Операция"Обрезание"

"Настоящая справка выдана Марку Львовичу и Фаине Саввичне Левиным в том, что их сын Леонид подвергся обрезанию в ходе спецоперации по защите государственных интересов Советского Союза».

Отпуск 1991 года не был лучшим в моей жизни. Во-первых, он пришелся на
начало мая. Во-вторых, от купания в холодной воде у меня заболели почки, и
прямо с ялтинского пляжа я угодил в урологическое отделение Симферопольской
областной больницы. Представьте себе энергичного молодого человека в палате
на шесть коек и площадью 20 квадратных метров. Мои глаза видели даже то, что
меня совершенно не касалось.

Как-то утром моему товарищу по несчастью на койке справа делали
очередную процедуру. Я вроде смотрел на симпатичную медсестру и вдруг понял,
что средних лет сосед, представившийся Леонидом Марковичем, обрезан. Тот
перехватил мой взгляд и, когда сестра ушла, спросил:
— Что, никогда обрезанных не видел?
— Нет, видел, — ответил я, — мой дед, например, был обрезан. Ну, а отец — уже нет.
— Понимаю, — сказал Леонид Маркович, — меня бы тоже не обрезали, если
бы не большая международная политика. Я, само собой, ничего не помню, но
знаю от отца. У него цепкая память профессионального военного.

Когда дело доходит до семейных историй и рассказчик не ограничен
временем, он начинает издалека. Леонид Маркович не был исключением из этого
правила. Его повествование прерывалось процедурами и едой, уходило далеко в
сторону и возвращалось по сложной кривой. Я попытаюсь воспроизвести все, что
мне удалось запомнить, без совсем уж излишних подробностей и отступлений.

— Мои родители познакомились в конце второй мировой войны. Отец
лечился после ранения в дивизионном госпитале, а мама работала там врачом.
Лет им было примерно по тридцать. Знаю, что до войны оба имели другие семьи,
но детей не было. Довоенные связи они — не знаю, почему — поддерживать не
хотели. Поэтому отец с удовольствием принял назначение военпредом на
станкостроительный завод в город Бердичев, где у них не было даже знакомых.

Вообще-то, Бердичев всегда считался еврейским центром, но мои родители
были евреями только по паспорту и об этой стороне бердичевской жизни не
очень задумывались, тем более что после войны евреев там почти не осталось.
Они дружили с несколькими офицерскими семьями, которые точно были
нееврейскими. Устраивали вечеринки, ходили в кино, любили танцевать,
праздновали вместе советские праздники. Они даже имена себе изменили. Отец
называл себя Марком Львовичем, мама — Фаиной Саввичной.

Я родился в январе 1948 года. Вечером, на пятый день после моего
рождения, отец был дома и планировал, как завтра утром он заберет маму и
меня из роддома. Вдруг в дверь позвонили. Отец пошел открывать без всякого
энтузиазма: друзья и бутылки ему уже порядочно надоели. Но за дверью
оказались два совершенно незнакомых товарища, которые, не спрашивая
разрешения, прошли по длинному коридору офицерского общежития прямо в
комнату. Там один из незнакомцев, одетый в шинель без знаков отличия,
показал отцу удостоверение начальника горотдела МГБ, взял стул и
расположился в стороне, поближе к двери. Другой, в богатом ратиновом пальто
с меховым воротником и отлично сшитом костюме, представился Владимиром
Михайловичем, попросил отца сесть к столу, сам сел напротив и начал
разговор:

— Марк Львович, прежде всего хочу поздравить вас с рождением сына и
пожелать вырастить его достойным гражданином СССР!
Владимир Михайлович встал, крепко пожал отцу руку и после
соответствующей паузы перешел к делу.
— Марк Львович, вы и ваша жена — боевые офицеры, коммунисты. Мы знаем,
что вам можно доверять и что болтать лишнее вы не станете тоже. Поэтому мы
обращаемся к вам за помощью. Международный империализм в лице американского
капитализма планирует создать на Ближнем Востоке независимое еврейское
государство Израиль. По их замыслу, Израиль должен стать долговременным
инструментом американского влияния в этом регионе.
Советский Союз не может стоять и не стоит в стороне от этих событий.
Партия и правительство решили, что правильной тактикой на данный момент
является политика сотрудничества. Американское правительство тоже нуждается
в нашей поддержке и хочет сотрудничать. Но влиятельные еврейские лоббисты в
американском Конгрессе пытаются создать обстановку недоверия. Главными их
обвинениями являются антисемитизм и отсутствие религиозной свободы в СССР.

Сейчас в нашей стране находится с визитом полуофициальная делегация
американских евреев. Посещения московской синагоги и беседы с раввином им
показалось недостаточно. Через три дня они приезжают в Бердичев. Хотят
посетить чью-то могилу и присутствовать на церемонии обрезания еврейского
мальчика. Мы решили доверить эту операцию вашей семье.

