Суровые парни в тренировочных штанах с лампасами
распахнули филёнчатые двери и засмущались от домашнего запаха;
пахло оладьями и домашним мёдом — "Передислокация в целях
вашей безопасности" — пробурчал старший, парень в бейсболке и с Узи,
— Выходите. Вас проводят в безопасное место.

Людмила Александровна Шкребнёва нехорошо вздрогнула
и вопросительно посмотрела на мужа. Владимир Владимирович Путин
попробовал схмурить брови и проникновенно просверлить взглядом;
но предводитель лишь вскинул брови в комической, эльдар-рязановской,
почти что несерьезной насмешке — "На выход, пожалуйста".

Людмила заохала и бросилась собирать самое ценное в пакет
из "Седьмого континента". Владимир Владимирович посмотрел
на тумбочную фигуру супруги, рявкнул: "Балда! Ведь Седьмой Континент
принадлежит чеченцам, они на эти деньги моих контрактников взрывают!" —
но замолчал, чтобы сохранить лицо и чувство собственного достоинства.
Людмила бешено металась, бросая в пакеты все что ни попадя.

Катя и Маша сначала заметались, спрашивая друг у друга —
"А тот чат ты записала? Где про испанский бархат?" —
"Да ну тебя! Вот у меня такой мачо был, весь живот в квадратиках...
Педро, точно. Записывай скорее, ты мне сестра или кто?" —
потом тоже немного испугались, прижались друг к другу,
"Катенька... Что же с нами будет?" — "Машутка, не трусь, нас всего лишь
переводят в более безопасное место. Ну ты трусиха" —
"Сама ты трусиха, хи-хихи!"

— Сборы окончены! — рявкнул диспропорциональный парень с УЗИ;
— Извольте следовать за мной.

Грузный парень в спортивном костюме провёл семейство Путиных
через анфиладу парадных комнат, свернули на чёрную лестницу;
спустились в подвал; гнусный мокрый коридор; сводчатая комната.

— Именем Российской Федерации Владимир Владимироч Путин,
Людмила Александровна Путина, Екатерина Владимировна Путина
и Мария Владимировна Путина приговариваются к высшей мере наказания,
расстрелу. Последнего слова не даётся, приговор привести в исполнение.

Из-за спины парня в спортивном костюме выступили другие парни,
в таких же спортивных костюмах и с Калашниковыми наперевес,
застрочили слева-направо-снова-налево; пули впились в тщедушное
тельце Владимира Владимировича; он инстинктивно дёрнулся,
чтобы защитить дочерей — они поначалу взвизгнули — сейчас хрипели
и оползали на каменный пол — Людмила давно уже валялась у ног умирающих дочерей,
как большая ватная подушка — в глазах Владимира Владимировича мелькнул
последний отблеск мысли — "Как же так? Я же я для этой страны..." —
далее последовала скорая череда раскрашенных ворованными
имперскими орлами воспоминаний — Владимир Владимирович дёрнулся и затих.

За его спиной кровь хлестала из простреленных тел его дочерей.
Из его жены кровь не хлестала. Может, все пули попали в голову,
или просто застряли в вязком жире — Людмила Александровна
валялась в зловонной луже; из-под её однобортного пиджака
текла густая, взрослая кровь — один из палачей хмыкнул
и всадил ей в голову контрольный.

России снова нужно было определить себя, прописать расписание автобусов
и развешать мародёров на фонарных столбах.

Кого поймали — бить, бить, на кол, потом снова бить.
Плевать, что у него из жопы печень вываливается —
бить, бить, насиловать, снова бить, ногами, чем попадётся.

* * *

В отличие от... хм... элитарного ЖЖ предлагаю
заменить тамошнюю расхожую фразу "АФТАР ЖЖОТ" —
на "автор греет". Зачем жечь, когда можно просто обнять.

Пруд оказался покрыт коркой грязного бугорчатого льда.
Ну и мерзость. На противоположном берегу хрипло орала магнитола:
"Pretty woman, come back to me", etc. — одноклеточным было плевать на качество —
им не терпелось прокричать миру в уши о том, что они есть, и им хорошо.

Побродил по парку. Размягчённая, пружинистая земля;
шелест бурых прошлогодних листьев.

Привычные дорожки превратились в месиво
под колёсами тяжёлых грузовиков.

Новые фонари — слепят; их много; они повсюду;
и ты отбрасываешь сразу шесть теней,
во все стороны, звёздочкой.

Только ветер был хорош.

* * *

Roy Orbison — Pretty Woman.

Разгрёб почту. И тишина-а ... Только
мёртвых с косами не хватает для полноты картины.

Не поеду сегодня в киберкафе.
Покукую здесь на диал-апе, и пойду гулять.
Смотреть на алмазные огни и сидеть на берегу.
Берегу чего? Не знаю. По карте можно посмотреть,
где здесь ближайший водоём, обязательно с парком.

