25 июля 1978 года, 23:47.

Олдхэмская больница общего профиля, Англия.

Маленькая девочка появилась на свет с помощью кесарева сечения. Она громко плакала, шевелила всеми десятью пальцами на руках и ногах и весила 5 фунтов 12 унций.

Она была идеальной. И удивительно заурядной.

Вот только Луиза Джой Браун была совсем не заурядной.

Она стала первым человеком, зачатым вне человеческого тела.

Половина мира праздновала это событие.

Другая половина считала её существование преступлением против природы.

История Луизы началась с разбитого сердца.

В течение девяти лет Лесли и Джон Браун отчаянно пытались завести ребёнка. Но у Лесли были закупорены фаллопиевы трубы, что делало естественную беременность невозможной.

В 1970-х этот диагноз означал одно:

"биологических детей у вас не будет."

Но трое людей отказались принять этот приговор.

Доктор Роберт Эдвардс — физиолог.

Доктор Патрик Стептоу — хирург-гинеколог.

И Джин Парди — блестящая медсестра и эмбриолог, чей вклад долгое время почти полностью вычеркнули из истории.

Более десяти лет эта команда пыталась сделать невозможное: извлечь человеческую яйцеклетку, оплодотворить её вне организма и успешно имплантировать эмбрион обратно.

Более 200 попыток закончились неудачей.

Эмбрионы не развивались.

Беременности прерывались.

Коллеги называли их работу опасной, неэтичной и безответственной.

Джин Парди трудилась в импровизированной лаборатории с оборудованием, которое сегодня выглядело бы примитивным. Она выверяла температуру, питательные среды, фиксировала каждую деталь, присутствовала при каждой попытке — каждой неудаче и каждой крошечной победе.

10 ноября 1977 года они попробовали снова — с Лесли Браун.

Из её яичника извлекли яйцеклетку.

Соединили со спермой Джона в чашке Петри — in vitro, «в стекле».

Под микроскопом Джин Парди наблюдала за оплодотворением. В течение двух с половиной дней она выхаживала эмбрион, после чего его поместили обратно в матку Лесли.

И на этот раз беременность продолжилась.

Когда новость стала известна, началась буря.

Религиозные лидеры осудили процедуру.

Ватикан назвал её «игрой в Бога».

Этики говорили об «искусственных детях» и угрозе человеческому достоинству.

Газеты пестрели заголовками:

«Наука Франкенштейна»,

«Дети из пробирки».

Почтовый ящик семьи Браун был переполнен письмами с ненавистью. Их будущего ребёнка называли «чудовищем», а Лесли — грешницей. Пресса дежурила у дома. В день рождения Луизы больницу эвакуировали из-за угрозы взрыва.

И всё же Луиза родилась.

Здоровая. Плачущая. Обычная.

Мир смотрел на неё с тревогой и ожиданием.

Когда она росла, ей задавали вопросы, которые не должен слышать ни один ребёнок. Спрашивали, была ли она «настоящей» или «сделанной».

Но правда оказалась простой:

"Луиза Браун была такой же, как все."

Она ходила в школу.

Дружила.

Влюблялась.

В 2004 году она вышла замуж за Уэсли Маллиндера. На свадьбе присутствовал Роберт Эдвардс — единственный живший тогда участник команды учёных.

В 2006 году Луиза родила собственного сына — без какого-либо медицинского вмешательства. Позже у неё появился второй сын.

История «неестественного ребёнка» закончилась самым естественным образом.

А вот история Джин Парди долго оставалась в тени.

Несмотря на то что она была соавтором 26 научных работ и первой наблюдала эмбриональные клетки Луизы, её имя не упоминалось на памятных досках. Эдвардс настаивал:

«Её вклад был не меньшим, чем мой».

Но Джин умерла от рака в 1985 году, в 39 лет, так и не дождавшись признания.

Только в 2015 году её имя наконец появилось рядом с именами Эдвардса и Стептоу.

Процедура, которую когда-то называли преступлением против природы, стала медицинским спасением.

Первый успех потребовал более десяти лет и сотен неудач.

Сегодня вероятность успешного ЭКО у женщин до 35 лет превышает 50%.

С 1978 года с помощью ЭКО родились от 13 до 17 миллионов детей.

Более 500 тысяч — ежегодно.

Примерно один ребёнок каждые 35 секунд.

Миллионы жизней, которых не было бы, если бы трое людей не отказались продолжать, когда весь мир говорил «нет».

В 2010 году Роберт Эдвардс получил Нобелевскую премию по физиологии и медицине.

Патрик Стептоу и Джин Парди не дожили до этого момента.

А Луиза Браун была жива.

Она стала голосом для миллионов семей, столкнувшихся с бесплодием. Она говорит спокойно, без обиды, с благодарностью. Помогает разрушать стигму и напоминает:

ЭКО — это не «игра в Бога».

Это помощь тем, кто отчаянно ждёт чуда.

Луиза Браун доказала простую вещь:

не так важно, "как" начинается жизнь.

Гораздо важнее — "как" она прожита.

Её называли неестественной.

Экспериментом.

Нарушением закона.

В ответ она просто стала обычным человеком.

И сегодня миллионы людей существуют благодаря тому, что однажды кто-то осмелился попробовать, несмотря на страх, осуждение и запреты.

