наступил следующий, последний прощальный день отъезда. Тогда мы не знали, какой будет наша дальнейшая жизнь, и ехали в Москву к нашему маленькому сыну Егорке и к родителям. И не могли и подумать о том, что обстоятельства сложатся таким образом, что нам доведется здесь побывать уже втроем с Егоркой, и с семьей наших друзей, у которых уже было двое детей, двое мальчиков, старший Николай и младший Ваня.
               Что это будет осознанный наш выбор, в составлении маршрута, опять на этот остров, в холодный и располагающий к раздумьям, период зимних каникул и в спа отель, который называется Георг Отс и более того весь построен из панелей, но при этом выглядит гораздо интереснее всех типовых серий панельных домов, разрабатывать которые приходилось нам на работе, так как мы все архитекторы. 
               Сам отель встретил нас по зимнему тепло - камином в зоне рецепшена, и очень логичными, современными интерьерами с уютными номерами, с огромными окнами смотрящими через лоджии на замок Ледзь и на открытый всем ветрам Рижский залив.
               Остров продолжал раскрывать нам тогда свои тайны. Мы взяли несколько экскурсий по острову, и больше всего нас поразил тот факт, что население его настолько мало, что охотники гонят зверей собаками прямо по шоссейной дороге, так как машин просто нет и тут, на тебе, откуда не возмись, вдруг наш туристический автобус. И мы стали тоже непроизвольными участниками охоты, в этом заснеженном зимнем лесу, как и сто лет назад, как бы провалившись в прошлое на какое-то время.
               Потом была экскурсия на обрыв. Просто обрыв над уже Балтикой, то есть с обратной, другой стороны острова. Там росли сосны на самой кромке обрыва и мы подходили к самому краю, что бы взглянуть на то, как море ласкает обледеневший участок берега. Было холодно -15 градусов мороза, и только три цвета с их всевозможными оттенками: зеленый, белый, и темно синий с переходами до голубого. С нами был Егорка и мы были счастливы, ему было четыре с половиной годика и он очень радовался происходящему и напоминал чукчу в своем отороченном искусственным мехом капюшончике, повязанным сверху, вокруг шеи шарфом. И мы очень боялись, как бы он не умудрился подойти близко к краю обрыва, и буквально не выпускали его из рук.
               Нам довелось побывать в замке и не просто на экскурсии, а это был тематический рождественский ужин при свечах, из сымитированной древней посуды и приготовленными по старинному блюдами, в парадном зале замка, с растопленным потрескивающими поленьями камином.
                На следующий день мы пошли гулять в сторону Курессаарского аэропорта, вдоль береговой линии представляющей из себя практически степную тундру густо поросшую кустами мозжжевельника и покрытую снегом, под морозным зимним пронзительно голубым небом. И во всю эту северную красоту местами были воткнуты маленькие деревянные коттеджи финских миллионеров, которые выбрали это избранное Богом место на земле. Все домики имели индивидуальный вид современной северо Европейской архитектуры, с большими окнами и тонкими стенами, плоскими крышами и оббитыми простой доской фасадами практически не имеющие цокольной части, расположенные почти на земле, тем самым все эти строения еще больше гармонировали с окружающей природой. 
               Но наш путь лежал к аэропорту. Вдруг, где то слева с треском заработали авиационные пропеллеры малой пассажирской авиации. Самолет готовился к взлету и выруливал на ВПП. И, наконец поставив крылатую машину в ее начале, пилот форсировал двигатели и стало казаться, что они, работая на пределе, вот-вот взорвутся от перенапряжения. Начался стремительный разгон, моторы уже просто взахлеб хрипели, пытаясь оторвать от земли тело загруженного, маленького, почти игрушечного самолетика, создающего муть тумана радиусной формы вокруг двух пропеллеров. И.....отрыв, подъем вверх, выше и выше над взлетной полосой и наконец уход вверх и влево с выравниванием на курс полета, который скорее всего, судя по направлению, был на Ригу. 
               Мы остановились и не только дети перестали играть, бегать и прыгать, но и взрослые стояли молча, заворожено глядя на медленно удаляющийся вдаль и одновременно с улегающейся на земле поземкой и туманом от поднятого снега, исчезающий в небе хвост и уже еле заметные шлейфы белого дыма и пара от работающих двигателей самолета. Он был один в этот момент в аэропорту. И на взлетной полосе больше не было другой авиации. Постепенно наступала тишина и покой и мы опять возвращались в первобытную нетронутость всего островного уединения. 
              Я сказал:
              -Ну раз уж пришли, давайте зайдем в зал ожидания при аэропорте погреться. 
              Но сказать так было все равно, что ничего не сказать. Все здание представляло собой сооружение размером с обычный коттедж с трехэтажной диспетчерской вышкой. Внутри в зале на стене висел один монитор, который показывал одновременно и прибытие и отлет всех двух рейсов, что должны были произойти сегодня и один из которых мы наблюдали. 
                Все зашли в кафе, представлявшее собой маленький прилавок и столик с четырьмя стульями. В здании никого не было, точнее, возможно кто то и был, но нам его не было видно, он как бы прятался и откуда то наблюдал за нами, за нашим поведением, людей существующих хоть и в 21 веке, но тем ни менее сильно отличающихся от местного населения, живущего очень скромно и тихо, не выпячивая на показ свой достаток и благополучие. 
               Но как ни странно, но нам было здесь хорошо и уютно, как будто это наша стихия и мы ту родились, выросли и прожили всю жизнь до сегодняшнего момента. Мне тогда показалось, что именно с этой минуты и зародилась во мне и Ире настоящая любовь к северу, с его показным холодом и внутренним теплом и уютом, стремлении к минимализму во всем, что окружает быт простого человека. Именно тогда в нас и появилась мечта побывать в Норвегии. Подержаться за горячую кружку с чаем в одном из придорожных кафе, в тот момент пока рядом на парковке отдыхает наша машина, пробежавшая множество наикрасивейших, насыщенных всевозможными впечатлениями километров. Но кто тогда бы мог подумать о том, что всего этого не произойдет никогда или если и произойдет, то не с нами и уже в другой и интересной другим восприятием мира, жизни.
                                                                      * * *
                Через три года, перед самым нашим разводом Ира ездила на этот остров с Егором на своей машине, но уже без меня. Она наверное прощалась тогда со всем тем, прожитым нами, совместном и приобретенном еще тогда, в течении бешенного часа, во время первого визита в эти места, что стало основой тайны так и не сложившейся семьи. Так же как она и прощалась на даче со всем родным и выращенным на наших глазах, во время последнего визита на дачу, когда еще можно было все вернуть назад. Я запомнил этот взгляд, в котором присутствовала решимость и беcкомпромиссность, но при этом и отчаянность.
               Я как то видел мельком фотографию Иры сделанную Егором в этот ее последний визит на остров. На ней она просто сидит на скамейке рядом с коттеджем, который они арендовали на десять дней и взгляд ее полностью не в том месте, в которое она смотрит. Мысленно она в прошлом, в себе, в той, жившей до, в своих мыслях и в ней уже больше нет отчаяния, а просто тупая, непоправимая грусть о былом, о том, что потерянно навсегда и безвозвратно, с чем поначалу то и не хотелось мириться и принимать близко к сердцу. Но с тем, что в последствие стало ее значимой частью, которая сейчас отмирает за ненадобностью, прямо в ее отсутствующих глазах.
                Поразительно, но все, что поначалу так отталкивало ее от меня, а потом стало ее сутью, все это разрушено и лежит у ее ног в поверженном виде и проживает последние минуты прощания навсегда, разрывая пополам и режа по живому, со страшной болью, не поддающейся никакому сравнению, ни с чем. Она просто попросила сына сфотографировать себя со стороны на память, но кто знал, что получится запечатлеть именно этот душераздирающий миг конца определенного этапа в жизни и полной неизвестности впереди.
                                                                * * *
               Я редко читаю книги, и они попадают ко мне в руки сами, я либо их нахожу, либо они просто падают на меня сверху, но в любом случае это все происходит как событие не простое, а с чем-то связанное. Потому что любая из, таким образом, попавших  ко мне в руки книг, оставляет неизгладимый след и читается подробно, с пониманием значимости каждой строки.
                И вот разбирая после ремонта в квартире доставшиеся мне от родителей книги, я обнаружил несколько томов Пикуля, среди которых был и Моонзунд. Я давно хотел прочитать этот роман, но все время было не до этого. Когда же я начал читать, то понял такую простую вещь, которая стала для меня открытием. Сааремаа и Эзель это название одного и того же места, просто на разных языках, Эстонском, и Немецком. А вся эта островная группа называется Моонзудским архипелагом. Я знал о наличии этой книги в книжных завалах, лежащих в углу и ждущих своего часа приобретения места на вновь купленной полке и всегда, даже в глубоком детстве слышал о существовании этого романа. Но никак не мог заставить его прочитать. Сейчас же он сам лег ко мне в руки и раскрыл передо мной свою первую страницу.
               И остров зазвучал для меня совсем по-другому, в новом смысле, как знаковое место в истории России и внешней политики. Это новое звучание постепенно затмило собой все прежнее, такое дорогое моему сердцу и глазам, но уже видимо изжившее само себя за своей ненужностью и бесполезностью.
                Видимо настало время и мне проститься с этой островной группой или точнее с прошлой жизнью, которая все еще жила во мне все эти годы и заставляла помнить, о потерянном на всегда. И теперь, читая этот роман, я постепенно понимал, что по мере продвижения к его концу, я избавляюсь от печали своих воспоминаний и приобретаю новый смысл и значение этой истории. Такой родной с годами и близкий мне остров, становится совершенно другим и обрастает новой историей, новым звучанием, скорее историческим, нежели грустным и печальным остатком прошлой разбитой судьбы.
                Этот историко-географический роман выполнил функцию ЗАГСа, и развел меня с моей прошлой жизнью, предоставив мне всю свободу вольного воздуха, не обремененного уже никакими бесполезными сожалениями, а скорее наоборот наполняющего меня изнутри каким-то новым, одному ему известным звучанием, но пока еще не понятным мне. Но видимо надо подождать еще самую малость, что бы все встало на свои места.
               Обратный отчет времени положен и остров, как остров в конце фильма Тарковского "Солярис" остается где-то позади и внизу в слоях моей памяти, все больше и больше отдаляясь от меня и обволакиваясь туманом, смешанным с пеной волн, постепенно его поглощающих, а сверху нежная облачность довершает этот процесс забвения покрывая и затягивая все былое своими дымчато - белыми облаками.
 
 
 
 
 
