Много чего понапридумано про смерть.
Ай, рад, чистилище, царство Аида,
реинкарнация, карма, нирвана —
впору составлять справочник.

А кто не верит в россказни про непонятных богов,
тот обычно утешается тем, что после смерти
станет ласковым ветром, первым снегом,
солнечным лучом, горным закатом,
морем, частицей мироздания.

Наверное, это самый здравый точка зрения,
потому что мы бы так не радовались небу и звёздам,
если бы в них не было столько чего-то родного, неотделимого.

* * *

Но следует признать, что все эти ветерки-снежинки-песчинки-лучики —
суть невыразимо пошлый, затасканный, растиражированный образ.

Чего стоит хотя бы обычай развеивать прах над каким-то местом.

На протяжении жизни клетки человеческого организма обновляются,
причём обновляются много-много раз. Это всего лишь белковая материя.

Причём обновляются-то не только клетки тела — обновляется и личность.
В визгливой, скандальной тётке в салоне трамвая
едва ли что-то есть от девчоночки в косичках,
которая радовалась пятёркам и вздыхала
по Петьке из параллельного класса.

Воспоминания? — Развеиваются.

Остаются лишь ключевые, знаковые, определяющие.
Как если переносить файлы со старого компа на новый —
отбираешь лишь те, которые нужны;

вместе с ними, правда,переносится иногда какая-то ерунда —
но это только подтверждает принцип хаотичности
копирования информации с одного носителя на другой.

Если душа бессмертна, то отчего она так изменчива, податлива, непостоянна?

Ритуально развеивать прах, устраивать мини-капища в виде могил,
бальзамировать трупик, таксидермировать его — это такая же глупость,
как хоронить зажигалку Ronson, когда в ней закончился бензин и кремень.

* * *

А что касается бессмертия в природе — в ветре, в реках, в облаках, в радуге —
то это прекрасно, спору нет. Правда, я бы избрал немного другое бессмертие —
я хотел бы продолжать жить в подрагивании кадров старых кинохроник,
в причудливой форме рюмок для мартини; в свете фар автомобилей,
в штукатурке покосившихся особнячков, в обводах старых фордов,
в горестных глазах суицидальных подростков, в шелесте листвы
Тверского бульвара на рассвете, в крепких загорелых затрещинах.

В детстве шум листвы казался каким-то особенно тревожным.
"Это летят души грешников" — трепетно думал недоросший я,
тогда ещё не испорченный христианским пораженчеством.

* * *

А из всех известных способов переработки зажигалок Ронсон трупов
мне особо нравится один, изобретенный недавно, кажется, в Швеции.
Тело умершего замораживается чуть ли не до абсолютного нуля —
ледяная ткань становится хрупка, как хрусталь; а затем
труп дробится в мелкий хрустящий морозный порошок.

Этот порошок смешивается с удобрениями, которыми подкармливают
деревья на бульварах или огурцы в огороде, на усмотрение умершего.

Огурцы можно потом засолить и съесть.
А на деревья можно любоваться и прогуливать собаку.
Иногда замирать на посыпанной гравием дорожке, и слушать шум листвы.