Родители переглянулись, и мама ответила:
– Конечно, хотим!
– Мы тоже! – заявил Васька. – И вот-вот узнаем! Мы тут с Аскольдом кое-что завариваем. – Он вынул листочек, пояснил суть затеи и прочитал некоторые вопросы.
– Толково, – одобрил отец.
– Мы еще всем классом покорпим! Шире возьмем и глубже, чтобы вдоль, поперек, по диагонали и сквозь! – разошелся Забор. – А вы не подкинете нам чего-нибудь? Вам с колокольни взрослых и бородатых видней.
– Виден масштаб, Вася, а детали уже слились, – с легким сожалением протянул папа и вздохнул. – Слились детальки-то! А вы жрецы деталей!
– Жрите-ка, жрецы! – сказала мама.
– Тетя Римма, мне только чаю.
– А мне всего! – потребовал я, не евши целый день, и жадно набросился на кашу.
– Курево с питьем отметьте, – сказал папа.
– Уже отметили.
– А половые вопросы? – спросила мама.
– В каком смысле? – не понял Забор.
– Тут много смыслов. Например, есть ли друг или подруга? Какой пол выше: мужской или женский?
– А надо ли? – нахмурился папа.
– Пятнадцать лет! Через три года – женихи. А от этих вопросов зависит будущая семейная жизнь! – жестко проговорила мама.
Даже для врача она была слишком бесцеремонна. Однажды при гостях мама спросила, почему я плохо ем и какой у меня утром был стул. Я побаивался ее в компании.
Подумав, Забор сказал:
– Надо! – И что-то чиркнул на листочке. – Надо!
После некоторого молчания отец, покончив с кашей и заметно приободрившись, спросил:
– А хотите знать, что мы о вас думаем?
– Ну-ка! – насторожился Васька.
– Не ну-ка, а давайте вторую анкету, родительскую.
– Давайте.
– И тоже анонимную.
– Давайте, давайте! – мигом разгорячился Васька.
– А не боитесь? Мы вас так раздраконим, что ай да ну! – пригрозил отец. – Зато будет полная картина. А по анкетам устроить форум отцов и детей.
Забор отставил чай и воскликнул:
– Это же идея!
– Дарю! – сказал папа.
– Хватаю!.. А кто анкету составит? – спохватился Васька, нетерпеливо оглядывая нас всех и останавливаясь на папе, который один только улыбался. – Дядя Леша, вы?
– На заводах такой порядок: изобрел – внедряй! – сказал отец. – Что, Римма, возьмемся?
Без особого огня мама ответила:
– Подумать надо.
– Да, надо подумать, – уже серьезнее заключил папа, принимаясь за чай. – Я, пожалуй, завтра на планерке свое воинство потереблю. Ну, а сорвется – не обессудьте!
Я наелся, сказал, что посуду помою позже, и мы с Васькой опять ушли в мою комнату.
– Как ты думаешь, сделает? – спросил он, кивнув в сторону кухни; я, зная, сколько сейчас у отца забот и хлопот, лишь неопределенно выгнул губы. – Хоть бы!.. Мы бы такую штуку провернули, так бы выступили под занавес, что – м-м!.. – Он просмотрел свои пометки на листочке и хмыкнул: – Слышь, Эп, оказывается через три года мы с тобой женихи! Ты – через два даже!
Забор спрятал бумажку, отошел к окну и уставился на вечереющее небо.
– Поставь что-нибудь, – сказал Васька.
– Моцарта?
– А есть? – удивился он, обернувшись.
– Конечно, нету! – усмехнулся я. – Вспомнил твой вопрос. С чего ты вдруг Моцарта зацепил?
– Да так. Бегал на днях к отцу, ты же знаешь – он рабочий сцены в оперном… А там концерт, ну и услышал. Ничего!.. Сто раз слышал, а услышал впервые. А ты?
– Только имя.
– Да, имена-то мы знаем! Альфонс Доде и т. д. ! – сказал Васька и опять повернулся к окну.
У меня было двадцать восемь кассет, то есть семь километров пленки, а вот Моцарта на ней не было. Была «Шотландская застольная» Бетховена, которой я дразнил Нэлку Ведьманову, да три оперных увертюры, записанные по маминой просьбе, остальное – эстрада. Я поставил Тома Джонса, своего любимца. Пятерку отдал за перезапись. Том Джонс тут и пел, и говорил, и смеялся – блеск! Вот у кого английский!
Васька в такт задергал локтем и вдруг спросил:
– А это что? – Он взял с подоконника шишку и понюхал. – Настоящая!.. Ты что, Эп, правда был в лесу?
– Правда.
– Один?
– Не один.
– Молчу… Из нашего класса?
– Нет.
– Из нашей школы?
– Нет, – улыбаясь отвечал я: мне была приятна и Васькина догадливость, и его сдержанная попытка кое-что узнать, и мое таинственное отнекивание.
– Хм, тихоня!.. Надо срочно агитнуть Садовкину в лес… Да, с тебя полтинник, пока не забыл!
Я вынул из-под «Трех мушкетеров» железный рубль.
– Держи.
– Сдачи нет.
– И не надо. За меня и за Шулина.
– Ах да, Шулин же еще!.. С Шулина и началась эта каша. И за это ему спасибо. – Забор сел в кресло и на миг призадумался. – Конечно, в идеале мы все должны дружить, и мы подружимся. Но это слишком простая дружба, Эп, стадная, что ли, не знаю, как ее назвать. Дружба в первой степени – назовем так. А мне этого мало. Мне нужно покрупнее и поглубже – дружба в квадрате или в третьей степени! Понимаешь?
– Понимаю.
– И тут я разборчив, не каждого возведу в квадрат.
– Я тоже.
– Ну и вот!
– А Шулин у меня в квадрате!
– А у меня нет. У меня в квадрате ты!
– А геометрия говорит, что если две фигуры порознь равны третьей, то они равны и между собой!
– То геометрия!
– Нет, Авга – во парень! – заверил я и хотел было перечислить все, что мне в нем нравится, на решил, что незачем живого Шулина подменять скелетом. – А Садовкина у тебя в какой степени? – круто спросил я.
– В энной! – живо ответил Васька. Минуту помолчал и спросил: – Ну, Эп, где там задачки?
И стал переписывать.
Том Джонс запел «Лайлу», и я сразу ото всего отключился. После той встречи с двумя девчонками в заснеженном сквере и особенно сейчас, после знакомства с Валей, песня эта сделалась для меня символом чего-то неясно желанного и до боли необходимого.