От холодного ветра из раскрытого окна уже заледенели пальцы ног
и свернулись креветками, пытаясь зарыться в складки покрывала.
Ничего — надену лохматый свитер, подниму воротник куртки
и втяну руки в рукава. А раньше, сидя на берегу, я иногда
в задумчивости начинал покусывать угол воротника куртки,
а поймав себя на этом, хмыкал, потому что со стороны,
наверное, это выглядело достаточно нелепо.

У меня срочно отбирают книжку Набокова.
Как раз на середине "Дальних берегов".
Хорошо, успел "Машеньку" прочитать,
и "Приглашение на казнь" ...

Но это — всё равно что у голодающего в Поволжье
отобрать, изо рта вырвать кусок хлеба. Ужас.

В. Набоков.
"Дальние берега".

Накануне в кафе у фиумской пристани, когда нам уже принесли заказанное, мой отец заметил за ближним столиком двух японских офицеров — и мы тотчас ушли; однако я успел схватить целую бомбочку лимонного мороженого, которую так и унёс в набухающем нёбной болью рту. Время, значит, 1904 год, мне пять лет. Лондонский журнал, который выписывает мисс Норкот, со смаком воспроизводит рисунки японских корреспондентов, изображающих, как будут тонуть совсем на вид детские — из-за стиля японской живописи — паровозы русских, если они вздумают провести рельсы по байкальскому льду.

У меня, впрочем, есть в памяти и более ранняя связь с этой войной. Как-то в начале того же года в нашем петербургском особняке меня повели из детской вниз, в отцовский кабинет, показаться генералу Куропаткину, с которым отец был в коротких отношениях. Желая позабавить меня, коренастый гость высыпал рядом с собой на оттоманку десяток спичек и сложил их в горизонтальную черту, приговаривая: "Вот это — море — в тихую — погоду". Затем он быстро сдвинул углом каждую чету спичек, так чтобы горизонт превратился в ломаную линию, и сказал: "А вот это — море в бурю". Тут он смешал спички и собрался было показать другой — может быть лучший — фокус, но нам помешали. Слуга ввёл его адъютанта, который что-то ему доложил. Суетливо крякнув, Куропаткин, в полтора, как говорится, приёма, встал с оттоманки, причём разбросанные на ней спички подскочили ему вслед. В этот день он был назначен Верховным Главнокомандующим Дальневосточной Армии.

Через пятнадцать лет маленький магический случай со спичками имел свой особый эпилог. Во время бегства отца из захваченного большевиками Петербурга на юг, где-то, снежной ночью, при переходе какого-то моста, его остановил седобородый мужик в овчинном тулупе. Старик попросил огонька, которого у отца не оказалось. Вдруг они узнали друг друга. Дело не в том, удалось ли или нет опростившемуся Куропаткину избежать советского конца (энциклопедия молчит, будто набрав крови в рот). Что любопытно тут для меня, это логическое развитие темы спичек. Те давнишние, волшебные, которые он мне показывал, давно затерялись; пропала и его армия; провалилось всё; провалилось, как проваливались сквозь слюду ледка мои заводные паровозы, когда, помнится, я пробовал пускать их через замёрзшие лужи в саду висбаденского отеля зимой 1904-1905 года.

Гектор шёл по пустынному Олимпийскому проспекту, нервно разминая пальцами фильтр от выкуренной сигареты. Плевать, что весной каждый хоть в чём-то, да меняется — плевать на весну, провались Москва, сложись домиком проcпект — надо что-то с собою делать; надо меняться, — а легко сказать — сами-то пробовали?

— Если ты будешь сам себе огрызаться, мы с тобой никуда не доедем, — сказал Гектор вслух и неожиданно икнул. Вздрогнул, осмотрелся. Широкий серый тротуар был пуст, в янтарно-мертвенном свете фонарей поблескивала свежая дорожная разметка, вдалеке щерился фарами перекрёсток Садового кольца — стальные коробки урчали, ожидая зелёного света; почему-то ему чётко представились потоки тестостерона в артериях водителей, как в английском документальном фильме — мутные белесые струйки — кадр наезжает — струйки распадаются на безобидные с виду молекулы — и из-за этих вот молекул — у водителей небритые скулы, жилистые бицепсы, и острое желание доказать всем, что ты — круче всех — подрезать, обогнать, зачморить, оставить позади.

— А вот ты самое себя хочешь оставить позади, только не знаешь, как, —
уже осознанно произнёс Гектор, и щелчком отправил
смятый комочек фильтра в придорожные кусты, —
— Пожалуй, надо выпить. Интересно, чего?