13.08.16.г

Понравилось: 2 пользователям
Нравится

Баня.
Воскресенье, 14 Августа 2016 г. 19:50 + в цитатник
                                                              Б А Н Я 
                Я люблю баню, но не с детства. Когда был маленьким в настоящей парилке никогда не был. Отец водил меня в баню иногда, очень редко и только в случае если не было возможности помыться дома. А это бывало как правило летом, когда мы ездили к бабушке в Симферополь. Она жила в старом двухэтажном доме, разделяя его с сосекой, у нее был маленький дворик и даже свой сарайчик и туалет во дворе, не было только ванной или хотя бы душа. Правда во дворике стоял страшный "мойдодыр", как его называл папа, наверное хотя бы только потому, что он и был самым настоящим мойдодыром, как из стихотворения Корнея Чуковского. Я его очень боялся. Он стоял под лестницей и выглядывал оттуда на меня. Дом был старый, с настоящей черепичной крышей, построенный из ракушечника и купленный у выселенных в течение одного дня из Крыма татар.
               Больше собственно о бане я ничего и не знал, кроме того, что в них существуют парилки. Но в тех простых, городских банях, в которые мы с отцом ходили, парилок не было, или возможно мы просто в них не заходили.
               Первый раз я встретился с парилкой с глазу на глаз в доблестных вооруженных силах и очень близко с ней познакомился, так и не попав в нее и не дав попасть, так же и всем остальным.
                                                                 *  *  *
               Дело было летом на учениях. Наш полк стоял на летней дислокации в поле под селом  Гайворон Спасск-Дальнего района Приморского края , Краснознаменного Дальневосточного Военного округа. Жили мы под открытым небом в палатках и должны были мыться в сельской бане, при которой была кочегарка. И вот в один прекрасный день почему то из всего полка в наряд по качегарке при бане поставили не кого нибудь, а именно меня и еще одного не более умного моего сослуживца родом из славного города Киева, рядового Евгения Брагина. Видимо у нас что ли вид такой был, довольно умный или может быть мы просто зачуханней всех выглядели и на лицах была написана жажда и какая то непреодолимая тяга к мылу и чистоте, сейчас мне трудно судить об этом.
               Нам конечное же было приятно от осознания того, что нам оказано особое доверие и внимание, но знаний это ничють не прибавило. Я например вообще думал, что кочегарка это что то вроде того, что бери больше кидай дальше и температура сама пойдет вверх и всем будет хорошо и тепло и весело и что самое главное, у всех поднимется настроение от чистоты и свежести нового, только что выданного, пахнущего складом и прачечной белья. И потом всем покажут фильм в клубе. А что еще юному бойцу надо от жизни? Кроме как сходить в клуб на хороший фильм?
               Примерно как то так думая мы и явились к старшему кочегару в сельскую кочегарку, в установленный нам час. Это был простой мужичонка, без имени, но с отчеством Михалыч, средней проспиртованности и прокуренности, который, увидев нас сразую же собственно и сообразил, что вечер сегодня у него будет не просто свободный, но и лихой и безрассудный в какой то степени, ведь вместо него пришли кочегарить два молодых и глупых бойца не понимающих еще толк в сельской вечерней жизни, где так много холостых женщин.
               Быстро обьяснив нам где, какие краны и как надо крутить, куда кидать уголь и где его брать. Он добавил:
                -А вот этот вот барометр показывает давление. Смотрите, что бы стрелка не поднималась выше цыфры 7.-
                -А что иначе?- спросил я.
                -А иначе будет вам всем тут крышка!- спокойно сказал мужичок выплюнув одну докуренную беломорину и тут же доставая и продувая вторую, что бы придав форму фильтру и вставив ее в рот сейчас же раскурить. Так как кочегары не любят стоять без огня и дыма.
                -И еще имейте ввиду, что вот на этом термометре температура не должна падать ниже цыфры 5.- Сказал он выпустив пропущенную через прокуренные легкие обширную струю дыма. И многозначительно прищурясь добавил:
               -Что бы этого не происходило регулируйте поступление пара вот этим и этим вентилем- небрежно прикоснувшись к которым сказал он так и не указав очередность их кручения.
               -А если это не поможет, то что делать тогда? - 
               -Тогда можете меня не искать, я все равно не найдусь уже- бросил он уже через плечо удаляясь хромой походкой в сторону сельпо.
               -Ну что? Давай постираемся пока- предложил я Жене.
               -Давай-
               И мы начали стирку в припасенном нами заранее бензине. Потому как лучше чем бензин еще ничего не отстирывает в мире. А форма у солдата всегда такая грязная, что проще получить новую, чем отстирать старую просто мылом. Да и время до того, как начнется час помывки личного состава еще было и мы не спешили.
               Наконец постиравшись и прополаскавши все обмундирование в чистой и еще теплой воде, что бы и запаха бензина не было и ни один офицер ничего не унюхал, мы развесив все наше форменное хозяйство начали топить котел углем. Благо он был уже растоплен до нас профессионалом и просто тлел себе и тлел, за толстой чугунной дверцей.
               Не смотря на то, что мы накидали полную печь угля, она героически продолжила гореть, даже разгораясь и дым над трубой показал всем, что процесс пошел. И потянулись батареи и роты ленивыми рядами построившись у своих палаток на поле за селом, в самую его серидину, к бане на помывку.
               -Что-то температура не поднимается? - испуганно сказал Женя, посмотрев на часы.
               -Давай еще подбросим?- предложил я.
               И мы подбросили и потом еще подбросили и еще и еще. Но хоть к открывающейся печке и нельзя было уже подходить близко от нестерпимого жара, а температура на градуснике все не росла.
               -Давай краны покрутим?- предложил я с опаской, что сейчас рванет все к чертовой матери.
               -Давай, а какие? Вон их тут сколько много.
               -Может красные сначала?- с неуверенностью в голосе произнес я.
               И мы покрутили для порядку сначала красный большой кран, вправо и потом, увидев что ничего не происходит - влево. Что-то забулькало и заклокотало внутри этого адского механизма и стало проситься наружу, так и ища себе возможность вырваться  хоть бы где нибудь. Но место явно не было. Тогда мы покрутили кран по меньше и по непригляднее, он крутился с явно более легким усилием, но результата как не было, так и не появилось.
                -Дааааа.....-многозначительно сказал Евгений.- Наверное не те крутили, надо было маленькие было крутить. 
                 И мы покрутили еще и их с тем же успехом, а точнее просто безрезультатно. Практически ничего не произошло, только стрелка на одном из термометров дернулась и пошла чуть чуть вверх, но показания давления на другом бриборе оставались стабильно высокими и стрелка барометра угрожающе дрожала за стеклом как осиновый лист на ветру и так и грозилась подойти к зловещей цыфре 7.
                Но время шло и я бы сказал летело. Оно обладает поразительным свойством, когда нервничаешь, ускоряться все быстрее и быстрее. И вот уже со стороны угольной кучи из-за бани проваливаясь по щиколотку начищенными сапогами в мелкий уголек и матерясь от этого безобразия, которое возможно волновало даже еще больше чем отсутствие горячей воды в бане, появилась фигура прапорщика - старшины ремонтной роты. На круглом лице которого застыл немой вопрос, что то вроде того -Ну и где же тут делают теплую водичку?
                Он не ожидал увидеть полное незнание и непонимание всей глубины того ответственного процесса, которым им было поручено заниматься со стороны сиротливо оставленнх бойцов, стоящих перед ним в исподнем перепачканном в угле белье и при этом мокрых от пота, но с очень честными и умными как у собаки глазами, что видавший виды опытный "кусок" в нерешительности запнулся на половине заданного вопроса. А когда выслушал наш душераздирающий расказ про все, почему то не так как им следует работать работающие краны и запоры и про мистику стоячих и недвижимых залипших стрелок, понял, что и сам то в этом всем ничего толком не понимает. В его широко раскрытых и уже, поблескивающий подозрительным блеском глазах, не смотря всего лишь на три часа дня отражались всевозможные термометры, барометры, краны, стрелки  трубки и особенно страшным из всех этих отражений виделись отблиски огня из не плотной прикрытой нами топки. Казалось, что он пилот какого то супер современного космического, боевого корабля и ему нужно именно сейчас, в этот тяжолый и ответственный для всего экипажа момент, совершить решительный маневр. И он просто выбирает за какую ручку ему было бы сподручнее дернуть. Но ручек и кранов, было особенно много, по этому единственное, что он сказал, отшатнувшись от "приборной доски" это:
              -Через 15 минут я вернусь и у вас тут короче, что бы все работало. У меня бойцы мерзнут грязные. Где кипяток? Что вылупилиь на меня как совы бритые?
               От этих слов космический корабль сильно качнуло и опять полетел в топку уголь и пошли струйки пара из всех щелей задергались стрелки и давление не перестало расти а температура не перестала предательски стоять на месте, но появился какой- то подозрительный, наростающий свист в ушах.
                Время было уже 15 30 и стали появлятся голые бойцы, призывающие сходить с ними на экскурсию в помывочный "отсек" корабля и убедиться самим в том, что жарко только рядом с топкой, в других же местах подозрительно холодно. Они выглядели очень убедительно, особенно сжатые в кулак неотмываемые от машинного масла руки ремонтников боевой техники, провалявшихся вместе со своими хозяевами целый день под машинами в попытке их починить. 
                Я решился выйти в открытый космос.....
                Действительно из кранов текла еле тепленькая водичка,  по лавкам сидели раздетые "космонавты", "скофандры" акуратно висели на крючках, было холодно, и этот холод, не столько физический, а скорее холод какого то предчувствия прокрадывался внутрь.
                Со мной обратно в ад кочегарки пошли самые умные бойцы с чистыми помыслами, большими кулаками, но грязные телом. 
                Одинокая сахарная фигура Евгения в исподнем светилась как ангел на куче черного антрацыта. Крылья видимо были сложены сзади, за спиной и их не было видно. Лицо же находилось в неземной грусти и возлежало на кулаке, опертой на колено руки.
                 Понимая весь груз взятой на себя ответственности, делегаты желающей помыться части населения в тяжелых полевых условиях сильно соскучившейся по такой простой вещи, как теплая вода и мыло с мочалкой, за прошедшую тяжелую трудовую неделю - шли смело и уверенно, не смотря на неземную атмосферу кочегарки. Первым подошел сержант рем роты. Он имел большой авторитет в батарее, да и в полку тоже, и ввиду своих маленьких размеров с трудом дотянувшись до крана, стал его крутить своими неимоверно большими, непропорционально телу руками. Последовав его примеру все остальные принялись ему помогать, но уже хватаясь за все остальные, другие краны и крантики, пытаясь крутить их в разные стороны. Ну в общем кто куда мог.
                Техника не потдавалась, стрелки стояли на местах.
                Но вдруг из одной из трубок вырвался под большим напором и свистом пар и ударил в землю, радостно свистя и окутывая нас всех туманом. По мере исчезания испуганных лиц в этом страшном дыму свист становился все слабее и слабее. И вот облака туманности стали рассеиваться и "станция" видимо выходила из облаков. Вот уже стали видны приборы, стрелки, градусники. Температура пошла вверх, но давление почему то и не думало падать, но слава богу и не шло вверх.
                Кто то крикнул из бани:
                - Вода пошла потеплее!!!
               Я с облегчением вздохнул и хотел уже взять в руки лопату. Но Евгений спустившись на землю кидал уголек в топку, смиренно сложив за спиной крылья. Взяв вторую лопату я пристроился к нему.
               Температура,прыгнув вверх, опять остановилась, но и давление, слава Богу не росло
               Опять пошли делегаты. На этот раз старшина второй батареи и с ним двое бойцов явно имеющих непреодолимое желание помыться сегодня во что бы то не стало.
               Выслушав нашу легенду, особенно много внимания уделив в ней технике прокручивания кранов, старшина, имея прапорщицкие погоны на плечах и пока еще чистые руки и не замаранные углем сапоги, так как ходил акуратно и выбирал те места, куда ступать ногой - сказал:
                -Надо кочегара искать. Куда он ушел?
               -Туда- сказал Женя и мне показалось, что он указал направление крылом, перепутав его с рукой.
               -Куда туда? Товарищь боец, обьясните мне, что ТАМ такое находится? Потому что я например вижу там только сельские домишки и магазин.....
               -Вот куда то туда он и ушел, но через магазин- сказал я.
               -П о н я т н о- сквозь зубы ответил старшина и решительно направился на поиск вместе с бойцами, имея лишь только жалкий пеленг направления.
                -Мы же продолжили свою неравную борьбу с умной и коварной техникой, основанной на антраците и принципе: бери больше, кидай дальше.
                Перед баней столпился уже почти весь полк в ожидании своей очереди, у обочины дороги сидели почти все батареи и даже наша батарея управления. Представители каждой из них не поленились сходить на разведку в кочегарку и увидев нас, замученных и уставших от бестолковых попыток бойцов, с какой то безисходностью во взгляде возвращались обратно. Было уже 17 30, а баня еще скажем прямо, по человечески не начиналась.
                 Вдруг совсем не с той стороны куда ушла на поиски экспедиция, а совсем с противоположной, появился Михалыч, наш кочегар, при этом он был в очень хорошем настроении и почти трезвый.
                -Ну что бойцы, соскучились без меня?- спросил он даже не смотря на показания приборов, а просто молча поднимая лопату и поворачивая маленький краник в самом углу. Подцепив пару крупных кусков антрацита и отправив одним движением их в топку он сказал:
               - На ка брось еще лопаток 10-15 таких и будя. А температура то у вас хорошая, да и давление ничего, молодцы. Время даром не теряли. Да и я тоже тут не плохо отдохнул. Ну вот переживаю за кочегарку, решил заскочить одним глазком глянуть. Так и держите.- сказал он удаляясь в своем видимо как мы уже знаем любимом напрвлении, в сторону сельского магазинчика, но по большей части все дворами и огородами.
               -Начиная с этого момента делегации прекратились температура пошла вверх. В общем настроение у людей поднялось. Только вот нам почему то очень захотелось закурить. Что мы и сделали присев на кучу угля. Но не успели мы достать спички, как появилась неудавшаяся экспидиция, подозревающая нас в неверной информации в отношении выбора ее направления маршрута движения. 
                -Температура есть? - это были первые слова, которые мы услышали из далека.
                -Да, все нормально, мы справились - ответил я, но улыбка заговорщицки не сходила с моих глаз и уже грозилась распространиться по всему лицу, не смотря на страх быть замеченной усталыми, грязными путешественниками. Женя хотел было что-то добавить к сказанному мною, но я его остановил взглядом, приняв решение молчать о кочегаре. Почему то мне хотелось ощутить на себе кусочек чужой славы. Всего то и заключавшейся в  маленьком, человеческом счастье быть оцененным за его тяжелый и нервный труд. 
               Сами то мы и не помылись тогда по человечески, как те кому посчастливилось попасть в баню, в тот момент, когда там уже была горячая вода. Мылись мы в тазике, прямо на кочегарке, по очереди, подливая воду прямо из кранов стоящих на трубах с водой проходящей через саму котельную. Но в этот нервный день помыться таким образом уже было счястьем для нас.
               Сами того не понимая, мы не просто сдали экзамен на кочегаров, при этом так ничего и не смысля в котельных, мы сдали экзамен на проход в жизнь, со всеми ее" подставами" и всевозможнейшими искушениями. Этот день дал нам хорошо и отчетливо понять то, что не Боги горшки обжигают. Понять ту простую истину, говорящую о том, что человек рождается уже самодостаточным, и все нужное уже в нем заложено. Другое дело, что не каждый, в течении жизни хочет или может всем этим воспользоваться. Иной раз из-за страха или из-за неуверенности в себе. А ведь только то и надо всего то делать дело и не бояться этого. Только сделать первый шаг и все должно получится, возможно не сразу и не совсем правильно, но за то очень интересно и не забываемо, с последующими воспоминаниями на всю жизнь. Ведь первый блин всегда комом и не обязательно идеально уметь готовить блины работая при этом, ну скажем для примера архитекторм. Но знать суть дела нужно.
               Я люблю баню и построил у себя на даче маленькую баньку сам. И иногда сидя в парилке я перебираю в памяти и сам с собою смеюсь над тем временем приобретения жизненных уроков. Спустя годы все прожитое становится уже не таким грустным, или просто смешным.
              Иногда мне вспоминается хитрое и в то же время заботливое лицо Михалыча, не забывшего о своем деле и о нас, тогда еще очень молодых и глупых, так упрямо пытающихся взорвать его работу, то место, где он пригодился, ведь где родился то мы его и не спрашивали. Зачем? Не это главное.
 
