Парадоксально, но в мемуарной литературе о Гоголе гораздо больше упоминаний о том, что он что-то рисовал, чем сохранившихся рисунков Гоголя. Их совсем немного, и те — лишь несмелые зарисовки.

Украинская хата
Николай Васильевич Гоголь
1830

Любимой темой набросков Гоголя была архитектура.

Не без разочарования отмечают знатоки неуверенность линий, «дрожание рук», «отсутствие какой-либо личной системы или стиля автора» и исполнение «ниже всякого художества».

В узком смысле слова художником, как бы нам ни хотелось обнаружить обратное, Гоголь не был.

Интереснее другое. Не будучи художником по профессии, Гоголь ведёт себя как художник, выстраивает свой публичный образ, то, что в ХХ веке назовут имиджем, — как художника. Он путешествует по Италии, он интересуется древностями, он сибаритствует, наконец, он экзотически одевается.

Гоголь сам по себе — живописен и колоритен. «У него была серая шляпа, светло-голубой жилет и малиновые панталоны, точно малина со сливками», — вспоминала Смирнова.

«Гоголь явно щеголеватее заросших бородачей-живописцев», — замечает о фотопортрете Гоголя среди русских художников Леонид Парфёнов в фильме «Птица Гоголь». Совершенно разные малознакомые люди зовут Гоголя то «тальянцем» (итальянцем), то «гишпанцем» (испанцем), дивясь его наружности и повадкам.

Все три известных портрета Гоголя, исполненные Федором Моллером, — это не столько портрет русского писателя, сколько стилизация (причем не исключено — намеренная и сделанная под влиянием Гоголя) автопортретов великого фламандца Ван Дейка!

Портрет Николая Гоголя
Федор Антонович Моллер
1840-е

В начале 1848 года на австрийском пароходе «Истамбул» русский священник Петр Соловьев плыл к берегам Сирии. Конечной целью его путешествия являлся Иерусалим. Дорога была долгой и располагала к наблюдениям.

Среди всех направлявшихся к святым местам внимание Соловьева привлёк «маленький человечек с длинным носом, черными жиденькими усами, с длинными волосами, причесанными a-la художник, сутуловатый и постоянно смотревший вниз.

Белая поярковая с широкими полями шляпа на голове и итальянский плащ на плечах, известный в то время у нас под названием „манто“, составляли костюм путника. Всё говорило, что это какой-нибудь путешествующий художник…»

Сказать, что Гоголь странен — неверно. Он нервен, маниакально скрытен и параноидально подозрителен (психиатры полтора века дискутируют возможный диагноз, сгубивший Гоголя, — был ли это маниакально-депрессивный психоз или параноидальное расстройство).

Пересекая границу, Гоголь никогда не показывал своего паспорта и всегда врал о том, куда направляется. Отсылал письма, указывая в них совсем не то место, где находился в текущий момент. Путал карты и заметал следы, хотя никто и не думал за ним гнаться или его преследовать.

Гоголю легче было прикинуться кем-то другим, чем открыться окружающим в своей подлинной сути. До сих пор ломаются копья о том, кем же был этот необычнейший человек на самом деле: аскетом или сибаритом, праведником или кощунником, поэтом (в том же смысле, в каком «Мертвые души» — поэма") или презревшим любое художество пророком?

Странствующий художник становится для Гоголя этакой ролевой моделью, маской, за которой ему удобно скрывать себя — настоящего.

Да и какая, в сущности, разница, что он не писал картин и почти не оставил рисунков, если и за те немногие, что дошли до нас, любой коллекционер с удовольствием отдал бы не одну сотню «мертвых душ»?