Манeвр удался. Мозг послушно бросился разрешать насущную задачу, как собака, которой скомандовали "апорт", чтобы она не мучала кошку; в уме защёлкало табло с названиями напитков — расписание пригородных поездов на Ярославском вокзале — вертящиеся таблички хлоп-хлоп-хлоп, проворачиваются — Фрязино-Фрязево-Александров-Мытищи-Мартини-Виски-Джин-Коньяк-Вино-Водка-Текила — только выбирай, куда отъехать — а отъехать именно сейчас хотелось далеко и быстро... Джин! — выкрикнул воображаемый брокер — Можжевельник и вересковые пустоши!

Гектор покосился на медленно проехавшую бело-синюю шестёрку, улыбнулся лунообразной, по-китайски жёлтой в ночном свете морде мента на пассажирском сиденье, прибавил шагу. На Цветном бульваре должен быть магазин. На Петровском — сносят всё подряд. Наверняка найдется, где прислониться спиной к чужим потёртым обоям и смотреть на отблески фар на лепном потолке. А потом можно будет свернуться калачиком, или как получится. Сейчас ведь тепло, весна. А пальто потом можно отчистить. Если оно понадобится.

Недостаток негатива последние две недели ощущается очень странно —
как непривычная тишина — как если бы тупой быковатый сосед перестал
долбить стену перфоратором и сейчас всего лишь забивает гвозди,
время от времени роняя молоток на гулкий бетонный пол.

Косишься, прислушиваешься, не веришь: как это так?
— Неспроста, небось. Какую-нибудь особенную гадость готовит.

И поди поспорь с внутренним голосом.

Всё, решено.
В понедельник —
принесу в офис подушку.

Так жить нельзя,
лучше застрелиться.

Как хорошо вместо обеда прогуляться по влажной мостовой,
разглядывая окна и фронтоны и дурацкие вывески учреждений,
лениво покуривая, вспоминать подростковые увлечения и страхи,
пытаться наиграть в уме давно отвергнутые песни Kiss и Queensryche,
потом вернуться в кабинет, налить горячий чай и смотреть, как за окном
летает и тревожно карчет вороньё, и в мокрых оцинкованных листах железа
тускло отражается небо цвета хрупкой выцветшей пластмассы.

Ровно 93 года назад под звёздным небом ледяной Атлантики
нёсся навстречу гибели громаднейший пароход своего времени.
Ровно 93 года назад ему оставалось плыть всего несколько часов.

А по ТВ Марк Розовский бьётся у барьера с Митрофановым.
Митрофанов жаждет поставить памятник Джугашвили на Поклонной горе,
а зрители голосуют — 11 000 против 9 000 — значит, почти половина страны
не против того, чтобы полюбоваться тараканьими усищами
кремлевского горца — в бронзе или мраморе.

. . . _ _ _ . . .

Завёл асю. Тут же в неё стукнулся Центр Английского.
Я поставил телефон на громкую связь и автодозвон,
и продолжил заниматься своими делами, слушая.

Вкрадчивый, хорошо поставленный голос раз семь ответил:
— Алло. Алло-о! Вас не слышно, перезвоните, пожалуйста.

А на восьмой раз этот нежный женский голос разразился
таким яростным, свирепым потоком отборнейшего мата,
что портовые грузчики — и те попадали бы в обморок.

Какая занятная трансформация.

Сегодня в Домодедово провожаем очередного перца.
Стоим, топчемся, кого-то ждём. Говорить не о чем.
Я отпрашиваюсь наружу — покурить. И тут...

Один из атташе, жизнерадостный добрый дядька лет 50,
вдруг просыпается — Смоук? Ю сэд смоук? О-о-о!
Далее — примерный перевод последющей речи.

— А я курил раньше. Но я бросил! После одного случая!
Я вернулся с работы домой, и увидел, что у меня нет сигарет!
Я сразу побежал в город за сигаретами! И тут начался дождь и гроза!
У нас есть сезон дождей, и с дождями есть грозы, очень грозные!
(энергичные жесты руками сверху вниз — иллюстрация к дождям)
Но я всё равно побежал, потому что очень сильно хотел курить!
Добежал и купил сигарет! Потом побежал обратно! Там было дерево!
Когда я пробегал мимо, в него ударила молния! И напополам — бдыщ!
(руки разводятся над головой, чтобы показать, как треснуло дерево)
А я смотрю на сигареты в моей руке — а они мокрые! (показывает руку,
как будто сжимая в ней промокшую пачку Мальборо) И с тех пор я не курю!
Потому что это всё было из-за сигарет! Молния могла ударить в меня!
А сигареты всё равно погибли! Это было мне наказание за то, что я курил!
Знак от Бога! Это всё из-за них, этих сигарет! И с тех пор я не курю, никогда!

— Да ну ладно! — засомневался я — чего особенного в грозе?

— Как чего особенного? В сезон дождей у нас много людей гибнет от молний.
И коровы гибнут, и прочий скот. Иногда в дома молния бьёт, в учреждения.
У нас это большая проблема! И с тех пор я ни разу не курил, никогда!