14.08.16

Понравилось: 3 пользователям
Нравится

Муха.
Суббота, 13 Августа 2016 г. 19:40 + в цитатник
               Каждый раз, когда я прихожу домой с работы, в прихожей меня встречает радостная и жизнерадостная муха. Она, прилетает ко мне, входящему в квартиру и встречает весело кружась вокруг и даже не пытаясь приземлиться. За долгие месяцы я к ней очень привык и она стала практически членом моей семьи, если можно так сказать, состоящей всего то из меня и ее. Других встречают кошки или собаки, виляющие хвостом или счастливо мяукающие, у меня же все не как у нормальных людей. 
                И что самое интересное, так это то, что я ее никогда, что называется не заводил, не покупал, не ездил за ней на птичий рынок, нет. Она сама меня выбрала. Сама завелась, пришла, прилетела или пробралась в пакете с чем либо принесенным мною с улицы.
                После ремонта в квартире прошло уже почти четыре месяца, а с того момента как в моей квартире появились пластиковые окна все девять. Окна я покупал с маскитными сетками, которые шли просто в подарок, бесплатно. Отсюда я могу сделать только один вывод - Она живет здесь еще с осени! Она пробралась в эту квартиру еще тогда, когда сдесь еще и не пахло ремонтом и все находилось в состоянии полной разрухи и запустения, но тем не менее ею выбрана была именно моя квартира, хотя в одном подьезде вместе со мной очень много приличных людей, живущих в полностью отремонтированных квартирах, с хорошей мебелью, вкусной едой и полными ведрами остатков недоеденного. 
               В этих квартирах живут полноценные семьи, мужья с женами, дети с собаками, кошки, попугаи и вообще чего только не встречается в нашем доме. Но нет, ей нравится именно у меня, и у нее была масса возможностей убежать, вылететь в открытую дверь, на улицу через форточку, когда я снимал на зиму сетки с окон, или когда наоборот ставил их после зимы. Но нет! Она не покинула меня.
               Я практически ничего не готовлю. А если и готовлю, то только самое необходимое, то что не отнимает много времени на готовку. Я практически ничего не выбрасываю, ну точнее настолько мало и это все не отличается каким то особым разнообразием вкусов. Но видимо моя подруга неприхотлива и я бы даже сказал аскетична.
               Самое поразительное в том, что она не мешает мне спать и не будит по утрам, как могла бы будить своими бесконечными аварийными посадками на раскрытые участки тела. Нет, она этого не делает. Это какая то воспитанная муха, и я бы сказал, что возможно ей присущи такие понятия как интелегентность. Ведь уважение к старшим у нее видимо в крови.
               Она понимает, что вечерами, когда мне надо сосредоточиться и что-либо написать или сформуллировать, мнея лучше не беспокоить. У нее есть какие то только ей одной известные потайные места в моей квартире, в которых она живет самостоятельной вольяжной жизнью. Дело в том, что у меня пока практически нет мебели, и я ее подкупаю постепенно, очень медленно, так как платить стали очень мало, а старую мебель я всю выбросил, вместе со всеми вещами остававшимися из той доремонтной жизни.
                 Накопив на свою, первую в моей жизни собственную кровать, я наконец таки смог ее купить и потом даже матрац к ней, но спать пока на ней не могу, так как нет у меня пока намотрасника и красивого постельного белья. И сплю я в другой комнате, на старом, чудом оставшемся от старого интерьера матраце.
                И вот идя рано утром в ванную комнату я обратил внимание, что на моей кровати кто-то спит. Но очень и очень маленький. И спит настолько крепко, что ему просто наплевать на все, что происходит этим ранним утром в квартире, да и в мире тоже.
               И как вы думаете, кто же это может быть, кто осмелился позволить себе почивать на моей кровати, на которой то я сам то не могу пока еще спать? Конечное же это она моя квартирантка. 
               Приблизившись к ней и тихо наклонившись я заметил, как у нее от тревожного сна подергивается хоботок,  как бы сладко почмокивая. Я не стал ее будить и ушел в ванную комнату мыться не закрывая за собой двери. И она прилетела ко мне умываться сев на краешек крана и протирая лапками смоченными в капельке воды свои сонные глаза.
               Это очень воспитанная муха. Она никогда не позволит себе сесть на тарелку с супом,  который я ем или на хлеб. Где, как и что она ест я никогда не видел. 
                Когда ко мне приходят гости она с любопытством прилетает поздороваться и сделав круг почета, удаляется в свои укромные места, ни чуточки не надоедая своим присутствием. Это именно та муха которая мне нужна. Потому что без мух жить никому еще не удавалось и если выбирать, то такую как эта нигде больше не найти.
               Если животные долго живут с людми они умнеют, набравшись у людей многим их привычкам и замашкам. Но я не думал о том, что насекомые тоже способны на это. Она, в отличие от других мух, никогда не будет биться о стекло или садиться на лампочку, все это не про нее. Она выше этого и гораздо умнее своих собратьев. А может быть и дело в том, что она давно никого из них не видела и не слышала.
                Мне иногда кажется, что ей нравится слушать оперную музыку сидя где нибудь в укромном уголке. Я начал подумывать отом, что бы подобрать ей имя, потому что мне кажется, что она способна уже на него отзываться.
                Ко мне приехал в гости двоюродный брат и привез в подарок потрясающее радио, сделанное в стиле ретро. Я принес его домой вечером и тут же включил поставив на пол, в пустой, не заполненной мебелью, большой комнате. Оно потрясающе смотрелось на фоне современных интерьеров за счет контраста прошлого и настоящего. 
               Не успел я его включить, как прилетела муха и села на него, любопытно обнюхивая его своим хоботком и меряя маленькими, быстрыми шажками вдоль и поперек, напоминая при этом простую домашнюю кошку. Ей так же, как и котенку, интересно все новое и красивое, что появляется в доме.
               Помимо некоторых книг и альбомов с фотографиями она единственное живое существо связывающее меня с прошлой жизнью и своим присутствием напоминающая о ней. Я думаю, что когда ее не станет, начнется новый отчет моей истории. Но я не знаю сколько живут мухи и боюсь этим поинтересоваться в интернете, набрав вопрос. Ведь тогда я буду знать,  когда именно заживу по другому, а я не хочу того, что бы это начало было предсказуемым, мне больше нравится какая то таинственность и непредсказуемость в начале, и зарождении чего то нового и неизведанного. Мне нравится таинственнось и мистика наступающих времен.
               А пока что меня есть кому встречать по вечерам и провожать по утрам.
 
14.08.16.г. вечером дома.

Понравилось: 4 пользователям
Нравится

Время менять профессию
Четверг, 11 Августа 2016 г. 20:40 + в цитатник
Пришла в голову одна отчаянная мысль. А что если пришло время менять профессию? Пришло время великого перемещения народов, по той же собственно причине, что и в четвертом пятом веках нашей эры. А именно из-за невозможности жить в созданных условиях жизни, условиях, когда люди не заинтересованы в созидании чего либо, а скорее наоборот нуждаются в разрушении всего созданного и в прозябание на месте из-за страха какой либо ответственности перед самой своей жизнью.
Наступило время блуждающих руководителей, выжигающих все на своем пути и губящих на корню любое мало мальски зарождающееся начинание. Их количество настолько увиличелось, что они заполонили собой все хоть капельку значимые в производстве должности и сместили собой приносящих пользу предшественников.
Первое время еще простые исполнители из-за страха потерять работу держались всеми силами и терпели до последнего, надеясь на лучшее и изворачиваясь, одной рукой отбиваясь от глупости, другой-же продолжая творить. Но теперь уже нет ни просто никакого смысла, как и возможности продолжать борьбу за здравый смысл, оставшись в строю таким малым количеством, что пользы от процесса созидания просто уже и не может быть.
Именно сейчас, как никогда, захотелось сменить профессию. Но на какую? Что сейчас востребовано, в то время, когда под блатных и "талантливых" молодых разрушителей создаются целые министерства и институты. Я думаю, что именно сейчас, когда встало строительство и практически не продается недвижимость, особенно активно ощущается нехватка черной рабочей силы. Знания как никогда ранее, сейчас не нужны и не приветствуются. Не каждый готов пойти на такие перемены, влекущие за собой потерю уровня, как материального обеспечения, так и умственного развития.
Общество затаилось, сжалось, и коварно выжидает. Иными словами, настало время принятия решения. Кто кого? Кто и чем сможет поступиться при уходе от застоя разума в стране. Кому то придется ради денег смириться с ранее непремиримым, выбрать нелюбимое дело, кому то возможно удастся развить в себе то, что раньше долгие годы лежало мертвым грузом где-то в глубине и ждало момента для появления на свет, которому послужили сложившиеся обстоятельства.
Но одно известно наверняка, это то, что пришли времена, когда возможность заниматься любимым делом уже как само собой разумеющееся подразумевает в себе голодный образ жизни. Люди сейчас как никогда ранее поставленны перед выбором: зарабатывания денег или творчества "в стол" и бесплатно. Все мы загнаны в угол и те, кто из нас привык мыслить, те стоят перед возможно самым главным в своей жизни выбором, творить или "давить" окружение ради существования.
Не знаю, как вы, но я выбрал творчество. Как бы невостребованно оно не было. Ибо я не каток и давить не приучен.
 
11.08.16.дома вечером.

