Когда мне было лет 13, вышел из автобуса на углу Волгоградки и Люблинской, и пошёл к метро. Рядом, у тротуара, был припаркован армейский грузовик с тентом. То есть, на треть метра в высоту — железные борта, а остальное — брезентовая палатка над кузовом.

Когда проходил мимо этого грузовика, услышал стоны изнутри, из кузова. Сам грузовик длиной метров десять, плюс метра по два до и после — итого метров пятнадцать слышимости. Стоны мальчишеского голоса. Стоны парня, которого — с которым делают то самое. Я к тому времени был немного знаком с вопросом, в разных ракурсах, и ошибиться было трудно.

Если ехать по Волгоградке в сторону области, и сворачивать направо на Люблинскую, то там стоянка, в общем-то, запрещена. Только иногда — а в советское время это было крайне редко — подходили автобусы 207 и 231 и выпускали пассажиров. То есть, типичный пример безлюдного места в десяти метрах от восьмиполосного шоссе, в 10 минутах от Садового кольца.

Суть не в том.

Суть в том, что именно в момент моего одинокого прохождения мимо этого армейского секс-грузовика (гы, шестиклассник с ранцем и сумкой со сменной обувью), какой-то солдат пытался закрепить задний борт грузовика — где такие гигантские шпингалеты на задней бортовой боковине — а шпингалеты всё никак не застёгивались, и он видел, что я иду, и смотрю на грузовик, а всё это время изнутри слышатся стоны боли насилуемого солдата, а он всё пытается справиться с этим чёртовым шпингалетом, а шпингалет — ну никак.

Какое же у него было лицо, у этого солдата. Который боролся с кузовными шпингалетами. Окаменевшее. В болото хичкоковские триллеры — вот где было по-настоящему окаменевшее лицо, со сто тысяч раз клишированными "крупными каплями пота, скатывающимися по его забронзовевшему на солнце лбу". Я шёл по тротуару, и всё не мог оторваться от столь невиданного, столь необычного лица — глаза сами всё поворачивались налево и назад, до того это было невиданно. И от моего внимания его лицо ещё больше каменело, а шпингалет всё не защёлкивался и не защёлкивался, и всё это время из кузова слышались сдавленные стоны того, кого, а я только ещё больше смотрел. Тот, кто — молчал. Уместно ли будет употребить метафору "как партизан" к мастеру закрывать шпингалеты — боюсь, что нет, хотя следует признать — он был великолепен в самообладании. Ни бровь не дрогнула. Только загорелые скулы, пот ручьём, и яростные руки — когда же этот борт закроется?

В итоге борт закрылся, а я отправился в школу, и стоны постепенно выплыли из поля восприятия, тут же замещённые английскими глаголами, химическими формулами и тупыми партийными стихами Маяковского.

* * *

Это же всё равно был лишь жалкий эпизод. Ещё задолго до этого я ни за что не позволил бы какой-нибудь тупой суке в погонах распоряжаться моей жизнью целых два года. Дырка вам от бублика, а не Шарапов. Даже если бы секс был фантастическим, никакое чмо в погонах не будет мне приказывать, если я на это предварительно — сам — после определённого срока на раздумья — не соглашусь.