Мы были одни.
Я думал, наша прогулка будет простой и веселой, как телефонный разговор, но уединение вдруг сковало меня. Я уже не скрывал от себя, как вчера, что влюбился в Валю и что ради нее выходил в эфир, но боялся этой влюбленности, потому что уже дважды она заканчивалась плачевно – девчонки отшатывались от меня, едва я делал намек. И понятно! Разве можно ответить взаимностью такой образине? Поэтому я решил раз и навсегда: ну их к лешему, этих девчонок! И вдруг опять!.. Теперь я знал, что надо таиться, чтобы дольше продлилась эта невесомость. И я таился, стискивая в кармане бочонок 81. Во мне билось ликование, но я подавлял его. Мне бы говорить и говорить с Валей, но я молчал; мне бы кувыркаться и плясать вокруг нее, но я спокойно брел рядом; мне бы смеяться, но я почти хмурился; мне бы не сводить с нее глаз, но я покосился на нее лишь украдкой, как на электросварку.
– Аскольд, ты уже был здесь? – спросила Валя.
– Был. Вон там маслята собирал.
– С кем?
– Как с кем? Один.
– А почему ты покраснел?
– Потому что вопрос странный.
– Сам ты странный.
Она отбежала в сторону, набрала сосновых шишек и стала кидать в меня. Пятясь, я ловил их и складывал в карман. На просеке, под тяжело прогнутыми проводами ЛЭП, мы сблизились, и я сказал, таинственно подняв палец:
– Послушай-ка!
Валя запрокинула голову и замерла. Щека ее была в десяти сантиметрах от моих губ. Я вспомнил, что почти вот так же, обманув Шулина, шустрая Любка Игошина нанесла ему оскорбительный поцелуй, и смутился.
– Шуршит, – сказала Валя.
– Ток, – шепнул я.
– Да?
– Еще минут пять, и у нас волосы выпадут.
– Почему?
– Излучение.
– Мама! – воскликнула Валя, кидаясь вон с просеки.
Я догнал ее и усмехнулся:
– Трусиха!
– Ага, трусиха! Хочешь, чтобы я облысела? Вам что, хоть лысые, хоть бородатые, а нам?.. Представь-ка меня лысую! Фу, лучше не представляй!
Некоторое время мы опять шли молча, потом я сказал, вспомнив, как считал колебания маятника:
– А у вас было шесть уроков!
– Откуда узнал?
– Вычислил.
– Ух ты! а какой был последний?
– Английский, – брякнул я наугад.
– Вот и нет! Вот и нет! – Валя захлопала в ладоши, но тут же остановилась. – Ой, Аскольд, мы же про двойки твои забыли! Слушай, у нашей Амалии Викторовны есть одна странность – ставить уличные отметки. Встретит на улице, покалякает по-английски, конечно, а потом смотришь – в журнале пятак. Мы с ней соседи, так у меня сплошь уличные отметки. Я и девчонок выручаю, кто посмелей. Если хочешь, рискнем. Правда, подучить кое что придется: всякие там фразы, диалоги, шутки. Но это пустяк! Я тебя в два счета научу! Хочешь?
– Подведу я тебя, – ответил я сдержанно, хотя у самого сердце запрыгало от радости.
– Если я возьмусь, не подведешь!
– Ну берись! – с улыбкой разрешил я.
– Все! С завтрашнего же дня!
Позади затрещал мотоцикл. Валя ойкнула и спряталась за меня. Донельзя грязный «ИЖ» обогнал нас, нырнул в лощину, но вскоре вылетел обратно: не проехал, видно. Спустившись, и мы убедились, что дно балки непролазно. Метров на десять растеклись желтые глинистые наносы, из которых там и тут торчали раскрошенные бульдозерами плахи, бревна и выступы железобетонных плит. Мы взяли правее и наткнулись на вывороченную с корнем сосну, под углом упавшую через топь. Придерживаясь за ветки, я пробрался к вершине, но до сухого оставалось еще два-три метра.
– Придется поработать, – сказал я.
– Давай.
– Это я себе говорю.
– Как себе, а я?
– А ты пожнешь плоды.
– Нет уж, Аскольд.
– Да уж, Валя! Черная, мужская работа! А у тебя и так вон сапожки затуманились, – сказал я, скидывая куртку. – Лучше погуляй, подыши.
– А ты без меня не уйдешь?
– Уйду!
– Смотри!
И она медленно двинулась наискосок вверх, а я энергично засновал вдоль трясины, собирая коряжки и таская их по сосне в кесиль-месиль. Отсыревшая кора скользила под ногами, трижды я срывался, роняя ношу, начерпал ботинками жижи и вообще забрызгался как черт на этой трехметровой гати. Но тропу настелил и опробовал – держала хорошо. Отмыв туфли снеговой водой из приямка, я свистнул Вале и задрал голову к вершинам сосен, которые неподвижно отогревались в солнечном воздухе. Я вдруг ощутил, что мы с лесом в одном состоянии – впитываем весенние соки жизни.
Валя выцарапалась из кустов, натужно волоча за ржавый корень здоровый кусок обгорелого пня.
– Вот! – сказала она, переводя дух.
– Ого! Молодец! – похвалил я, прикидывая, не сковырнет ли меня с сосны этот уже вовсе не нужный пенечек, но операция прошла благополучно, и обломок, устало брызнув, грузно чавкнул в грязь рядом с тропкой. – Ура-а!
– Ура-а! – подхватила Валя.
Мы перебрались и счастливо, точно форсировали Днепр, глянули сначала на оставленный берег, потом друг на друга: мол, каковы! Валя усмехнулась, вынула беленький платочек, послюнила уголок и, вдруг за шею наклонив меня к себе, стала протирать мой лоб. Я прямо задохнулся от этого внезапного жеста и сурово сощурился, будто недовольный, а сам таял от ее прикосновений. Знал бы, вывозил все лицо! От моего дыхания колыхались выбившиеся из-под шапочки ее золотистые пряди, и мне хотелось подоткнуть их…
– Теперь ол-райт! – сказала Валя.
– Сенкью! – сказал я ей по-английски.
– Не за что! – ответила она и другим углом платка обмахнула свои щеки.
А наверху уже кончался лес и начинался город.