Понравилось: 1 пользователю
Нравится

Караката
Среда, 10 Августа 2016 г. 22:42 + в цитатник
К А Р А К А Т А
р а с к а з
Когда очень долго едешь на машине, не несколько часов, а практически сутки, от раннего, раннего рассвета до поздней ночи, начинает казаться, что земля на самом деле очень маленькая и все находится на ней довольно рядом, только протяни руку. Мне очень нравится путешествовать за рулем, но у меня это довольно редко получается, и каждый раз выезжая за границу России, я стараюсь брать на прокат машину. Как можно меньше размером и дешевле, с маленьким объемом двигателя, и соответственно малым расходом бензина, так как расстояния на ней приходится волей неволей покрывать немалые каждый раз, а все это стоит денег, и больших. Видимо эта любовь, и именно к автомобильным путешествиям привилась мне еще в детстве, когда как раз и закладываются все привычки, с которыми приходиться мириться всю последующую жизнь.
Передвигаясь многокилометровыми перегонами, от одного места к другому, голова постоянно занята какими то мыслями, и как правило они о прошлом, о событиях давно минувших лет, ведь как мне кажется человек жив воспоминаниями, чем больше воспоминаний, тем меньше жизни. Таков закон природы и все живое на этой планете подвластно ему. Память дана не только созданиям духовным, но и зверям. Собаки помнят своих хозяев всю свою последующую жизнь в случае их смерти. Голуби свою голубятню, и готовы найти дорогу к ней с другого конца света, только лишь ради того, что бы попасть в "прошлое", туда откуда улетел некоторым временем ранее.
Особенно грустно и порою даже страшно проезжать там, где бывал когда то ранее, будучи другим, с иным жизненным багажом, с другими мыслями и воспоминаниями, которых было меньше, впрочем как и жизненного опыта, который приходит к нам, к сожалению только в обмен на прожитые годы, но зато это единственное, что никогда не отнять уже у нас. С этим мы и уйдем.
* * *
Помню в детстве мы с мамой раз в каждые три, четыре года ездили в страну Басков, которая располагается в Пиренеях, частично в Испании, частично во Франции, к родственникам, которые собственно там жили всегда и никогда не покидали ее приделов более чем на неделю, две. Отец мой был в те годы почему-то невыездной, его не пускали в капиталистичесекие страны. Ему было дозволено посещать лишь страны социалистического лагеря.
Мою маму вместе с сестрами, маленьким братом вывезли из Басконии в 1936 году в Россию, как детей коммунистов. Во всей Испании шла тогда гражданская война. К власти пришли фашисты во главе с Франко, его поддерживал Гитлер. Тогда все Республиканцы свято верили в помощь СССР, да и она,была очень ощутима. Сталин предложил вывезти детей в СССР. Эта идея встретила колоссальную поддержку. И поплыли корабли с детьми и с золотом компартии из страны. А в Испанию поехали наши "советники" или говоря попроще просто добровольцы, наши воины защитники. Это были молодые ребята, которые сражались в тесных рядах с республиканцами против зарождающейся тогда фашистской агрессии.
Мама была тогда совсем маленькая, ей было 6 лет. Вся семья жила в маленьком Баскском городке Соралусе (Испанское название которого Пласенсия-де-лас-Армас), который располагался в горном ущелье по берегам неспокойной реки Деба, несколькими километрами выше, впадающей в океан в маленьком городке с таким же названием. Дедушка мой был родом из Вайлядолида, который расположен на половине пути к Саламанке, и носил фамилию Дель Боске. Бабушка была местной и ее фамилия Арин входит в список древнейших Баскских фамилий. И я думаю, что этой фамилии не одно тысячелетие.
Помню, как первый раз я в шестилетнем возрасте ездил В Испанию. Впечатлений было море, эта поездка запомнилась мне на всю жизнь. Мы поехали в конце лета, начале осени, и я по этому опоздал в школу на две недели. В первый класс я пошел чуть раньше, чем все остальные дети, так как день рождения у меня в октябре, и этот сентябрь у меня оказался знаковым вдвойне по двум причинам сразу. По причине обретения в первом посещении малой родины и по причине начала своего пути по жизни в постижении начальных знаний.
В стране в те времена был развитой социализм и стоял 1974 год. После полностью социалистической страны, еще и в таком возрасте попасть в полный капитализм, где все есть и в магазинах и в квартирах, для маленького человека, с только что зарождающейся психикой это был просто шок. Это как начать жизнь сызнова.
Мы ехали поездом через всю Европу, выезжая из СССР через Брест, где, разцепив весь состав отдельно, каждому вагону меняли колеса, подняв его на стапеля вместе с пассажирами, не давая возможности им покинуть выйти наружу. Сначала открутили и выкатили более широкие колеса, потом закатили по уже, Европейского стандарта. Это было завораживающее зрелище. Мама мне все объясняла и поясняла, пытаясь ответить мне на многочисленные детские вопросы, не знающие ни начало, ни конца. Потом были пограничники, совецкие, Польские, ГДРовские, ФРГешные, Бельгийские, Французские, все строгие и с печатью, которой они забивали все пустые места в наших паспортах.
Поезд уходил с Белорусского вокзала и как сейчас помню, отправлялся он в 19 10. В Париже мы должны были с мамой перебираться с одного вокзала на другой, помню как сейчас его название, Эстасьон дель Норте, говоря по русски, северный вокзал. Там же мы пересаживались на другой, уже Французский поезд, следующий до города Индая, на Баскско-Гасконском участке границы Испании и Франции, та часть которого, что располагалась на территории Франции называлась Индая. То есть когда то давно это был один город, но со временем граница его разделила. Она проходила по реке протекающей примерно по середине него. Я помню даже Французскую комедию с Французским комиком Испанского происхождения, Фернанделем, еще черно белую, где он играл Французского полицейского, бандиты от которого прятались в одной и той же квартире, уходя в другой конец комнаты, только уже в другой стране так как граница проходила через дом. И смешно гневно огрызалиь друг на друга из разных концов.
В Индая мы пересаживались на автобус и ехали по шикарному платному Пиренейскому шоссе через Сан Себастьян в Эйвар, а оттуда уже на такси, или автобусе, каких то пять шесть киллометров, где, буквально уже за горой располагалась долгожданная Пласенсия. Мне в детстве это путешествие казалось целым переселением народов. Время, когда тебе мало лет идет вовсе по другому, не так, как оно бежит, когда становишься по старше. В детстве тебе нечем занять промежутки между событиями от неумения мыслить как взрослый, от отсутствия информации и накопленного опыта впечатлений, позволяющего вдруг ни с того ни с сего задуматься и потеряться из времени, выпасть из реальности.
Я помню своего дедушку по маминой линии, хоть я и поздний ребенок и мама меня родила когда ей был уже сорок один год, но дедушка прожил много и позволил мне себя увидеть и узнать. Он ходил в Баскском берете, и водил меня в горы. Будучи давно на пенсии дедушка любил беря в руки палочку идти гулять, как правило в горы. Я тогда влюбился в горы на всю жизнь и не могу жить без гор и моря или океана до сих пор, особенно если океан омывает их подножия, и я душою в этот момент именно там, на гране двух непостижимых стихий, в очень редкие моменты находящихся в согласии друг с другом. и постоянно ищущими компрамис в отношениях, таких сложных и непримиримых.
Помню бабушку, у которой были светло каштановые волосы близкие к русым и совсем не испанский тип лица. Она все время говорила:-"Буэно", что значит просто - ладно. Она ни с кем не хотела ссориться и со всеми соглашалась. В конце холодного лета она накрывала меня настоящей периной и под ней было так тепло утром, что просто не хотелось из под нее вылезать. А как она резала картошку для жарки, я тоже делаю так же, в руках, не пользуясь доской для резки. И она получалась у нее поджаристой всегда и с корочкой.
Первое свое знакомство с горами непосредственно с помощью ног, а не взглядов из окна поезда, автобуса и тем более самолета, произошло у меня именно тогда. Мы поднимались с дедушкой далеко наверх и сразу за городом был заброшенный Баскский сельский дом, который, как и все эти дома, стоял на склоне, по этому скотина, шедшая с горных наклонных пастбищ заходила в хлев, расположенный на втором этаже дома, так как он стоял под горкой и на второй этаж вел маленький мостик с проселочной, непокрытой тогда асфальтом дороги. Мы заходили в этот дом и я спрашивал все что хотел у дедушки взглядом и он был немногословен, и отвечал мне тоже многозначительным взглядом, давая понять, что он все понимает из того, что я ему изливаю глазами. Я думаю, что ему было приятно прагулятся с внуком из далекой России по улицам маленького городка, где все его знали, и где он был знаком любому в каждом баре, куда бы он не заходил вместе со мной, выпить вина, а мне заказать кока-колы. Я не помню много о дедушке, точнее я помню его только из этой поездки и только в наших прогулках в горы.
Старший мамин брат Доминго никогда не выезжал из Басконии, и прожил там всю жизнь, он остался в 1936 году на родине по причине того, что был самым старшим среди всех детей. Он был очень веселый и жизнерадостный человек. Помню, как он мне сказал: -"Смотри....Вот та гора, самая высокая и граничащая с ущельем, в котором расположен наш маленький городок, твоя вторая родина ( при этом он лукаво улыбнулся, не выпуская изо рта сигары, которую он курил одну в течении дня, аккуратно обслюнявив бумажку и намотав ее на слегка откусанный краешек, что бы не пожелтели губы от практически невынимания ее изо рта, хотя иногда он и прятал ее остатки в карман до следующего раскуривания), на ней расположен крест, который поднял на нее один монах и он стоит там с тех пор и его видно в те дни, когда туман рассеивается и облака уходят. Та гора называется Караката"....
Почему то эти слова запомнились мне на всю жизнь и не просто запомнились. Каждый раз, когда мы приезжали в страну Басков я просился пойти в пешую прогулку на эту гору, но каждый раз мне отказывали, ссылаясь на ту или иную причину. Наконец, помню во время нашей второй поездки на мамину родину мне удалось уломать на эту авантюру свою маму и мы пошли с ней в это "великое" путешествие. А поскольку путь мы выбрали интуитивно, то пройдя неимоверное количество километров по горной и петляющей проселочной дороге, которая все время граничила одним краем с пропастью и устав неимоверно, зато набрав огромное количество огромных Пиренейских шишек, и упиревшись наконец в табличку с надписью: - "Частная территория. Проход воспрещен." - мы приняли решение возвращаться обратно. Я был очень расстроен и даже плакал в бессильной злобе, не понимая почему мы идем обратно, ведь у меня есть еще столько сил и я могу еще много и долго подниматься к неведомой цели, к самой вершине, в которую, как нам рассказывали в грозу попадают молнии, многие из которых угождают точнехонько в этот католический крест, и я, как казалось мне, даже видел его во сне, настолько явно, что терял грань между сном и реальностью, мне достаточно было только закрыть глаза, что бы представить его таким какой он есть.
Мы вернулись уставшие и я был к тому же еще и очень расстроен из за неосуществленной мечты, так и засевшей мне в голову навсегда с тех времен. Усталость одолела меня на обратном пути и я еле дошел до дома.
Я был очень общительным ребенком и меня можно было оставлять на улице с чужими детьми, зная заранее, что я найду общий язык со всеми, и мама постепенно убедившись в этом стала отпускать меня гулять вместе с моими новыми друзьями, с которыми, одному Богу теперь известно, как мы общались, на каком языке, слов или жестов. Иногда друзья заходили за мной в гости и звали меня гулять.
Странное дело, тогда в стране был фашистский режим и у власти вплоть до 1978 года был Франко. И это была одна единственная последняя страна, в которой режим не пал одновременно с падением фашизма во всем мире. И именно это и являлась основной причиной невозвращения многих испанцев, детей войны, как их теперь принято называть, на родину. Ведь все они были воспитаны уже в СССР и не принимали фашизм и капитализм, просто не переваривая его, не смотря и на сильную тягу на родину. Многие столкнулись с войной уже здесь в России, во время бессконечных отступлений красной армии и натиска немецкой армии. Но моя мама женилась на моем папе, познакомившись с ним в институте, по любви. И не хотела возвращаться на родину, хотя возможно и страдала от этого всю жизнь, особенно когда папа умер и она осталась по сути дела одна, мы, дети все жили отдельно, своими семьями. Мамин же брат Эрнесто пытался вернуться на родину вместе с женой и двумя дочерьми, родившимися в СССР, но ему не удалось "зацепиться", родители не смогли как следует помочь, и ему пришлось вернуться обратно в СССР, они сделали большую ставку на маминой сестре Аните. Которая привезла из России подхваченную ей там любовь к компартии, а в Испании тех годов и того политического режима, это было недопустимо, и ее выслали из страны в течении 24 часов. Она приняла решение ехать на Кубу, где тоже был социализм и говорили на ее родном языке.
Во все последующие поездки у меня не просто не исчезала мечта попасть на Караката, но и приобретала все большую и большую мощь и уверенность. И при каждом случае я начинал канючить и просить об этом и просить перевести на испанский, что бы хоть кто нибудь из родственников отвел меня на гору, ведь они то точно знали секрет дороги на эту вершину.
И вот в один из вечеров я узнал, что оказывается у местных горожан принято ездить туда на пикник на машинах на целый день, но только в том случае если погода хорошая. И с этого момента я стал канючить при каждом удобном и неудобном случае, когда чувствовал, что разговор близок от темы отдыха. К тому времени я уже понимал много слов, и даже мог что то лопотать.
И вдруг мама мне говорит, что Роке, муж Роситы, дочки дяди Доминго и Сюзанны собирается вмести со своими детьми: Нереей и Аласне и с другой дочерью Доминго, Соле, ее мужем Илиасом и их детьми Хорхе и Айноэ, двумя машинами подняться в горы на пикник, на целый день. И что они возьмут нас с мамой вместе с собой на гору.
Я не мог дождаться выходных, и каждый день представлял, как это все произойдет. И вот мы поехали. Оказалось, что мы с мамой неправильно шли не по той дороге. Дело в том, что мы ходили по той дороге, которая, как нам казалось ближе к Караката. Но оказалось, что для того что бы подняться на эту гору нужно уехать сначала в другой конец города и с совершенно противоположной стороны, в объезд начинать подъем, долгими горными дорожными виражами нанизывая километры крутых петель на ось горы. Дорога была не просто страшная, она была опасна и на каждом повороте первой машине, маленькому фиатику, за рулем которой был Роке нужно было сигналить, для того что бы предупредить того, кто возможно в тот самый момент спускался на машине вниз, и не видел того, что мы, как раз, именно сейчас и выскочим из-за угла. Я с мамой ехал во второй машине, в рено, за рулем которого был Илиас.
Не смотря на то, что мы ехали из другого конца города и дорога наша была намного длиннее, той, которой мы по ошибке с мамой пытались воспользоваться, доехали мы довольно быстро, за каких нибудь полчаса. Не смотря на то, что движение было очень медленным и осторожным. И взрослые все время шутили о том, что вниз будет ехать еще страшнее и опаснее и я им верил и боялся, но в то же время и радовался тому, что мы движемся вперед не смотря ни на что.
Мы постепенно поднимались все выше и выше, накручивая новые и новые спирали у отвоеванной еще телегами фермеров в давние времена частицы бывшего достаточно крутого склона ныне превратившегося в дорогу. Постепенно поднимаясь все выше и выше, и вот уже туман остался внизу, в ущелье и стали попадаться первые мелкие и бесформенные тучки, как бы заблудившиеся в этом сложном горном рельефе.
Меня поразила природа вершины горы. На ней практически ничего не росло кроме можжевельника. И только ниже по склонам появлялись деревья. Потом позже я понял, что это за растение и как оно редко для Москвы и средней полосы России. Более того, много лет спустя, в Эстонии мне довелось побывать в одном сказочном месте, на острове Сааремаа в городе Курессаарэ, которое так же запомнилось мне навсегда наверное и благодаря тому, что там рос тот-же можжевельник. Мы были там с моей второй женой и сыном Георгием зимой, стоял сильный мороз -15 градусов, но мы все равно пошли гулять за город к маленькому аэропорту. Сначала я и не понял что это за кустарник такой, так как он был под снегом, но при этом не был похож ни на один из знакомых мне ранее. Везде, где он рос, местность отличалась своей неповторимостью и таинственностью и потом постоянно в думах и в воспоминаниях манила к себе, как бы оставляла где-то в глубине меня какой-то глубокий след, который потом хотелось все время подправлять и подправлять новыми посещениями этого места, и получая при этом каждый раз какие то другие впечатления от его посещения.
И на Караката, среди кустов можжевельника прямо в торчащих фрагментах скальных пород стоял этот высеченный из камня крест. У меня сохранились фотографии с того пикника, где видны мы все на его фоне, а за нами бессконечный океан облаков и множество других, переходящих одно в другое ущелий и в довершение всего, за ними расположился действительно настоящий океан, до которого возможно, по прямой было всего каких-то 15 - 20 километров.
Сам пикник конечное же я не помню. Помню, что постелили покрывала на мелко растущую на такой высоте травку, разложили еду и вино, и долго сидели, пили и ели, а дети занимали сами себя, бегая по склонам и громко крича. Так и прошел весь этот знаковый в моей жизни день. Который я постипено забыл и он был затерт другими, бессконечными впечатлениями моей жизни, но время от времени моя память возвращала меня к нему. И чем старше я становился, тем чаще я стал вспоминать о той горе и том кресте на вершине.
Шли годы, я был к тому моменту уже один раз женат и разведен, и у меня уже была дочь от первого брака Настя. И время от времени мне стал сниться сон о том, как я поднимаюсь на Караката, к кресту, причем так отчетливо, что мне под утро казалось, что именно так и будет, что я доберусь к этому месту. В стране был полный развал, творилось какое то безумие, наступил бешеный, воинствующий капитализм. Кто то разбогател, кто то работал за копейки и не то что бы не мог выехать за границу в отпуск, а и по России то поехать куда либо отдохнуть не мог себе позволить.
В этот момент я познакомился со своей второй женой Ириной. Наши отношения завязывалиь лихо и стремительно. На фоне каких то неимоверных приключений, новый впечатлений на работе, роста не только в профессиональном смысле но и в финансовом. Было лето 2001 года, мы были знакомы всего полгода и решили закрепить наши отношения в поездке В Испанию. К тому моменту мой дядя Эрнесто со своими дочерьми Таней и Терезой и женой тетей Эльвирой эмигрировал, как тогда принято было говорить на ПМЖ в Испанию и поселился в стране Басков, мы решили взять машину и заехать к ним в гости, а там, кто его знает, может и добраться до самой Пласенсии.