Я так и не уловил связи между грозой, гибелью скота, и сигаретами.

Вчера с Калибаном прошлись по Замоскворечью.
ГУВХ то и дело замирал перед очередным котлованом,
мучительно пытаясь вспомнить, что за дом стоял здесь раньше.
Всё чаще и чаще утыкаешься взглядом в очередной провал
на знакомом месте; становится как-то чудно и незнакомо,
и хоть привык давно и смирился — масштабы гибели
старого города не могут не потрясать.

Сегодня вот ждал Мудрую_Нэнси у ст.м. Полянка.
Чтобы убить время, прошёлся по переулкам.
Кварталы. Целые кварталы. Целиком. Нету.
— Не имели исторической ценности.

Интересно, a котлован глубиной 15 метров —
имеет историческую ценность? Будет иметь?
А подземный гараж? А офисный центр?

Пришел документ на украинском, из киевской милиции.
Общая суть понятна, но отдельные выражения так и не понял.
Не поможете перевести на русский? А я уж дальше на английский : ))

UPD: спасибо! Постановление переведено и отдано в производство.

— дильничний инспектор
— видсутнисть далее

Налетел шквал, повыл зловеще и потрепал деревья.
Окно теперь всё мокрое, — как будто бы обчиханное;
но над крышами одноэтажных особнячков снова светло,
и сопли неба быстро сохнут и скукоживаются, — редеют;
так хорошо смотреть на их погибель и хрустеть галетами.

Следует признать, что ГУВХ сейчас искусственно бодрится.
Лучше сказать это сейчас, чем сквозь зубы признать потом.
У меня складывается впечатление, что если игнорировать негатив,
он наглеет и всё более настырно лезет и в дверь, и в окно, и во все щели —
вылезает паучьими лапками из сливного отверстия раковины, топорщится
крысиными усиками из унитазного бачка, и сыплется пыльными комками
из решёток вентиляции, — пока я пишу бодренькие отчёты о протухшей грудинке.

Пока что предстоит:
— прожить 2 недели на 1000 руб.
— через 3 недели освободить жильё.
— подыскать, хм, новое жильё.

Ну, здравствуй, Пёс П.

Впервые выхожу в сеть с ноутбука.
Хоть и диал-ап, зато в кровати,
в пляжной позе, с сигареткой.

Друзья, я вас люблю : )))

Краткая инвентаризация запасов продовольствия
на рабочем месте принесла следующие результаты:
— 1) Юбилейное печенье, в упаковке — 2 шт.
— 2) Батон нарезной недоеденный — 3 шт.
— 3) Грудинка нарезанная, пропавшая — 2 шт.
— 4) Эклер в вакуумном пакетике — 1 шт.
— 5) Неопределённая заплесневелая штука, в пакетике — 1,5 шт.
Как хорошо, что никто из начальства не набрёл на эти "закрома родины".

Насколько забытое чувство —
спокойный шум дождя за окном,
и мокрошлёпие шин по асфальту,
и мелкие капли вразброс на стекле.

Наконец-то вода, тёплая вода.
Ведь ещё каких-то десять дней назад...

До трёх ночи дочитывал Набокова "Приглашение на казнь".
Было трепетно и очень страшно и часто — нестерпимо узнаваемо.
"Если есть корявая копия, то где-то должен быть и образец" — это про наш мир.

А до этого мне снился сон, что у меня вдруг появилось два брата.
Сводных. Старший, лет 13, и младший, лет восьми, в городе Иваново.
И только я их нашёл, как началась война и за горизонтом загремели пушки.

Мы бросились бежать по снегу среди серых уродливых многоэтажек,
но было поздно — по улицам уже резво катились слепые фашистские танки;
старший брат куда-то пропал, и в мозгу свербила мысль — "спасти, спасти".

Заползли в дощатый сарай, похожий на старомодный расшатанный шкаф,
и дрожа, смотрели сквозь щели, и я всё спрашиваю младшего — "ты жив? жив?".

Хочу обратно в 1996.
Сидеть на краю крыши.
Курить и болтать ногами.

Шершавый бетон и битум,
и ржавое железо поручней,
и пока ещё всё по-честному.

*

А ещё сегодня закончилось моё полугодичное знакомство с ТВ.
В освободившуюся комнату вселилась хозяйка, устроила уборку,
запретила ГУВХу курить в комнате (всё равно курил), и забрала телеящик —
как раз на середине триллера, где оборотень покусал одну из двух сестёр,
а вторая сестра вся извелась от переживаний и в итоге решила лечить
сестру пирсингом с серебряными кольцами, а самого оборотня
случайно переехал местный наркодилер на своём фургончике.

Good riddance.

