Сколько себя помню, летом я жил (отдыхал – не верное слово) в Коктебеле. С четырехлетнего возраста, с 76 года, по три месяца. И бесконечным рефреном все эти (страшно произнести) тридцать лет слышал одно и то же: «Что они сделали с Коктебелем?», «Во что он превращается?», «Если так будет продолжаться, сюда нельзя будет ездить»
Сравнивали с шестидесятыми и пятидесятыми. Вспоминали, когда еще не было «Голубого залива» и турбазы «Приморье». Возмущались шахтерами, наезжающими в Писдом в межсезонье. Сетовали на вычерпанный из залива песок, из-за чего смыло все пляжи (потом их отсыпали щебенкой – тоже повод к ужасу). Женщины напирали на то, что снабжение с каждым годом все хуже, перебои с яйцами, очереди за сметаной… И главное – откуда взялась такая тьма народу. Любое изменение было изменением к худшему. И ведь все правда.
У подобных настроений было две оппозиции – Мария Николаевна Изергина и мой папа. Выслушав стенания квартирантов, Мария Николаевна рассказывала о том, что в 21 году Дом Волошина был единственным на побережье, купаться голым можно было в любом месте и в любое время. Если выходили компанией, то целомудренно расходились мальчики налево, девочки направо. Что на Карадаге не было тропок, что халцедоны и сердолики валялись под ногами, что придумывали названия бухтам… Подавленные величием перемен, жалобщики умолкали.
Мой папа, впервые попавший в Коктебель всего лишь в 55 году, действовал иначе. Он предлагал не сетовать на негативные перемены, а радоваться тому, что еще что-то осталось. Оптимизм на данном этапе. Ведь если мысленным взором заглянуть в будущее, то откроется такое… Далеко не все разделяли его оптимизм. А зря.
Я существовал меж этих полюсов.
К чему все это? Когда после довольно долгого перерыва мы с компанией таких же коктебельцев приехали в Коктебель там отмечался день города. По набережной было не пройти в буквальном смысле слова, как в метро в час-пик. Из каждого кафе орала музыка. Ни одного знакомого лица. Мы кое-как протиснулись на Юнге, поставили палатку, слушали отражающийся от воды бум-бум-бум и чуть не плакали. Даже не обсуждали – все было и так очевидно. Решили наутро куда-нибудь бежать, чтоб не возвращаться на пепелище никогда. Но не уехали. И возвращаемся. И надеюсь, что будем.
Потому что тот или иной негатив стал неотъемлемой чертой Коктебеля. Раньше раздражало, что негде было поесть, теперь, что накормить пытаются везде. Раньше раздражала помойка на Карадаге, теперь, что туда невозможно попасть. Но видимо что-то осталось от той легенды придуманной Волошиным, что заставляет туда ехать. Сам этому все время удивляюсь.

PS Справедливости ради стоит отметить, что и в сравнительно новой истории Коктебеля был свой Золотой век. Это карантин по холере 67-го (кажется) года. В Коктебель никого не впускали, так что народу было очень мало. Из Коктебеля никого не выпускали, так что люди законно отдыхали лишний месяц. Для спасения от холеры везде продавали дармовое вино. И люди спасались. А если очень надо было уехать, милиция за пятерку могла это организовать. Осколок рая жил не долго, но помнят многие его.