Таня, моя сестра тогда работала экскурсоводом в Салоу и мы с ней встретились, не видясь до этого лет 17 наверное. Она помогла снять нам машину тогда подешевле, как сейчас помню, это был фиат "Браво", и мы двинулись на нем в Гастейс, к дяде Эрнесто в гости. Так постепенно мой сон начал воплощаться в жизнь, хотя тогда я и не понимал этого. Мы все тогда были в состоянии эйфории от поездки, ведь нам удалось, а много кому еще не удавалось так путешествовать тогда. Гордости нашей не было предела и тогда мы не понимали, что на самом деле не мы такие "крутые", а жизнь, по Божией воле распорядилась таким образом, что бы мы попали в создавшийся в воздухе тогда именно для нас коридор для достижения цели нашего путешествия. Смысл которого я например тогда и не видел, а точнее видел его не в том, в чем он впоследствии обернулся для меня, а в получении удовольствия и новых впечатлений, ну и возможно знакомстве своих родственников со своей девушкой, которая, как мне казалось тогда будет моей женой, как потом собственно и вышло, и возможно на долгие и долгие годы, если не на всегда, если бы нам удалось преодолеть обычные семейные испытания, которые всегда наступают в жизни через определенный срок совместной жизни.
Дядя Эрнесто и тетя Эля были рады нам, Хотя и Эрнесто вспомнил свою давнюю обиду на меня, точнее мои слова на прощальном вечере у него дома перед их отъездом навсегда на его родину. Я тогда был молодой и глупый, мне было всего 16 или 17 лет, и я сказал тогда: - "Что не понимаю, как можно бросать родину и уезжать из России". Я сильно тогда его обидел. Он не мог даже и представить себе, что кто-то может так подумать, что его родина не далекая Баскония.
Ту литровую бутылку водки, что мы привезли ему тогда в подарок мы же с ним и выпили за разговором, в котором были и тяжелые мужские фрагменты. Он сказал: - "Ты здорово тогда меня обидел". И я теперь то понимал, что тогда был не прав, и находясь в нынешнем времени не мог изменить себя из того времени. Но в итоге мы помирились. Ему было хорошо на родине, хотя и одиноко без Московских друзей и привычного образа жизни.
* * *
Сначала умер дядя Доминго, самый старший брат. Он завещал сжечь его и пепел развеять на Караката. Так и было сделано. Потом, через несколько лет пришел срок Эрнесто и он успел изъявить свое желание о том же. Что и было так же сделано. Но тогда в 2001 году все еще были живы и по своему счастливы.
* * *
На следующий день мы поехали в Бильбао, где забрали Настю, Танину дочку из университета, потом в Сан-Себастьян, гулять и смотреть город и только после этого решились ехать на один день в Пласенсию к остальным родственникам. И в тот момент, пока все где-то ходили и готовились нас принять, а возможно и были на работе и у нас имелось пару часов примерно, мы решили самостоятельно на машине подняться на Караката. Я, Ира и Настя. И мы добрались до вершины довольно быстро, без каких либо приключений. Вся дорога заняла минут 15-20, как ни странно. Гора встретила нас туманом, но довольно приветливо, при самой вершине на заасфальтированной к тому времени уже дороге нам попалось стадо овец, которые своей шерстью напоминали облака и мы как бы въехали в небо. Где -то далеко внизу была видна Пласенсия и с другой стороны Эльгойвар. Они казались маленькими, маленькими, как из иллюминатора взлетающего самолета, который уже набрал достаточную высоту и скорость, но не смотря на это продолжает свой подъем и ускорение пробивая встречающиеся на своем пути облака, чередующиеся с чистым небом, но снизу, ближе к земле все равно заволокшим все, хоть и рваным, но туманом. Моросил мелкий дождик, причем только видимо тут наверху, потому что это на самом деле был не дождь, а простое облако, трущееся своим пузом о вершину, о нас, нашу припаркованную машину, крест и телевизионную вышку, которая выросла в том промежутке лет, которые я не был в этих краях.
Во мне поселилось какое то чувство тревоги от ощущения значимости этого жизненного момента, ведь я показывал своему, на данный момент, самому близкому человеку, ту частичку мира, которая всегда со мной и мне хотелось поделиться с ней этим родным мне и таким близким местом, как с человеком, которого я не просто выбрал из толпы и повез в горы, а как с продолжением себя, как со своей второй половинкой, которая должна знать практически все обо мне, о моих мыслях и мечтах. Я тогда очень верил в возможность зарождения семьи. Да и Ира это понимала. Она, по женски, каким-то шестым чувством чуяла значимость этого дня и по ее глазам было видно, что она в этот момент делает выбор и принимает меня в свою жизнь навсегда. И сейчас никто и не мог подумать о том, что может это все у нас и не на долгие годы, а только на каких то 11 лет. И нам было хорошо одновременно от незнания всей глубины быстротечности жизни с ее стремнинами и переворотами, и в то же время осознания всей значимости и глубины происходящего события. В тот момент у нас был самый пик взаимопонимания и мы чувствовали друг друга без слов, а только взглядом и языком движений. Со мной, справа на пассажирском сиденье была моя будущая жена. Этот подъем в гору был практически нашей помолвкой, нашим соглашением вступить в семью.
Можжевельник, везде был он, и я решил сорвать веточку маме на память о посещении горы. Надо сказать, что это довольно колючее растение не смотря на всю свою красоту и какое то мистическое благородство, несущее в себе что то непонятное нам современным людям, из глубины веков. Его было так же тяжело сорвать, он очень сильно колол руки, как и с точностью до наоборот, его приятно потом сжимая в руке подносить к носу, вдыхая запах, я помню все как сейчас.
* * *
Кода умерла мама, я достаточно быстро, не долго думая на 31 день после смерти, подождав пока ее душа приобретет покой ( у католиков отведено на это 30 дней), начал ремонт в квартире. Заключив договор со строительной фирмой, в котором была смета и в ней была позиция - вывоз четырех контейнеров мусора, что меня поначалу удивило, но потом так и оказалось, я даже помню многие вещи таскал сам на помойку практически каждую неделю мешками в течении еще трех месяцев. В квартире остались лишь только старые книги, папина законченная но не изданная рукопись, мои вещи, фотоальбомы со старыми семейными фотографиями и эта маленькая высохшая веточка можжевельника, не смотря на свой возраст сохранившая цвет и запах и тепло рук ее прежде сжимающих. Но самое главное это то, что в ней была целая история, целая вечность непостижимых со стороны, чужому человеку, всех наших семейных взаимоотношений, событий, жизней множества родных мне людей и духа того места ствола того куста с которого она была оторвана, который в свою очередь глубоко зацепившись своими ногами-корнями за куски скал, местами торчащих на поверхность стоит, продуваемый всеми ветрами на той далекой, но при этом всегда близкой горе, покрытой теперь легчайшим пеплом моих предков, и он давно уже смыт дождями и с влагой ушел в почву превратившись в историю, известную только очень малому числу людей на нашей огромной прокрученной колесами многочисленных путешествий, планеты.
* * *
Припарковавшись, мы оказались в густом тумане, который вдруг, то стремительно налетал со стороны ветра и скорее всего это был не туман, а мельчайшие капельки воды, очень близко прижатые друг к дружке и составляющие собой облако. Простое небесное облако, вершина горы для которого была так же неожиданна на своем пути как само оно для нас, стоящих вроде бы и на земле, но при этом парящих как бы в небе. Ветер гнал облака, а мы гуляли среди них и в промежутках фотографировались и видели землю, с ее городками, дорогами обрывами и людьми, далеко внизу была другая жизнь, со своими земными проблемами, спешкой, работой, долгами, деньгами, обстоятельствами. Но нам здесь на небе было спокойно, мягко и хорошо. И мы потерялись во времени, оно перестало просто для нас существовать. Нет, оно не остановилось, наоборот, шло и должно было отмерять своими неумолимыми секундами этот отрезок, просто стало прозрачным, как воздух и влажным, как облака, внутри которых мы собственно и очутились.
Мы подошли к кресту, который, как теперь с возрастом я понимал, был сделан из бетона, никто, конечное же никогда не поднимал его снизу целиком. Его отлили на вершине, по месту, и потом водрузили на фрагменте скалы,но это маленькое открытие как то промелькнуло мимо меня и не обратило на себя особого внимания, как сам факт того, что я опять стою здесь и не один, и меня понимают и чувствуют.
Вдруг у Насти зазвонил телефон, сразу же все земное вернулось к нам, проступило откуда то из тумана тиканье секундной стрелки на часах, в голове закрутились другие, совершенно не местного происхождения мысли и как поджаренный хлеб из тостера выпрыгнуло решение спускаться по такому родному ужу серпантину, вниз, вниз, к продолжению нашей другой оставленной на недолгое время счастливых минут, жизни .
Нас встретил Роке и помог припарковать бесплатно машину и мы пошли на рынок покупать Чорисо на ужин и в булочную взять хлеба. Собрались у Роке. Туда пришли все. Стол представлял из себя следующее: колбаса, нарезанная толстыми кусками, хлеб, сыр и конечное-же красное местное вино и беседа, беседа, беседа. Мы долго сидели и говорили, переводчиком была Настя, ей пришлось поработать в этот вечер больше всех. Потом пошли по барам, там сидели, говорили, пили и шли в следующий, пока наконец все не устали и было принято решение не ночевать в Пласенсии, а ехать обратно к дяде Эрнесто в Виторию. Но мы еще зашли к Хорхе, Георгию по Русски, посмотреть его новую квартиру, мне было интересно как архитектору.
Поскольку я был достаточно выпившим, я спросил Хорхе, можно ли ехать в таком состоянии, он сказал: что у них разрешено ездить слегка пьяным. И мы поехали обратно.
Дорога была пуста, полиции нигде не было и я медленно трезвел. Поздно ночью мы вернулись в Виторию.
* * *
Прошли годы, мой брак распался, изжив себя. И вот вдруг на меня свалились нечаянные деньги от выигранного мною в суде дела о невыплате страховки страховой компанией. И я принял решение слетать в Испанию зимой но уже вместе с сыном Георгием от второго брака, которому на тот момент было уже шесть с небольшим лет.
Мы остановились в Саламанке в хостеле, так как в деревне под городом жил мой двоюродный брат Рамон. А в университете в этом древнем городе училась моя дочь Настя, у которой к тому времени уже был молодой человек. Рамон зарезервировал нам машину и мы пехали сначала в Мадрид втроем без Насти, она училась, а потом в Виторию к двоюродным сестрам и тете Эле, которые к тому времени уже похоронили дядю Эрнесто. И оттуда уже в Пласенсию (Соралусе)
Пласенсия была уже не та спустя каких то 11 лет она очень сильно изменилась. То место, где в детстве я бегал с детьми по рельсам от старой и закрытой от движения по ней поездов, железной дороге, было заасфальтировано и превращено в благоустроенную улицу. Туннель в который когда то, еще и не так давно залетали дымящие сгорающей в цилиндрах двигателей соляркой, маленькие дизелевозы, тянущие за собой составы из трех, четырех, прокапченых насквозь маленьких вагонов. Старый вокзал был снесен, ради автопарковок. Каталлический храм в центре города, на табличке при входе в который написано, что он двенадцатого века постройки, из-за полного благоустройства прилегающих к нему бывших проулочков, а теперь пешеходных зон, выглядел современным зданием. Время изменило все в городе, да и он сам превратился из городка в маленький город, который уже не помещался в ущелье и постепенно полз своими домами все выше и выше в крутые откосы гор. Все изменилось.
Мы остановились у Илиаса. Он нас и повез на гору. Теперь другие времена, если раньше туда ездили редко, редко, отдохнуть на пикник, то сейчас, подняться на нее не составляет никакого труда. Вроде бы сейчас, как и тогда машины у каждого, но видимо отношение ко всему стало более легкое, все стало доступнее и дозволительнее. У Илиаса была такая же модель Пежо, как и у нас раньше, и Егор от этого очень, по детски обрадовался. Да и машина была к тому же такого же цвета как и та, что была у нас. Более того, я думаю что он уловил даже в этом какой то смысл или возможно знак. Дети очень чувствительны к таким моментам в жизни. Наверное потому что их мозг еще не замусорен налетом той настоящей, взрослой жизни, которая наваливается неожиданно и заполняет собой все то непосредственное и детское в человеке, лишая возможности восприятия окружающего мира с детской наивностью и открытостью.
Караката встретила нас так же как и всегда. Не хорошо и не плохо. Не смотря на то что была зима, на улице было довольно тепло, градусов 12, ветра не было, и было видно Пласенсию и Эльгойвар. Но они уже были другими. В барах хоть и продолжали поощрять бросание всего мусора на пол, но уже перестали сыпать опилки и атмосфера того времени безвозвратно пропала.
На вершине в этот раз складывалось впечатление того, что ты находишься в городском парке. Было много людей, так называемых "ходоков" с палками похожими на лыжные, что очень модно сейчас в Европе. Многие выгуливали там своих собак, правда скорее охотничьих, но все равно попавших сегодня на гору не на охоту, а просто на выгул. Глобализация изменила весь жизненный склад людей живущих вроде бы и в глухих Европейских, деревенских закоулках, но при этом как городские жители, но к сожалению застрявшим в прошлом местечковом мировоззрении.
В этот раз я воспринял Караката как пристанище части нашей семьи, по маминой линии, разнесенной в годы войны по всему миру и вдруг так неожиданно и непостижимым образом начавшую свой путь к объединению, хоть и частичному, возможно и вызванному так называемой глобализацией, но тем ни менее обретающую свой покой на этой горе, раньше так часто снившейся мне, а теперь почему то переставшей.
Возможно она объединила нас, всех, раскиданных по миру родственников, вечно и постоянно с какими то обидками друг на друга, связанными как правило с финасовыми вопросами, с разделом недвижимости, с теми, такими мелочными и неуместными здесь на вершине проблемами. Которые настолько преземленны, что просто неспособны подняться сюда, на такую высоту. К тому-же так изменившую свое значение для всех нас и ставшей упокоением земным для некоторых из рода Дель Боске.
Когда мы с сыном уезжали тетя Сузанна, которой уже было 86 лет вышла из своей комнаты в коридор поцеловать и обнять нас на прощание. Она хоть и была совсем уже старенькой, но была в своем уме и могла еще устроить "хорошую жизнь" домочадцам. Слезы выступили на ее глазах и она сказала:
- Я больше вас не увижу и по этому я не говорю до свидания, а прощаюсь...."
* * *
Вскоре, через три года она ушла из жизни. Ее прах развеяли рядом с тем местом, где и приобрел свое последнее пристанище ее муж, дядя Доминго - на Караката у монолитного железобетонного креста.
* * *
Сейчас, в наши дни, когда есть Фейсбук и вся жизнь близких тебе людей находится как на ладоне, не смотря на незнание языка возможно общение с помощью обычного Яндекс переводчика и это так много, но в то же время и так мало. Когда мы все рядом всегда под боком, в сети, кажется, что так всегда и будет, что в любой момент, только протяни руку и ты уже рядом со своими родными. К сожалению это одно из самых главных заблуждений нашего времени. Это его беда.
И только память и прошлое позволяет объединять по настоящему, ушедшее с настоящим, создавать места на планете, где нам хорошо и спокойно, где время стоит на месте и кажется, что ты не один, и всего лишь частица нечто огромного, под названием семья.
Как интересно устроена жизнь, многие едут за границу отдохнуть, я же еду пообщаться с глазу на глаз, повидаться, а кое кому и излить душу. Вот такие вот мои, по большей части, путешествия, совмещенные с удовольствием не только от отдыха но и от общения с человеком, в котором течет такая же кровь, как и в тебе, родная и неповторимая.
Моя дочка уехала в Испанию и теперь спустя пять лет, она привыкла к жизни в этой стране. Но ее постоянно тянет на родину и она живет пока на разрыв, хотя и давно нашла себе там друга и единомышленника и можно сказать, что у них семья. Ведь они уже не могут жить друг без друга
Когда хоронили тетю Сюзанну, Настя была со всеми родственниками на горе и звонила оттуда моей маме по Скайпу и в этот грустный для всех нас день дала возможность поговорить своей бабушке тут в Москве со всеми родными ей людьми, там в далекой стране Басков находящихся на горе в этот практически, как и все другие, протекающие на вершине, пасмурный и туманно-дождливый день. И не смотря на грусть происходящих событий, моя мама была очень рада этому звонку и этим родным голосам. Изображение страшно "подвисало" и тормозило всю связь, по этому пришлось ограничиться только голосом. Но для человека, родившегося в начале прошлого века было этого уже более чем достаточно, что бы потом жить памятью этой беседы и пониманием того, что его любят помнят и переживают о нем.
* * *
Мою маму похоронили рядом с папой на Николо-Архангельском кладбище в Москве, оно недавно вошло в ее территорию. Решение о месте захоронения было выбрано мной и моим братом совместно, так как мама перед смертью уже не соображала и просила развеять ее прах в лесу. Все родственники по маминой линии не поняли этот наш поступок, они думали, что я привезу ее прах на Караката. Меня понял и поддержал только мой двоюродный брат Рамон, который провел раннее детство в России и знал, что значит для мамы эта страна, где остались ее дети, где лежит в могиле ее муж Володя. Я думаю, что он понял, что так и должно было быть и никак иначе и по возможности объяснил всем остальным, несогласным с данным решением. Но я думаю, что для души человеческой не существует расстояний и времен, она вездесуща и ей все же приятно иметь место своего упокоения рядом с теми людьми, которые были ей в жизни ближе всего.
Когда не стало мамы, из поколения детей войны осталась только ее сестра Анита. Она последнее звено в той цепи, которая объединяет прошлое с будущим, через настоящее физически и духовно. Когда ее не станет, то связь не порвется, она просто перерастет в другую ипостась, только духовную, основанную на делах прошлого, вещах и воспоминаниях.
* * *
Я хочу поехать в Испанию, может быть и в ближайшие новогодние каникулы я давно там не был. Меня тянет Караката, и я знаю, что моя родина здесь в России, что я позиционирую себя как русский. Но без глубины всех этих факторов, составляющих мою жизнь и ощущения постоянной близости и в памяти и физически где-то в мире, этих родных мне с детства мест, я никогда бы не стал настолько Русским, насколько я он есть. Ибо мне грустно бы было жить тут не зная о том, что где-то рядом, но в другой стране есть люди, которые только подчеркивают мой выбор тем, что они моя родня. Это как фантомные боли по чему то ампутированному и навеки потерянному. Которое живо только в памяти, а на деле нет рядом с тобой, но боль осталась она вечна и постоянно держит тебя в тонусе не давая забыть о том, как было раньше когда-то. Ведь только в сравнении познается истина не правда ли?