Будем переходить обратно на книги.
Хотя что ТВ, что книги — всё одно наркотик и побег для разума.
Пока мозг обрабатывает информацию — он забывает про проблемы,
и это ему нравится, поэтому он ищет всё новые и новые книжки-фильмы —
а по сути, уютные тёплые норки, куда можно спрятаться, закрыть глаза лапками
и забыться, и при этом не чувствовать себя себя обкурившимся нариком в вонючей канаве.
— Да что вы говорите? Я тут самосовершенствованием занимаюсь, извольте не мешать.

Как всё сложно.

Дочитываю "Свинобург" Бортникова.
Там есть эпизод, когда рассказчик и его друг в детстве
выкопали могилу и сожгли в ней семейные фотоальбомы,
школьные тетради, дневники и даже аквариумных рыбок.

Haпомнило.

Жаркий август 2002 г., Москва задыхается в липкой дымке шатурских пожаров.
В распахнутое окно врывается рёв транспорта; от иного грузовика или автобуса
начинают позвякивать стёкла. Иногда кажется, что они едут прямо по моей голове.

Я сижу на кровати, широко расставив ноги, и методично рву бумагу
на мелкие-мелкие квадратные клочки. Сначала по длине вдоль,
потом каждую полоску поперёк — движение рук чем-то похоже
на отсчитывание банкнотов. Письма, записки, открытки,
справки, тетради, конспекты, буклеты, фотографии,
студенческие и читательские билеты, благодарность Ельцина
за участие в событиях 1991 г. и справка в институт 1993 г.,
школьные грамоты, чьи-то телефоны на билетах в метро.
Всё, что имеет отношение на мне, или где есть мой почерк.
Клочки сыплются в большой супермаркетовский пакет.

Особенно трудно с фотографиями. Скользят в руках; их трудно рвать.
То и дело в мозгу вспыхивают воспоминания — как и где и что было.
Их приходилось рвать поодиночке, чтобы непременно линия разрыва
прошла через лица. Иногда приходилось себя заставлять, и парочку
я всё-таки спас — вложил в дневник и в адресную книгу, которые
предполагалось пока сохранить.

Руки устали и заныли; несколько раз прерываюсь и закуриваю.
Один пакет наполнился до краев — ого! Килограммов пять!
Тщательно перемешиваю ворох обрывков, как пекарь тесто.
Очень странное ощущение — перемешивать изорванную жизнь.
Отчего-то становится немного не по себе, но я нарочно подстёгиваю
ярость и достаю второй пакет, делаю из него подобие гнезда
и с удвоенной энергией принимаюсь рвать и метать.

Потом настала очередь негативов. Достаю ножницы и начинаю методично
их крошить в мелкую колючую лапшу. Негативов много, пальцы устали,
от ножничных колец на пальцах набухают багровые бороздки.

А грузовики и автобусы всё едут и едут; издалека доносятся
крики подростков, которые играют на бульваре в футбол;
день понемногу окрашивается закатным золотцем.
Я несу два пухлых увесистых пакета на помойку;
подумав, не швыряю их в контейнер, а высыпаю,
чтобы перемешались ещё раз. Достаю из кармана
флакон бензина для зажигалок Zippo, выливаю,
щёлкаю беспонтовым жёлтым Крикетом
и спешно скрываюсь во дворах.

Я не понимаю, что вообще вокруг происходит.

Я вот тут сижу, проникновенно чяпаю постинг про московский общепит.
Ко мне сбоку подлетает девушка, щиплет за бочка и говорит "привет".
Я ору на весь киберкафе сиплым недетским голосом,
хлопаю нежными небритыми ресничками,
и, успокоившись, говорю, "хм, привет".

Далее на меня вываливается поток информации про наркотики,
возможную жилплощадь на Новослободской и "мы же встретимся, да?".
— Ты откуда про меня узнала?
— Ты же сам мне только что всё про себя рассказал.
Ну да, экран лиру виден в моём мониторе часов этак с 00-00.

Я засомневался и попросил показать паспорт.
Девушка с бурными неискренними улыбками сообщила,
что паспорта при ней нету, и спешно ускакала.

Что-то как-то не к добру это всё.

Спросил про неё у персонала.
Персонал ответил, что она пару раз покупала время в сети.

Всё это мне категорически не нравится.

Почти во всех Во всех московских кафе, кофейнях и ресторанах
есть какая-то неизбывная уёбищность недоделанность и фальшь.
Претенциозность и нарочитость и почти совсем ненавязчивая креативность,
also known as "индивидуальность" — только эта "индивидуальность" неизменно
аляповата и шероховата и криклива, как макияж проститутки-индивидуалки.

Это не относится к сегодняшним посиделкам в "Аристократе",
это просто общее наблюдение. Типа, продолжение беседы : )

В порядке вспоминания; 2001-2005.

Кафе "Курвуазье", Сухаревка.
Мило и не очень дорого. Громко орёт музыка. Очень громко.
В меню нет Мартини. У меня был мартиниевый период. Never again.

