Когда ночь безлунна, а за бортом плывут куски льда, судно ложится в дрейф, и ждёт рассвета. Капитан идёт спать. Только радист не спит. В кубрике матросы. В каютах пассажиры. Вахтенный матрос напряжённо смотрит в тьму. Много бы я дал за неподвижную ночь посреди Атлантики, под ледяными звёздами, с ледяной водой, и льдинами на волнах — чтобы впитать хрустальное мигание на небе, неспешный плеск воды — так и простоял бы у борта часа два, пока не промёрз бы до костей.

А потом — в каюту, на крахмальное бельё, с рюмочкой глинтвейна, в медовый свет керосиновой лампы, уютно нежиться, потягиваться, наслаждаться своим телом, подрагивать от удовольствия. Погаснет керосин, и в латунный обод иллюминатора станет смотреть звездатое океанское небо.

Прищур усталых век дежурного матроса. Плеск водной ряби в клёпаные борта. Равнодушный и застывший хоровод далёких солнц на фоне бездны. Беспокойный сон на смятых крахмальных простынях. На рассвете сонный кочегар растопит бойлер, как дачную печку, и завертятся винты, задышит горячим дымом труба.

Проснуться уже в пути.