Иногда величайшее чудо — это не наука.

А смелость сделать шаг, когда весь мир уверен, что ты не имеешь права.

 

 

 

Маленький, так трогающий каждого израильтянина текст о солдатских штанах, воспринимают как знак, что рассказ просится в израильский блог. Так что, с любовью.

Эфраим Сeвела «Солдатские штаны»

Солдатские штаны. Цвета хаки. Или оливкового цвета. В зависимости от рода войск. С обилием карманов сзади и спереди. Заправленные в шерстяные носки и в высокие армейские ботинки, которые весят полпуда, особенно в такую жару, какая бывает на Ближнем Востоке.

Казалось бы, что поэтического и возвышенного может быть в солдатских штанах? Простите, но это для вас. А что касается меня… то, когда я вижу эти самые солдатские штаны цвета хаки или оливкового цвета, только что выстиранные и вывернутые наизнанку со швами наружу и множеством болтающихся карманов, вывешенные для просушки на балконе иерусалимского дома, мое сердце начинает биться учащенно. Потому что это уже не штаны, а флаг, сообщающий всем окружающим балконам, что обладатель этих штанов, хозяин дома, благополучно вернулся из армии, жена, плача от счастья, выстирала их и гордо вывесила штанинами вверх и в разные стороны для всеобщего обозрения, как знак семейного торжества.

Когда кончилась война Судного дня и первые партии солдат хлынули домой с Голанских высот и Суэцкого канала, бородатые, просоленные и грязные, на многих балконах Иерусалима затрепетали на сухом ветерке солдатские штаны цвета хаки и оливкового цвета, с которых жены и матери, мешая слезы с мыльной пеной, отстирали песок пустынь и копоть взрывчатки. Свесившись с бельевых веревок, солдатские штаны словно кричали всей улице со своих балконов:

— В нашем доме полный порядок! Радуйтесь, люди добрые, вместе с нами!

А на тех балконах, где не было видно солдатских штанов и сиротливо болтались пустые бельевые веревки, было траурно неуютно и одиноко. В те дома или еще не вернулись, или уже никогда не вернутся мужчины. Я помню старушку, сгорбленную, опершуюся на посох, сощурившую слезящиеся глаза на балконы с солдатскими штанами. Она пальцем считала каждую пару и бормотала, как молитву:

— Слава Богу, слава Богу… Еще раз слава Богу. Господи наш, никого не обойди, вывесь на каждом балконе солдатские штаны.

Глядя на эту бабушку, я, к тому времени тоже демобилизованный и вывесивший свои выстиранные штаны на нашем балконе, вспомнил такую же старушку, что повстречалась нам в первый день войны, когда мы, резервисты, только что облачившиеся в военную форму, еще не опомнившиеся от неожиданности, мчались в реквизированных для нужд армии пассажирских автобусах из Иерусалима на север, к Голанским высотам. В нашем автобусе было человек пятьдесят солдат.

Новенькое обмундирование еще мешковато и неудобно сидело на нас, каски сползали на глаза на всех неровностях дороги. Мы были взвинчены, день был сухой и жаркий, в горле пересохло, язык стал шершавым, как наждак. Мы мучительно хотели пить. Шофер автобуса не меньше остальных страдал от жажды, и хоть был строжайший приказ не останавливаясь мчаться к Голанам на помощь нашим отступающим частям, как только мы въехали в какой-то поселок, подрулил к маленькому магазину с бутылками кока-колы на вывеске и со скрежетом затормозил, распахнув и передние и задние двери. Пятьдесят солдат ворвались в эту крохотную лавочку. Вернее, там поместилось не больше десяти, остальные толпились снаружи, и им из рук в руки передавали поверх касок запотевшие в холодильнике бутылки.

Хозяйка магазина, женщина лет под семьдесят, очень похожая на Голду Меир, суетилась у прилавка. В считанные минуты мы опустошили весь магазин. Выпили все, что было возможно пить. Всю кока-колу, содовую воду, апельсиновый и грейпфрутовый соки. Тем, кому не хватило напитков, пришлось довольствоваться водой из крана. Старушка отдала нам весь свой товар, все запасы. Магазин был крохотный, не из богатых, и все, что мы выпили, было единственным достоянием старенькой хозяйки. Освежившись и ожив, мы полезли в карманы за деньгами.

— Сколько с нас, мамаша?

Солдаты весело галдели, суя ей деньги. Задние с улицы передавали смятые фунтовые бумажки, пригоршни мелочи. Хозяйка магазина подняла руку, как бы отстраняя деньги, и шум понемногу улегся.

— Не надо платить, — тихо сказала старушка. — Я вас очень прошу. Заплатите потом… когда поедете назад… Только, будьте добры, вернитесь живыми… Ладно? Тогда и заплатите мне.

Каюсь, я не уплатил за напитки и после войны. Никак не мог вспомнить, какой дорогой мы ехали на фронт, в каком поселке остановились попить. Но когда я увидел старушку с посохом, считавшую скрюченным пальцем солдатские штаны, вывешенные после стирки на иерусалимских балконах, я вспомнил и ту, что напоила нас в первый день войны, отдав все, что имела. И хоть у меня давно нет своей матери, как никогда прежде, я почувствовал, что еще не осиротел.