Кафе "Матисс", Новокузнецкая.
Милое место было. У входа, прямо на тротуаре, стояли дачные качели.
Краска на полу была вытерта, как на даче.
В туалете на подоконнике стояла магнитола
и хрипло орала ту же музыку, что и в зале.
Помнится, я пытался съесть с т.н. "панини" и был в ужасе.
Закрылось — щас там магазин то ли одежды, то ли спорт-товаров.

Кафе "Готье Нищий", Пятницкая.
Сводчатый кирпичный подвал XVIII века, очень живописно и негромко.
Но в окнах — чудовищные коричневые занавески из блестящей синтетической ткани,
которая просто кричит "меня повесили здесь потому что меня легко стирать!".
Феноменально хамоватый персонал. Цены невысокие.
Излюбленное место — нравятся своды и цены.

"Проект О.Г.И." в Потаповском.
Городская легенда. Дёшев, дик и необуздан, продаются книги.
Легко можно увидеть, как офисный мальчик лапает за задницу студента-негра;
очень мужественные подростки-официанты с трогательными лопатками и тонкими шеями.
Толпы непризнанных 19-летних гениев без денег, но с волосами,
также встречается богема во всех разновидностях, негры, корпоративные рабы
и просто тупые уроды, которые по недоразумению прошли контроль на входе
потому что тогда были ещё трезвые и вменяемые. Тяжёлые железные стулья —
ужасны. Раньше были крашеные масляной краской венские стулья с помоек.
Также в наличии своды опять же XVIII века и неизменная очередь в санузел.
Рублей на 200 можно объесться и не встать. В целом — на любителя.

"Пироги", или "Проект О.Г.И." на Пятницкой.
Этот жуткий гулкий вокзал давно закрылся, туда ему и дорога.

Кафе "Глясе" на Пятницкой.
Был два раза, но был изрядно пьян, потому ничего не помню.
Последний раз — с синяя_лампа после Призрака Оперы,
синяя_лампа рассказывала о... [ censored ].
Кажется, там дорого.

"Молли Гвиннз Паб" на Пятницкой.
Любимое место во всех отношениях.
В выходные лучше не соваться — столика придётся ждать часа два.
Шикарное пиво, шикарная свиная отбивная размеров с сапог 46-го размера,
шикарные девочки в клетчатых юбочках и галстучках а-ля ТаТу;
уёбищность недоделанность проявляется в том,
что коврик на входе они так и не поменяли с 2002 г.,
когда Лёха (мой бывший) нашёл в отбивной железку.
В остальном всё отлично — для англофилов и пивоманов — в самый раз.

"Капучино" на Никитском бульваре.
В принципе неплохое место, если не считать того, что туалет для клиентов находится в узком коридорчике, по которому официанты носят блюда с кухни; вместо вентиляции — фильтрующие табачный дым аппараты, столики сдвинуты тесно, как в МакФаке, и нестерпимо душно. Never again : )))

Какое-то средиземноморское кафе на Манежке.
Напротив огня неизвестного солдата (или как он там называется).
В 2001 г. было тихонькое, уютное место под расписанными видами Средиземноморья (уф, ну и слово) сводами. Ч-черт, как же оно называлось? Было дороговато, но тихо и не очень совсем дорого. Обедали там и пили Мартини с Алексом, поэтому мнение необъективно.

Зен-кофе в Камергерском.
Шикарное было место. Только входишь — и в нос бьёт такой кофейный аромат, что напрочь забываешь про существование спиртного. Летом за столики на брусчатке впору было драться. Запомнилось: до захваченного столика приходилось пробираться, осторожно пиная дебильные двери — в руках-то 4 кружки кофе и пирожные — а ещё пепельницу не допросишься, и почти всегда окурки приходилось бросать под ноги. Или улучить момент, когда соседний столик освобождается — и, вытряхнув пепельницу опять же на мостовую, пользоваться ею по новой. Неудивительно, что Лёха за кофе лениво говорил мне гадости, а я отвечал колкостями и внутренне куксился.
Кажется, давно закрылось.

Греческая таверна на Б. Никитской, напротив церкви.
Милейшее место. Шикарный вид на церковь, цельные стеклянные окна.
Впрочем, была жара; мнение необъективно.
Кажется, не очень дорого.

СССРовская рюмочная на Б. Никитской.
Милое и недорогое место, если не тошниться от СССР.
Лично меня коричневый пластик и уё дебильные светильники
вгоняли в форменную депрессию. Впрочем, долма была вкусная.
Недорого, но ужасно.

Кафе "Пушкин" на Тверском бульваре.
Феноменально уё ёб неуютное место. По кр. мере, 2-й этаж.
Громадный зал. Все галдят и бубнят и показательно орут в мобильники,
"Ты где? В Нью-Йорке? А-а. Понятно. А я вот тут в Пушкине ужинаю".
Столики сдвинуты тесно, под высоченным потолком гуляет вокзальный гам.
Прописывается тем, кто стремится вые доказать свою крутость.
В остальном — обычное уёби недоделанное место, организованное
по принципу "гони бабки и вали отсюда".