05.08.2016.г.дома вечером.


Понравилось: 3 пользователям
Нравится

Башня Калатравы.
Среда, 10 Августа 2016 г. 22:14 + в цитатник
 
 
 
 
                                    БАШНЯ КАЛАТРАВЫ  
                                                 Р а с к а з
                
Паром шел через пролив Руттгарден рассекая волны вдруг набежавшего из неоткуда шторма. Палубу зверски раскачивало под ногами, в небе, среди разорванных ветром в клочья мокрых и дождливых облаков, светила полная луна и было жутковато. Она то потухала, закрываясь как одеялом, очередным лоскутом мягкого и теплого для нее клочка бывшей тучи, то опять разгоралась в полную мощь, словно вкрученная в небо, чьей то заботливой рукой лампочка. Как там, в трюме машины? Не катаются ли они от носа к корме? Да и вагоны скоростного трамвая они ведь то же имеют колеса и им, тоже не по себе. На встречу шел такой же паром, только с другим названием Офелия. На его примере еще более отчетливо были видны колебания нашего судна относительно проходящего мимо. И только от одного его названия уже становилось жутко, не смотря на небольшую ширину и глубину пролива, казалось, что нам просто не доплыть. Да и та самая Офелия утопилась, если верить Шейкспиру, совсем недалеко отсюда, всего каких то 300 км. Борта парома светились иллюминаторами в пене волн, которые окрашивали их в таинственный желтый искусственный свет, смешанный с лунным и цветом внутренностей парома, который отражался в волнах и морской пене. Впереди ждала Дания, потом Швеция, финляндия и Россия. Позади Германия и Нидерланды.
Зачем я тогда втянулся в это наинелепейшее путешествие? Маршрут которого был практически навязан мною второму участнику путешествия. Таню не интересовал север Европы, ей были интересны Нидерланды, с их атмосферой свободы и полной раскрепощенности. В итоге в конце долгих и практически непремиримых споров был найден возможный компромисс, выбрали Амстердам, как конечную точку всего маршрута, а все предшествующие данной точке страны просто использовать как вспомогательные, для достижения цели. И я отправился в путь с таким далеким человеком, но все время находившимся рядом под боком, о котором я должен был заботиться как о давно знакомом и близком. Мы были непринимаемы друг другом, хотя и находились рядом всю дорогу в одной машине и спали вместе, в одной кровати, в номерах гостиниц по мере продвижения вперед, по Европе, в постижении новых стран и в полном непонимании друг друга. Как будто каждый хотел доказать что-то другому, но почвы под ногами этих доказательств не было. Не было ничего общего в самой основе незародившихся отношений, двух совершенно разных людей, со своими проблемами, накопившимися уже с годами и принесенными из прошлой жизни, которая у каждого имела свою личную историю.
                                             *  *  *
Таню сильно укачивало и в дороге, в машине, что заставляло меня все время думать о плавном ускорении,и торможении, тем более на палубе, к тому же, в такой сильный шторм. Я помогал, как мог. Мы поднялись на верхнюю палубу, на воздух, но легче не стало. Таню укачивало и мне искренне было ее жалко и я хотел помочь как умел, как мог, но при этом не хотел чем либо ее раздражать. Она мужественно боролась, но силы ее были на исходе. И она произнесла:
-“Я не доживу до берега, как ужасен этот шторм, меня просто выворачивает наизнанку”
Мы были знакомы всего шесть месяцев и поначалу почти влюбились друг в друга, но чего-то, совсем малого, но очень решаемого, не хватило. Самой малости что называется, но не случилось, не произошло, не зацепило, не склеилось. 
У нас была достаточно большая разница в возрасте – 14 лет, и ей казалось, что это так много, что и я тоже начал думать об этом. Но это, в итоге не стало проблемой, а скорее наоборот, добавило в нашу историю какую то, я бы сказал перчинку, и интригу в отношениях людей из разных поколений. 
Познакомились мы случайно. Я должен был подвезти к ее машине свою дочь, для того, что бы они уже вместе, на Таниной маленькой машинке поехали стричься, точнее Таня собиралась подстричь мою дочку. И я показывал им как ехать первые несколько кварталов на своей машине, двигаясь впереди и потом, сделав прощальный жест рукой, умчался в глубину города. Таня, как я понял, очень хорошо водила машину и понимала мои движения с полуслова. Как потом оказалось, она вообще была очень смышленая девушка и ловила все на лету. Через две недели мы встретились, не сразу, она боялась меня, но я настоял на встрече, и все как то завязалось, и сложилось. Мы были чем-то интересны друг другу. Она своей молодостью и открытостью, я же возможно привлекал ее своим жизненным опытом и уверенностью в своих поступках. Во всяком случае, мне так казалось.
Таня очень красива. Худая, не очень высокая, скорее среднего роста, спортивного телосложения, с широкими плечами, черными длинными волосами, спортивной фигурой и большим лбом. Но при этом очень пухлыми, как будто специально накачанными губами, которые делали ее еще более красивой, но при этом той более доступной для всех красотой, не имеющей в себе какой то тайны и глубины. Это меня расстраивало и одновременно настораживало, правилен ли мой выбор, не слишком ли она красива для меня? Она мне понравилась с самого первого взгляда. Ей удавалось выглядеть всегда эффектно, при этом, что называется, не заморачиваясь ни в одежде ни в поведении. Она была легка как в движениях, так и при выборе одежды. Порою казалось, что бы ей не пришлось надеть на себя, все было ей к лицу, все смотрелось на ней неотразимо. Может виной этому был ее возраст, а может быть просто врожденное умение брать сразу именно то, что лучше всего подходит в данный момент. В шкафу у нее было не много вещей, все простые и летние. Да и человек то она была скорее летний, чем зимний. Скорее южный, чем северный Вещи хранились всегда в идеально сложенном состоянии, как инструменты у хирурга в операционной, она любила идеальный порядок во всем. В квартире у нее никогда не видно было ни соринки, ни крошки. Но при этом она требовала от других того же. 
У нее была своя трехкомнатная квартира, в которой был почти доделан ремонт. Из всех комнат, в первую очередь обставлена была спальня. Поклеенная жаркими темно-бордовыми обоями. И не смотря на недоделки ремонта, в квартире всегда был идеальный порядок, все просто сверкало от чистоты и опрятности.
                                            *  *  *
Наше нахождение на верхней,открытой палубе со стороны конечное же выглядело очень мило. Как будто один из двух, возможно даже и супругов ухаживает за другим, укрывает пледом, подводит к корабельной лавке, расположенной под открытым небом, на мокрой и скользкой палубе, нежно усаживает ее, заботливо присаживается рядом, и следит за ее состоянием. Но на деле же, если повнимательнее присмотреться было все совсем по другому, искусственно, не по настоящему и надуманно. Между этими людми был холод и огромное расстояние разности жизненных интересов. Я бы даже сказал, что во всем присутствовала какая то обреченность.
                                            *  *  *
Позади был Амстердам с его каналами и современной архитектурой, так и кричащей свободой своих форм и решений, канабисом, запах дыма которого был везде. От него кружилась голова. Но мы так и не покурили, побоялись остаться в этом чужом и слишком свободном для нас, совершенно разных и далеких в своей искусственно созданной близосте, двух стесненных, каждый своими скрепами людей, городе. Танина мечта и цель нашей поездки не удалась. Город хоть и радовал, но не приносил пользы. Мы не могли им воспользоваться, так как не были готовы и не составляли одно единое целое взаимопонимания, которое возможно только при полной совместимости человеческих душь, как бы случайно, но на самом деле по глубокому промыслу Божиему, встретившихся в суете нашего мимолетного мира. Город, из-за которого мы спорили о маршруте, оказался на самом деле нам и не нужен. Он не заинтересовал нас. В нем нам было не уютно и не комфортно.
Потом Германия и множество впечатлений от дороги. Которая, по ошибке навигатора и нашей безалаберности, завела нас глубоко в глубину себя, в предгорье. И только тогда стала очевидна ошибка техники и наша невнимательность. Но дело шло к вечеру, в горах темнеет рано и нам пришлось остановиться в настоящем, довольно старом буковом лесу, для того что бы сверить карту с местностью. 
Сквозь кроны деревьев проходил еле заметный свет постепенно исчезающего солнца, и создавалось ощущение потерянности и одинокости в этом мире со всеми его проблемами и заботами, так плотно нас обступившими и не исчезнувшими окончательно даже в этом диком и прекрасном сказочном лесу. Как бы пришедшем к нам из сказок Гофмана. Я так и ждал, что вдруг выскочит из-за ствола прямого как сосна бука, крошка Цахес Циннобер. Этот страх торопил меня в принятии решения о предстоящем ночлеге, по возможности без сказочных героев и не под древними величественными стволами.
Мы выбрали ближайший отель при въезде в маленький городок, расположенный у основания горной гряды, в том же лесу, с прямыми как дула пушек, направленные в небо деревьями. Внутри, на стенах везде весели охотничьи трофеи в виде голов убитых зверей, прошедших через руки профессионального токсидермиста. И все предметы как бы говорили: - "Смотрите, это все он, хозяин отеля с нами сделал. Он может еще и не такое." Но все было так же надуманно и противоестественно, как и сама атмосфера отеля, искусственно создающая ощущение начала прошлого века, так и наша близость, неимоверно искусственно уставшая и устаревшая, как и обстановка отеля, его мебели и создающая налет видимости понимания друг друга с полуслова. Как будто вся жизнь прошла в этих старых стенах, усыпанных трофеями, добытыми во всех возможно совместно посещаемых охотах, на диких местных зверей, которыми изобилуют близлежащие леса и поля. На многих стенах висели фотографии хозяина отеля в разных позах, со всевозможными трофеями и различные грамоты, конца и края которым, как нам казалось не было. Возможно, что он не был только в России на охоте на медведя, в остальном же была полнейшая схожесть с фильмом "Обыкновенное чудо". Не хватало только короля с его волшебной и красочной свитой. 
Все в дороге происходило как на автомате, решение выбрать отель, заехать в какой либо город. Все решалось на лету с полуслова, но не по причине взаимопонимания, а наоборот, от безразличия к происходящему. Время самостоятельно двигало события, даже и без нашего на то согласия. А мы лишь только выполняли функции бездушных действующих лиц в этой круговерти событий. Неслась какая то череда действий, не оставляющих никакого отпечатка на наших эмоциях и не коим образом не отвлекающих каждого из нас от своих личных скрытых размышлений.
                                               *  *  *
Когда неделей ранее, только выдвигаясь в путь, мы заехали на паром из Турку в Стокгольм и наконец легли в постель, я прикоснулся к ее телу, рукой усталого путешественника наконец добравшегося до ночлега с женщиной и тут же поймал взгляд ее карих, как маленькие угольки глаз, настойчиво и вопросительно смотрящих в точно такие же, карие но более лукавые, мои. 
-Стой. Зачем? - сказала она. 
-Что зачем? - Прикидываясь идиотом, спросил я? 
-Что ты хочешь? - Последовал ее вопрос. 
-Не что, а кого. - Весело поправил я, уже догадываясь к чему идет разговор. 
-Дело в том - сказала она - Что я хочу знать окончательно и бесповоротно твои дальнейшие намерения в отношении меня и нашей жизни. Я хочу понимать, будешь ли ты со мной далее? Решил ли ты этот вопрос для себя? Нужна ли я тебе? Ответь мне, прежде чем я поцелую тебя. Да или нет?
Я понял, что наступила развязка в наших отношениях. Весь налет иронии и шутки сдуло с моего лица как ветром. Странно устроена жизнь. Долгое время мучаешься, ищешь решение, меняешь постоянно свое мнение на противоположное,  думаешь - "Ну вот, подожду еще, авось кривая куда либо выведет". Или "Все само собой решиться". Оттягиваешь срок, проявляешь слабость характера, ждешь чего-то. И, и, и...... я ответил:
-Нет, я не буду с тобой жить, ты меня не устраиваешь, я боюсь тебя обидеть, боюсь с тобой жить, боюсь потерять и твое и свое время и в итоге остаться ни с чем…..
Свет был выключен, горел еле заметный "ночничок", но хотелось больше огня, света снаружи, света улицы, хотя я и знал что давно уже темно и паром в море, и что окна в нашей каюте и в помине не было. Но, тем не мение ночник достаточно хорошо освещал двух, хоть и бывших теперь не очень то близких, но возможно ставших навеки чужими людей. Я скорее догадался, чем почувствовал, что Таня плачет. Точнее ее глаза просто сами собой наполнились влагой, без всхлипов, без рыданий, а просто так, молча и безисходно, как собственно все и происходит в нашей жизни, окончательно и бесповоротно, навсегда.......
                                              *  *  *
И вот этот, уже другой паром, шторм, волны, качка, такая, что просто не возможно устоять на палубе, как переломный момент всего путешествия, как начало движения в обратном направлении, начало пути домой из долгого, нудного и так и не сформировавшего нашу близость отношений - путешествия. Каждый остался при своем мнении. Я понял, что не нужен со своими проблемами, Таня поняла, что не нужна мне со своим взглядом на жизнь. Потребительским, как у маленького беззащитного ребенка и неудовлетворяемым со стороны меня никоим образом по причине полного моего неприятия ее капризов и зацикленности на моих собственных проблемах. Все остались при своем. Каждый понял по своему, что не нужен другому. Я побоялся принять ее такой, какая она есть, с ее любовью к себе, а точнее любовью к вниманию к себе. Она была возможно еще слишком маленькой для меня, еще слишком ребенком в ее понимании окружающего мира. Ей нужен был другой человек, который бы боготворил и делал для нее все. И она верила в то, что я смогу быть для нее таким, практически отцом, которого не хватало ей в детстве из за раннего развода родителей. Мне же нужны были гарантии того, что в ответ я получу то же, а их не было, не было даже простого намека на них.
Так прожив два, три месяца мы поняли, что не сможем вместе. Мы расстались, но опят сошлись окрыленные одной целью - съездить в путешествие вместе, как какой то надеждой на что то хорошее и запоминающееся. Нам казалось, что причина вся спрятана именно в том, что у нас не было путешествия, мы не проверяли себя в пути, где все становится намного важнее и отчетливее, проявляются все скрытые и незнакомые друг другу черты характера, происходят ссоры, которые возможно и сближают еще больше и выявляют главное, приоритеты в жизненных позициях каждого. Поездка была оговорена еще до того как отношения не завязавшись, уже начали разваливаться и мы поехали. Сами не зная зачем и не понимая в надежде на что? Но дело сделано, виза получена и машина тронулась....
                                               *  *  *
Паром находился в море всего минут сорок и уже собирался причаливать, надо было идти в трюм к машине и занимать место. Хоть и качало так, что ходить было тяжело, причалить удалось довольно легко, наверное благодаря небольшой бухте перед причалом и волнорезам глушащим силу волн, а так же профессионализму капитана и всей команды в целом. Вот открылась черная пасть-забрало передней части корабля и машины мгновенно, пестрым серпантином переливающегося в темноте и на кочках свете фар, понеслись побыстрее схватиться за сушу испуганными колесами, чуя близко твердь и наблюдая испуганные глаза-фары стоящих в очередь на погрузку, движущихся из Дании в Германию других своих собратьев, желающих так же потрястись в открытом море. Вот и наша очередь выезжать. Мы тронулись, поехали, схватились за землю своими колесами, после громыхающего под нами металла трюма, гигантского, пятипалубного морского чудовища, быстро пронеслись через посверкивающий ленивыми ночными огоньками портовый поселок и выехали в степь шоссе ведущего в Ховенхавен.
