Посвящается С.

В удобном кресле, с бокалом чего-то подозрительно пенящегося в руке, ты будешь рассказывать мне, как именно и за что именно ты меня ненавидишь. Ты вложишь в свои слова всю свою неприязнь, брезгливость и отвращение, тщательно и литературно формулируя свои убийственные аргументы. Ты будешь с наслаждением излагать свои теории насчёт меня, небрежно цитируя Юнга и Фрейда, а я буду сидеть на ковре, обхватив колени, и смотреть как огонь камина отражается и играет бликами по твоим лакированным английским туфлям. Ты будешь втирать перец в мои раны, которые ты знаешь наперечёт; они давно уже начали заживать, но ты не можешь допустить исцеления ближнего своего; твоя изящная трость создана не просто как модный и бесполезный аксессуар, но для того, чтобы лупить рабов по потным спинам, и она слишком давно не кормлена свежей кровью и ошмётками презренной плоти.

Я давно уже тебя не люблю, и не понимаю, что я делаю в твоём доме — игрушка? Прислужник? Домработник? Наложник? Привычный комнатный зверь? Твои руки уже не так нежны и чутки, как раньше; в глазах — садистская сталь и незаживающая тревога; твоя улыбка исполнена скепсиса и желчи даже во сне, когда ты вспоминаешь своё счастливое детство; ты избиваешь самоё себя себя изнутри и мучаешь всё и вся, что снаружи. Вспомни, что ты сделал со своей кошкой, которую ты так любил; по-твоему, привязать несчастную тварь к бамперу своего автомобиля и поехать кататься по кольцевой дороге, это смешно? А ведь она любила тебя, и доверчиво, спокойно смотрела на твои пальцы, пока ты завязывал узел бельевой верёвки на её красивом и очень дорогом ошейничке. Она испугалась, лишь когда взревел двигатель, и только чёрным богам ада известно, как быстро и на каком километре трассы она наконец сдохла.

Я уже не говорю о том, что ты делаешь со мной — но я-то человек, меня сам этот статус обязывает мучиться и получать от этого ни с чем не сравнимое удовольствие, изысканное, как лучшие из италийских поэтов и невыносимое, как визг беременной сучки. Ты ведь не насильно удерживаешь меня здесь — и прекрасно знаешь, что я никуда не уйду от тебя, столь сильно любимого и ненавидимого — и мы оба молчаливо наблюдаем процесс твоего телесного увядания и морального разложения; да и моего откровенного упадка — с той только разницей, что я уже почти дошёл до стадии трупного окоченения. Ты смотришь в меня, как в зеркало своего недалёкого будущего, и садируешь во мне — себя; я же счастлив быть скромным посредником в этом неслышном диалоге твоих многочисленных эго.

Ты никогда не задаёшься вопросом "что такое любовь?", и не терзаешься подростковыми сомненьями на этот предмет; ещё в университете ты довел до самоубийства одного из преподавателей своим эмоциональным шантажом. Он искренне любил тебя убогой и умилительной любовью, типичной для старых пидорасов; ты же подыграл его наивности и тщательно, с удовольствием растоптал этого безобидного, в общем-то, человека — интересно, о чём он думал, плавая дряблой лысой рыбой в окровавленном джакузи? О Мильтоне? О своём детстве? О твоём презрительном смехе на его похоронах? В последнем он был прав — ты ржал, как обкуренная лошадь, глядя на его недорогой гроб; твой-то гроб, без сомненья, будет куда роскошней. И — да, я знаю, что тот факт, что никто не устроит из твоих похорон безобразный балаган, заставляет тебя содрогаться от омерзения к стандартной пошлости подобных мероприятий — ты наверняка подумываешь о том, как бы нанять толпу комедиантов, чтобы, когда придёт твоё время, выставить толпу твоих безутешных родственников и друзей законченными идиотами.

Что и подводит нас к главному вопросу — что же ты собираешься сделать со мной? Каков твой, без сомнения, дьявольский план? Или даже несколько; я же знаю, что у тебя в голове наверняка уже есть с полдюжины вариантов, и ты просто пока не знаешь, какой выбрать — ведь я для тебя, это блюдо поизысканнее дешёвых хаслеров и доступных стриптизёров. Одна только мысль о твоей изобретательности заставляет меня трепетать от сладостного предвкушения — что бы это ни было, это наверняка будет в газетах и в вечерних новостях; а я, как все тщеславные и недалёкие люди, обожаю публичность смерти.

Ты налепил на мою бессмысленную, в общем-то, жизнь, главный и непременный атрибут современности — ценник; для меня это самый почётный орден и самая желанная регалия, добытая бесконечными душными ночами разнузданного секса, искренней дружбы, и ядовитейшей любви; ты встряхнул моё унылое существование в миксере, и нашпиговал мне мозг протухшими трюфелями своих идей и концептов; я искренне рад, что когда-нибудь именно ты обратишь её в прекраснейший из поэтических образов — смерть; ведь никому другому я бы никогда не доверил этой деликатной миссии.

Мне доставляет ни с чем несравнимое удовольствие осознавать, что я — лишь одна из твоих многочисленных жертв, навеки замурованных в мутном горном хрустале твоей жизни — тебе я добровольно отдаю самое дорогое, свою индивидуальность, данную Богом. Кто-то трясётся над нею, лелеет её — глупцы и недомерки, они не понимают, что в доме нельзя держать слишком дорогие вещи, их нужно безжалостно ломать, трепать, или дарить. Бери, она теперь твоя — впрочем, зачем повторять то, что ты и без того прекрасно знаешь; мне нестерпимо больно от того, что ты никогда не сделаешь ответного подарка — ты слишком любишь себя, и ненавидишь остальных — но я ведь знаю, что ты это делаешь нарочно, чтобы скормить мне очередную порцию страданий, на которые ты столь щедр.

Спасибо тебе.


В колонках играет - Roxette - Real Sugar