Кафе-как-выйти-из-метро-Маяковская-направо-направо-пройти-полдома.
Название не помню, хоть убейте. Феноуё место.

"Делифранс" на Маяковке.
Таракан ползал по пирожным на витрине.
Напротив меня сидел нестарый, злой на жизнь человек.
Опустим завесу жалости над этим фастфудом.

"Золотая вобла" на Добрынинской.
Хорошего было:
1) Руслан, который выводил меня из депрессии;
2) Морс, который выводил меня из состояния обезвоживания.
В остальном — изумительно дебильное место.
Корявые столы, жестокосердые неудобные стулья.
Невероятно холодный туалет (зимой). Наверное, летом он обращается в сауну.
Never again.

Asia-кафе на Гоголевском бульваре.
Помню, заходил туда с Мудрой_Нэнси где-то зимой.
Помню, был чем-то крайне недоволен.
Остальное не помню, но больше не пойду никогда.
Зато помню, как прощались на обрыве у гранитной тумбы.
Но от кафе негативный отпечаток остался.
М-м-м, или это не совсем тогда было.

Бар 9.1.1. на Тверской (ну, где-то рядом с Тверской).
В 2001 г. было изумительное место, где бармен запросто подходил к твоему, стоп, вашему (нас было двое) столику и предлагал попробовать некий коктейль за счет заведения. получив согласие, приносил двояковыгнутую рюмку, поджигал содержимое, рюмка трескалась, синяя струя пламени лилась на пол, а он благодушно протягивал нам трубочки говорил, "ну вы попробуйте! а это я щас подотру."
А еще... Если ты там коротал утренние часы за разгадыванием кроссворда, то бармен (другой) подходил и говорил, "Вы же себе так зрение испортите. Не надо читать газету в таком свете" — "Угу-угу, да-да-да, конечно" — уткнувшись в газету — и тут он прибавлял свет во всем баре. Чтобы ты себе глаза не испортил.
Впрочем, уже в 2003 г. этот бар превратился в обычную помойку с тупыми крикливыми пьяными блядями.
Кажется, до сих пор работает.

"Рыбы" на Тверской.
Безумное, безумное, безумное геевское место.
Московский аналог портового марсельского кабака.
Придя — ужасаться, потом надраться, восхищаться, от предложений шарахаться.
Запомнился тем, что там всегдя пьяно, дёшево, накурено, безобразно, душно,
и целовался там с Лёхой во время дикой нашей с нем вражды.
Место легендарное, разнузданное и пошлое.
Давно не был; наверное, закрыли.

Кафе "Огонёк" на ул. 1905 г.
Название улицы — типично по-советски идиотское, чего не скажешь о кафе.
С 2002 года мало что изменилось, в том числе единственный санузел.
В выходные — только если брать штурмом.

"Траттория" на углу Садовой-Черногрязской и Большого Харитоньевского.
Это вообще картина Босха. Не могу проезжать мимо без содрогания.

Что-то итальянское на углу Лукова переулка и Садового кольца.
Помнится, было съедобно, хотя и невероятно тесно.
Другая особенность — постоянно всплывает в криминальной хрони.
То оказывается, что владелец — мент-муровец-оборотень,
то там вяжут булимического гурмана, который по всей МСК
за один день наел добрый штук баксов за бесплатно.
Совсем плохая карма.

Кофе-Хауз wherever.
Жуть. На лицах персонала написана персональная ненависть
персонально к тебе и персонально к твоему спутнику.

* * *

На этом моменте кто-то, я ещё не понял кто, меня до колик напугал,
так что продолжение как-нибудь потом.

нет, это был действительно сиплый вопль.
щас девушка покурит и вернется.

что это было?

1. Расскажи о самом лучшем друге своего детства.
В детстве я был весьма непостоянен в друзьях — скорее,
тусовался с компаниями, а не конкретными людьми.
Но если всё-таки отвечать на вопрос, то первым
на ум приходит Мишка — хулиганистый костлявый парень
из соседнего дома. По последним сведениям, сейчас он в тюрьме.

2. Была ли у тебя любимая учительница?
Да, была. Классная руководительница Ирина Николаевна, с 4 по 9 класс.
Она была чудесной взбалмошной тёткой, (отчего-то припоминается синяя_лампа)
которая свалила из какого-то КГБэшного подразделения, где работала
переводчицей — в свое время она окончила институт военных переводчиков —
и на уроках английского она рассказывала нам про реальную историю СССР,
обсуждала с нами всё — от происхождения имён до воспитания кошек —
и пересказывала содержание романов Сидни Шелдона, которые читала пачками.
На английском, естественно.