Надо было искать гостиницу. Навигатор показал несколько круглосуточных, в непроглядной тьме ночи. Поехали в ближайшую, в полнейшей темноте свернули с шоссе и оказались на идеально заасфальтированном проселке, который петлял как пьяный в датских степях и никак не хотел куда либо нас приводить. И вот, когда мы вконец отчаялись, показалась маленькая деревенька, а в ней и светящееся здание гостиницы, которое встретило нас звуком музыки и смеха не смотря на первый час ночи. 
На рецепщене нас встретил Датский еще более ленивый, чем наш родной Русский, котик. Возможно его звали Зигфрид, но ему было все равно, он спал и никого больше по близости не было. Дверь была соответственно закрыта и под табличкой: -"Работаем 24 часа в сутки" находился звонок. Который, как мы через некоторое время поняли, был только лишь для порядка и больше не выполнял каких либо функций. Подождав какое то время мы пошли на звук веселья, которое катастрофически быстро, по шпионски затихло и одновременно потухло окнами. И мы осталиcь наедине с Зигфридом, звездным небом и огромной сосной, которая почему то именно в эту ночь настойчиво и упрямо сбрасывала свои шишки на крышу моей машины. Мне ничего не оставалось сделать, как набрав шишек на память о гостеприимстве, предложить убираться отсюда в Копенгаген, если не сказать хуже. Что мы и сделали, по дороге, безуспешно попытавшись пробиться еще в пару "круглосуточно работающих", но беспробудно спящих отелей. 
На заправке под Копенгагеном пахло Россией, соляркой и прохаживалась пресная, как бумага Датская проститутка. Она была не молода и худа. С помощью своего немногословного и холодного, совсем не навязчивого поведения она почти уже договорилась с дальнобойщиком, видимо еще и о ночлеге после "работы" в его обширной и комфортабельной кабине, которую он занимал один, без напарника. И где-то в глубине души я ему позавидовал, ведь сегодня у него есть и дом и тепло и женщина, правда видимо и не совсем теплая, судя по внешнему виду. Но это уже не мало, в эту холодную летнюю ночь, продуваемую всеми ветрами Датской плоской как блин равнины. У него на сегодня создан, хоть и несколько искусственным образом, но уют в «доме».
Заплатив за бензин, я сел в машину, где меня как будто бы ждали и поехал дальше в непролазную ночь, которую видимо мне придется провести всю за рулем «пробив» насквозь этот чужой и слишком аккуратный город под землей и выскочив уже в море из под воды на мост раскинувшийся над Орезундским проливом, для того, что бы оказаться в Швеции и возможно там уже под утро, где либо заночевать.
Так все собственно и произошло. Ночевать пришлось на парковке при мосте для таких же неприкаянных полуночников как и мы. Была первая ночь в машине. Первая для меня и первая в этом путешествии. Я никогда раньше не спал в машине, если не считать армию и не хотел что-бы такое было возможным в дороге. Но трудности и неустроенность быта все же нас настигли на обратном пути и еще ближе подвели к развязке истории зарождения в каждом из нас своего собственного, окончательного и бесповоротного решения. А дальше была дорога домой. Монотонная, серая и незапоминающаяся, так как каждый был сам в себе, в своих мыслях.
Обычно трудности закаляют и создают привыкание друг к другу. Так люди притираются и становятся ближе. Ведь для того что бы спать в месте в одной постели не надо особых достижений. Постели есть везде, я бы сказал в любом доме, в любой гостинице. Да собственно и машины есть у всех, но спать в них как-то не каждому приходит в голову, тем более в чужой стране, на парковке и, не имея никакой уверенности в будущих отношениях со своим вторым участником данного события. Это как минимум недовольство или ссора, ну хотя бы плохое слово, ненавистный взгляд или обвинение в несостоятельности и в непродуманности всего маршрута. Что собственно и произошло. Из-за какого-то пустяка, сейчас уже и не вспомнить какого мы слегка поругались.  Но эта ссора не запомнилась мне ни в каких подробностях, по той простой причине, что она не могла привезти к прощению, раскаянию и тем самым отложиться в памяти зарождающегося семейного опыта, который так и не заложился в нас. В машине пыталось уснуть два абсолютно разных ничем не соприкасающихся человека. Сон не удавался. Под утро становилось зябко.
Мимо не спеша прошел длинный почему-то в шляпе и с маленькой собачкой на поводке, пожилой человек. Откуда он взялся в этой глуши, ведь город не рядом. И на улице всего пол пятого утра. Сюрреализм ситуации усугубился паркующимися рядом, одна за другой совершенно одинаковыми, но разного цвета, двухместными маздами, кабриолетами спорт-купе со Шведскими номерами и что-то напомнило мне, что мы в Швеции в городе Мальмо. И все встало на свои места. Мальмо, Швеция, Чужие люди в машине, собака, одинаковые машинки и дорга к развязке, дорога домой.
Мне хотелось заскочить, на полдня, хоть на пару часов в Норвегию, в Осло. Начались долгожданные разногласия, зародился спор. Билеты на паром из Стокгольма до Турку у нас уже были забронированы и опаздывать нельзя, так как денег практически нет. Меня потянуло на авантюру, ради Осло и музея с кораблем Нансена - Фрам. Я получил отпор. Что делать? Я уступил, но сказал, что посмотрим тогда хотя бы башню Калатравы, благо мы все равно в Мальмо. Начались слезы. Уговоры. Компромисы.
Всю свою жизнь я выбираю не того человека, долго ищу, нахожу, живу с ним, а он не тот, хоть ты тресни. Я пытаюсь убеждать, уговаривать, показывать собственным примером, наконец успокаиваюсь и замыкаюсь в себе. В чем же дело? Что это? Я настолько глуп или просто идеалист? Но что же это за невезуха такая по жизни? И мне все более и более становится страшен и непредсказуем каждый новый оборот судьбы, каждая новая история отношений с человеком.
Город встретил нас холодно, ветренно. Штормовой, шквалистый ветер как бы стремился выдуть из своего чрева неугодных ему вражеских туристов, не способных договориться с собой о второстепенном, но при этом пытающихся попасть к главному его достоянию - новому району, гордости современной архитектуры, ну и конечное же к башне самого Калатравы. Город как бы подыгрывал настроению нашего разногласия и не уступал нам, не раскрывая своих тайн. В конце концов остановившись рядом с каким то искусственным холмом я вскарабкался на верх и увидел оттуда злосчастную башню, торчавшую закрученной воткнутой в землю гусеницей тутового шелкопряда и как бы говорящей из своего наинелепейшего положения; -"Вот она я, тут, стою как дура, а вы меня в упор не видите"
Радостный я вернулся в машину, а там слезы, слезы, слезы. Как же так? Вот она, я ее нашел, до нее рукой подать, а нельзя, нельзя посмотреть. Ведь я все делал для нее, что она просила, выполнял ее желания. А теперь , когда нужно мне, то нельзя. Просто видимо процесс разрушения еще толком то и не незародившихся отношений, пошел с геометрической прогрессией. Что же делать? Нет, это не просто чужой человек, это не мой человек, это враг мне. Может быть кому то и друг, но мне.......
Последние метры в боях за башню я ощутил неистовое, жесточайшее сопротивление. Противник не пал и не был сломлен, просто башня вдруг, в самый критический и непредсказуемый в то же время момент, выскочила из облаков и всем своим телом бросилась в глаза, закручиваясь по мере возвышения в высь, сверкая окнами этажей, затмив собой все мои сомнения и метания и как бы сказав своим появлением;-"Ну знаешь. Все! Хватит!Заканчивай свой экспиримент! Бросай этого человека! Посмотри какая я красивая! Бери меня, в свое сердце, ведь ты же архитектор, чем я тебе не пара? И вали из этой дыры, а не хочешь брать не бери, но решайся же уже наконец, черт побери на что нибудь! Зачем тебе эта женщина? Ведь она не понимает как я красива, своей северной красотой, как ветер трет мои бока и шлифует мои фасады. Как я украшаю этот город. Зачем тебе такой человек, который даже не обнял тебя ночью в машине на рассвете? Который любит тепло, но сам при этом не отдает его. Ведь кто его знает? Может быть все и изменилось бы не смотря ни на что? И вообще зачем тебе это все путешествие? Если ты не можешь понять такой простой истины, что север это не суровость погоды и климата, это тепло нежных рук создателей атмосферы взаимопонимания и слияния в единое целое двух, пусть и совершенно разных, но одинаково и спокойно шагающих рядом людей. Холод рук на ветру, это еще не холод сердца. Взаимопонимание, это еще не сопереживание. Любовь, это еще не угождение друг другу и предвидение всех желаний. Жизнь это поиск своего севера на карте мира. Ибо с возрастом он все равно, как ни крути становится ближе, хотя юг и по прежнему греет. Сделай все, что бы я больше тебя здесь не видела до тех пор, пока ты не обретешь свой внутренний, родной и понимающий тебя, греющий изнутри в лютую стужу, "север". Который скрывает под своей толщей маленький зарождающийся ручей, растапливающий себе русло и протекающий под всей ледяной махиной ледника, но при этом никогда и никому не видимый снаружи. Без него, глубоко сидящего внутри все было бы поверхностно и предсказуемо с первого взгляда"............. 
                                                *  *  *
До Стокгольма оставалось еще километров пятьсот, машина шла легко и уверенно. На душе было спокойно и умиротворенно. Меня мучила одна мысль; "Неужели для того что бы понять все это надо было так далеко и долго и нудно куда то ехать?". Но в то же время было отчетливо ясно то, что иногда нужно переболеть тяжелой болезнью, что бы понять тот простой факт, что здоровье это величайший дар свыше, который не купить ни за какие деньги. 
Иногда нужно переболеть пустой и глупой жизнью, что бы почувствовать разницу, контраст восприятия ее периодов, до и после.
Перед Стокгольмом надо было найти ночлег. В Норвегию я не попал, но зато увидел "говорящую" башню и осталось время до парома. Свернув по навигатору в дешевую гостиницу мы оказались у озера зажатого в скалах среди сосен, на берегу которого стояла огромная деревянная гостиница, в которой все было видно через большие окна. И столовые приборы на столах в ресторане и мебель на рецепшене, и открытые шторы в номерах. Но что-то было в ней не то. Сначала мы и не поняли в чем же дело? На парковке не было машин и сквозь асвальт уже кое где пробивалась трава. Мы попытались открыть дверь, но она была закрыта. Я все понял. Гостиница пуста, в ней никого нет и нет достаточно давно. Но в ней все есть, все что надо для жизни, нет только людей. И нам в нее не попасть. А какое красивое место. Видимо так всегда в жизни, все самое красивое и интересное случается именно тогда, когда тебе не с кем этим поделиться, или когда рядом тот человек, обладание знаний которого о происходящем тебя не особенно то и радует.
Молча, словно сговорившись мы сели в машину и уехали, так и не поняв происшедшего. Зачем она возникла на нашем пути? Ведь в ней столько чистых кроватей, наверное есть еда, но нет такой малости, нет жизни, нет людей. Нет не людей, а скорее нет атмосферы взаимопонимания между теми, кто мог бы в ней сегодня остановиться, но не смог. А ведь казалось бы, только руку протяни и она твоя, чистая кровать, ванная, еда.........
                                               *  *  *
Расставание произошло на МКАДе. Таню забрал ее бывший молодой человек, который собственно и "засыпал" ее всевозможными сообщениями через все виды социальных сетей всю обратную дорогу, и как я узнал позже, на другой день купил ей подарок и с нетерпением ждал ее. "Вот, подумал я, тот человек, который собственно и нужен ей. И менно он, а не я. Но видимо ей то он как раз и не нужен совсем. Впрочем и ничего удивительно в этом нет, в чем я каждый раз и все чаще, и чаще убеждаюсь. Чем больше ты любишь, тем меньше любят тебя, или наоборт. Но когда то же должно произойти стопроцентное взаимное «попадание»? Или всю свою удачу я прожил в развалившихся ранее, в прошлой жизни браках. Которых было два и каждый оставил неизгладимый рубец в моей жизни. Следы от которого останутся в моей памяти навсегда, и мне не оправиться от глубоких "шрамов" возможно уже никогда. 
Я проехал 7000 километров для того что бы подобрать свое окончательное и безповоротное решение. Именно подобрать, так как оно лежало у дороги и ждало меня там, в чужой стране, в незнакомом краю и по мере продвижения к нему, расстояние сокращалось по мере пропорционально растущей уверенности в правильности приобретаемых мною выводов.  Другие люди умеют принимать решения гораздо быстрее и дешевле. Но мне кажется, что уверенность их лежит на поверхности, и в ней нет такой глубины и качества,  душевных терзаний и сомнений, придающих только больше вкуса и глубины, полноты ощущений ее приобретения. Мне же всегда тяжело даются все мои выводы, и в этот раз пришлось далеко за ними ездить и привезти их из дальних стран, как аленький цветочек. Такой маленький, но пронзительно алый. Именно маленький так как в его велисине сосредоточены сконцентрированные, ярчайшие знания и все они могут разместиться на одной ладони, только лишь рассправив свои неувядающие лепестки............
                                                *  *  *
Прошло четыре года и вдруг мне пришло сообщение с примерно следующим содержанием: Ты знаешь, я поняла твое отношение к окружающему миру и к людям, ведь я на много младше тебя и только сейчас мне стало ясно как ты был прав во многих вопросах. Мне было бы интересно с тобой пообщаться и поговорить. Ведь прошло столько событий в наших жизнях и нам будет возможно интересно пообщаться. И мне кажется, что я стала во многом пытаться мыслить как ты"
Я был ошарашен этим сообщением и подумал, что возможно отношения возобновятся? У меня так бывало, правда ни к чему в итоге и не приводило, но были новые впечатления. К тому же мое одиночество, честно говоря сильно затянулось. И мне уже казалось, что я способен и дальше существовать один, что я самодостаточен и все, какие либо новые отношения не приведут меня ни к чему хорошему, что их исход заранее известен и что видимо мне так и влачить одинокое существование, разбавляемое время от времени какими то случайными знакомствами и историями ни о чем – до последних дней. Посомневавшись примерно часа два, три, я написал в ответ, что не против встретиться. Так завязался разговор в переписке.
Таня прислала мне свои фотографии сделанные в реальном времени с телефона, она совсем не изменилась, только поменяла цвет волос. На фото она сидела на пассажирском месте какого то джипа, возможно Ренжровера, который двигался куда то в "пробке". И в переписке как бы невзначай промолвилась в контексте обсуждения какой то темы о том, что ее МУЖ тоже так считает..........Вот в чем разгадка, вот в чем причина ее появления в социальных сетях. Она вышла на связь, что бы показать мне, что у нее есть муж и все хорошо. Зачем? Как это по детски. Я вздохнул с облегчением. Одной проблемой меньше. Не надо никуда ехать, не надо ни с кем, ни о чем говорить. Но в то же время и хорошо то, что хоть кто-то приобрел семью.
 
