Отсыревшей штукатуркой покинутых квартир, хлопьями скукоженных обоев, рассохшимся паркетом. Потрескавшимся асфальтом переулков, снятыми трамвайными рельсами. Умолкнувшим радио, рваными негашёными марками буржуазной Эстонии и капиталистической Гватемалы. Покоробленным паспортом, выцветшими газетами. Просроченными билетами, мятыми червонцами, табачной крошкой в карманах пальто. Давно прошедшими закатами, изменившимися, повзрослевшими лицами, лопнувшими плёнками старомодных магнитофонных кассет. Разрозненными финскими ножами из коллекции мёртвого деда, сгоревшим помещичьим домом, потрёпанным автобусом на полночном бульваре. Рябью августовской воды, брызгом осколков убитой об асфальт бутылки. Содранными коленками, первыми джинсами, апрельским ноздреватым снегом. Сводчатыми древними коридорами, легкомысленным шампанским братством, яростью огней Садового кольца.

Хромая судьба, ну так что ж. Ковыляет, сердешная, стучит деревяшкой. Ковыляет, хрипит, но пока живая. В вещах нет смысла. Прелесть любой старинной штучки можно представить. Для того нет нужды её таскать с собой. Всё равно все вещи гибнут, или, иначе, становятся впоследствии предметом торга и аукциона. Как там кричал скупой рыцарь? "Ключи мои, ключи!" Гыгык.

Вот и настроение улучшилось.

Хотя всё равно — пыльными книжками, неработающими кнопками, умершими кошками, расползшимися зимними ботинками, похмельными вагонами метро, морозными непришедшими трамваями, утопленными мобильными телефонами, тупоухими милицейскими шапками, левыми отмазками, неуплаченными штрафами и налогами.

* * *

Гарик Сукачёв и Неприкасаемые — Проруха-судьба.