3. Если бы тебе дали второй шанс, чтобы ты изменил в своей жизни?
(Если бы тебе можно было прожить жизнь заново).
Был бы более осторожен. Все мои беды —
от авось-небось-да-ну-на-хер.
А на самом деле всё — закономерно.
Много думал на эту тему — одно тянет за собой другое,
и нет такого события, типа Рубикона, изменив которое,
можно было бы направить всю жизнь по другому руслу.

4.Кто, по-твоему, оказал на тебя сильнейшее влияние?
Лёха, мой бывший. С ним я стал другим, и с тех пор
не перестаю меняться. И в "+", и в "—".
Из неодушевлённых — интернет.

5. Если бы переселение душ существовало,
кем бы ты хотел быть в следующей жизни?
Как? Ещё одна жизнь!? Не-е-ет! Только не это!
Главное — свободным человеком.
Моряком или автогонщиком, неважно.
Чтобы был адреналин и деньги и дикость.

* * *

1. Оставьте комментарий ниже, где изъявите желание ответить на пять моих вопросов.
2. Я задам вам пять вопросов.
3. Вы поместите в свой журнал мои пять вопросов со своими пятью ответами.
4. Вы включите в запись эту инструкцию.
5. Вы будете задавать другим людям по пять вопросов, когда они захотят быть интервьюируемы

На ГУВХа напала кошачья zaraza.

Последнее время всё чаще просыпаешься в 6 утра.
За окном — смуглый рассвет, и на бордовом небе — звезда.
Лежишь на кровати, один в пустой квартире, и смотришь на неё
сквозь пыльное зимнее стекло, и от этого становится мирно и спокойно.

А потом таки будильник-душ-чай-сигареты-новости-пальто-лифт-подъезд,
солнце греет плечи и дарит тебе тень, и выходишь наружу и идёшь по городу —
под небом, как под сводом прозрачных голубых ладоней, которые берегут тебя
и его и всех-всех-всех от злого чёрного космоса, берегут бескорыстно и даже
как-то безразлично — просто делают свою работу; но когда выйдешь погулять
в переулки в обеденный перерыв, и поднимешь голову к обсосуленным карнизам
и улыбнёшся небу — оно улыбается обратно всей своей невероятной глубиной.

* * *

Регата на Кубок Америки, 1895 г.
Чахлый пароходик со слишком высокой трубой кажется неуклюжей плавучей какашкой
рядом с остроносыми белыми яхтами — и создаётся впечатление,
будто агрессивные, взъерошенные яхты хищно гонятся за ним,
как акулы, чтобы сожрать и растерзать ... Красота!

В детстве я совсем не замечал зиму.
Тогда весна была синонимом каникул,
резиновых сапог вместо валенок — и печки,
потому что печку больше не нужно было топить —
это, в свою очередь, влекло следующие последствия:
а) я переставал бояться угореть угарным, собственно, газом.
b) дров больше не носили, и вырезать корабли было не из чего.
с) вместо печки включали калорифер, и я начинал бояться пожара.

Знакомые протоптанные тропинки через лес к станции становились
этакой репликой китайской стены — просто у всех ноги соскальзывали
с утоптанной наледи в рыхлый снег рядом, и вскоре по обоим бокам
от тропки оказывались узкие глубокие канавы, а стена-тропа — посередине.
Поход в школу превращался в упражнение в эквилибристике, но зато хотя бы
при свете — в отличие от зимы, когда это был один сплошной фильм ужасов.

А там, где вместо тропок были тротуары — текли бурные ручьи,
иногда такие, что через них приходилось перепрыгивать.
Однажды вдоль шоссе мы запустили пластмассовую модель
крейсера Аврора, предварительно вклеив ему в трюм ржавый напильник
для балласта — я знал подобные вещи от отца —
крейсер унесло, и он был потерян.

* * *

А в городе всё было совсем по-другому.
Когда мне было 17 лет, нелёгкая занесла меня в район Выхино.
Какие-то жуткие нагромождения многоэтажек, широченные улицы,
под ногами грязь и ноздреватый лёд — а сверху апрельское солнце,
я пробираюсь грязным пустынным тротуаром к автобусной остановке —
вот тогда-то, наверное, и проснулся мой любимый ангел дикости.

Это было странно — за несколько шагов по весенней грязи
измениться больше, чем за 10 лет. Это трудно описать, это было ... хм ...
как после прочтения гениальной книги — ты её закрываешь другим человеком.
Похожим образом я сошёл с того тротуара совсем другим человеком,
как будто то ли проснулся, то ли что-то понял, но с тех пор
я напрочь разучился жить механически, "как надо".

Хм... Всего-то — солнце, тающий лёд, жиденькие ручейки,
грязные машины на обочине — и столько лет прошло ...

* * *

А сейчас просто хорошо и ни о чём не хочется думать.