 
 04.08.2016 г.

Понравилось: 3 пользователям
Нравится

Крутя Москву
Воскресенье, 07 Августа 2016 г. 18:42 + в цитатник
Крутя Москву педалями велосипеда.
Я разгоняю километры бытия.
И мне подвластны скорости разбега.
Воды стоячей лужи бередя.

И уж не так и важно кто кого и крутит.
Дорогу я ногами иль она меня.
Дороже то, что новый путь проступит.
На картах жизни, старый заменя.

Глотаю город жадно по дороге.
И первым пью рождающийся день.
Опять живу тем воздухом свободы.
И выдыхаю прожитого тень.

01.31.16.


Понравилось: 2 пользователям
Нравится

Без заголовка
Воскресенье, 07 Августа 2016 г. 13:02 + в цитатник
В закрытости непознанных имен.
И ожидании всеивозможнейшего смысла.
Живу дыханием времен
Вдыхая прожитого мысли.
 
И снасти высушив на берегу.
Заштопав все прошедшего прорехи.
В путину новую иду.
Чтоб тралить жизненные вехи.
 
Перебираю в памяти слова.
Принявшие значение иное.
Я постигаю новые дела.
Приобретая значимость улова.

Понравилось: 3 пользователям
Нравится

проектирование.
Суббота, 06 Августа 2016 г. 18:34 + в цитатник
Никогда более выражено и явно еще не стояла задача навести порядок в проектировании, как она стоит в наши дни. И никогда еще не было большего бардака в связи с выполнением поставленной задачи.

Нравится

Дневник Владимир_Бойко
Суббота, 06 Августа 2016 г. 14:42 + в цитатник
Я Бойко Владимир родился в Москве в семье преподавателей иностранных языков. Окончил архитектурно строительный колледж (МАСТ) в 1987 году. Отслужил в армии, и в 1990 году поступил в Московский архитектурный институт (МАРХИ). С момента его окончания работаю архитектором. Имею двух детей, от двух браков. Сына Георгия и дочь Анастасию. Холост.

Поиск сообщений в Владимир_Бойко
Страницы: 3 2 [1] Календарь

О проекте