Pardonnez-moi, опять стал ругаться матом, что излишне. Сейчас на ЖЖ увидел забавную запись — что кому не разрешалось делать в детстве. Хотел написать, что не разрешалось мне, но так ничего и не вспомнил. Получается, мне разрешалось всё? Господа, это же так удивительно!

Одно я помню точно — если я косячил, то меня заставляли исправлять. Отстирывать акварельные краски с пижамы, ... хм. Больше ничего не припомню. Ремнём пороли, веником били, если очень сильный косяк (украсть у отца наручные часы, к примеру), но запрещать — ничего не запрещали.

Наверное, я уже тогда любил втыкать на небо, пшеницу, кузнечиков, васильки. Или просто взрослым было поебать, потому что вечно были заняты какми-то своими разборками, от которых сейчас осталась только шелуха пожелтевших судебных бумаг, да и та сгнила, когда я расчищал бабушкину квартиру после её смерти — снёс всё на помойку, все эти 12 лет сутяжничества, отпечатанные на пишущих машинках, с расплывшимися от копирки литерами, со смазанными почтовыми штемпелями.

Моя семья. Гы-гы-гы. Сразу вспоминаю все эти килограммы документов, повесток, судебных решений, кассационных жалоб, адвокатских черновиков, заявлений, жалоб, квитанций от заказных писем. Грустно ржу от всех этих соков-пельменей под тем же названием — таких же дерьмовых, равнодушных, разбавленных, приправленных лимонной кислотой. Игривый такой шрифт — "Моя Семья". Говно.

"Холодный дом" Диккенса в прошлом году читал запоем.

Они почти все умерли, в реале, а не у Диккенса, хотя у Диккенса тоже кое-кто умер, и так ничего и не добились — нет никакого решения суда, как и в романе — но до сих пор шипят, как шкварки на сковородке, спустя все эти ёбаные десятилетия. Хорошо хоть, меня больше не тянут каждый к себе, как плюшевого медведа. Да и давно уже поздняк метаться. Гы, гы. Хм.

Зато мне никто никогда ничего не запрещал. И то хорошо.

Хотя вру! Когда работал с отцом на стройке, он запрещал мне курить, когда другие рядом едят! Во-о-от! Вспомнил!

В обеденный перерыв кипятильником разогревалась банка с водой, туда кидались сосиски, и все четверо мужиков садились за фанерный лист, положенный на кирпичи, и ели сосиски с хлебом, а мне сосиска показалась слишком горячей, и я её положил и закурил, чтобы подождать, пока остынет. Отец как рявкнул на меня, что у меня сигарета моментально куда-то делась, да посмотрел ещё на меня, как Пётр на шведов. Я с тех пор всегда спрашиваю, можно ли курить, если кто-то рядом кушает.