Отцу даже не пришло в голову отказываться, он сразу понял, что это не
тот случай. Тем не менее, попытался выразить сомнение в осуществимости плана
и обратил внимание на неблагоприятные обстоятельства:
— Но в Бердичеве нет ни синагоги, ни моэла.
Владимир Михайлович успокоил его:
— Синагога найдется, а моэл приедет, пусть даже издалека.
— А он согласится?
— Он уже согласился. Моэл сказал, что давно соскучился по Бердичеву и
будет счастлив обрезать еще одного еврейского мальчика. Попросил только,
чтобы мальчик действительно был еврейским. Я дал слово. Выполнение этого
обещания зависит и от вас, Марк Львович.
— Какие будут распоряжения? — по-военному спросил отец.
— Прямо сейчас — никаких. Завтра заберете жену из роддома, а в четверг
ровно в 11:30 я на серой «Победе» буду ожидать вас около дома.

Попросите
вашу жену надеть длинное платье с рукавами и шляпку. Сами наденьте парадную
форму и не снимайте фуражку ни при каких обстоятельствах. Между прочим, вы
умеете читать на древнееврейском?
— Умею, меня научил дед.
— А на идиш говорите?
— Говорю, и жена тоже.
— Ну, совсем замечательно! До четверга!
Нежданные гости пожали отцу руку и ушли.
В четверг ровно в 11:30 принаряженные родители вынесли меня из дому.
Машина уже стояла около подъезда. Отец усадил нас с мамой на заднее сидение,
сам сел рядом с водителем. Тот поздоровался, и только по голосу отец смог
узнать Владимира Михайловича. Его бритое вчера лицо скрывала большая
клочковатая борода, на голове была широкополая черная шляпа, а из-под
расстегнутого пальто виднелись черный костюм и белая рубашка. В последний
раз отец встречал так одетых людей много лет назад в местечке, где гостил у
своего деда, моего прадеда.
«Смотри, у них там даже гримеры есть», — подумал он.

Ехали недолго, остановились у районного Дома культуры, куда родители
часто ходили в кино. Но теперь вход украшала не пятиконечная, а
шестиконечная звезда. Вошли внутрь. Зал был тем же, но со сцены исчез
киноэкран, который, как оказалось, закрывал дверку с занавеской. Отец
вспомнил, что за этой дверкой должны храниться свитки Торы. Со стен убрали
лозунги и плакаты. За ними обнаружились цветочные орнаменты в тон лепке на
потолке. У входа появился столик с кипой книг на древнееврейском. Отец даже
удивился собственной недогадливости: хорошо знакомое здание наверняка было
когда-то синагогой.
Между рядами кресел медленно прохаживался человек. Первыми привлекали
внимание его неправдоподобная худоба и неправдоподобный свет, льющийся из
выцветших глаз. Одет он был в ту же черную униформу, которая висела на нем,
как на вешалке. Человек подошел к родителям и заговорил с ними на идиш:

— Какое еврейское имя вашей матери? — спросил он отца.
— Рахиль.
— А вашей?
— Малка, — ответила мать.
— Какие ваши еврейские имена?
— Мордехай.
— Сара-Фаня.
— Вы понимаете смысл обрезания?
— Понимаю, — ответил отец, — заключение союза с Бoгом.
— Как вы хотите назвать сына?
— Лейба.
— Почему, если не секрет?
— В честь моего отца, — сказал отец.
— Его нет в живых?
— Они с мамой погибли во время бомбежки, когда бежали из Минска.
Человек закрыл глаза руками, помолчал и продолжил:
— Меня зовут реб Меир. Я буду делать обрезание вашему сыну. Не
волнуйтесь, я делал это очень много раз и ни разу не отрезал ничего лишнего.
Потом реб Меир взял меня на руки, посмотрел и добавил:
— У этого мальчика необычная судьба. Когда-нибудь он будет жить в доме
солнца.

Отец запомнил эту фразу, но что она означает, никто не сумел объяснить
до сих пор.
Тем временем дверь синагоги открылась. Вошли примерно десять мужчин в
таких же черных костюмах. Отец с интересом смотрел на американцев —
здоровых, упитанных, очень уверенных в себе. А те рассматривали советских
единоверцев с некоторым недоумением. Ни худоба, ни офицерская форма, похоже,
не связывались в их представлении с привычным образом еврея. Отцу
показалось, что один из гостей узнал реб Меира и что тот узнал тоже и дал
знак молчать, но произошло это так быстро, что вполне могло и показаться.

Приступили к молитве.
Командовал парадом Владимир Михайлович.
Он виртуозно держался между реб Меиром и заокеанскими гостями, не
давая им поговорить. Службу он вел легко, непринужденно и, по-видимому, без
ошибок. Только раз американец попытался его поправить, но Владимир
Михайлович мгновенно сказал ему на смеси древнееврейского и идиш что-то
такое, что тот долго смеялся, цокал языком и одобрительно качал головой.

После молитвы меня обрезали. Потом принесли несколько бутылок водки и
фаршированную рыбу. Родителей поздравляли. Американцы спрашивали, почему не
присутствуют родственники. Папа и мама, не особо кривя душой, отвечали, что
все погибли. Американцы подарили отцу зеленые доллары, которые он видел
впервые в жизни, пожали руку и уехали.
Владимир Михайлович подвез родителей к дому. После нескольких рюмок в
синагоге отец расхрабрился:
— Разрешите вопрос?
— Разрешаю.
— Откуда вы всё это знаете?
— В подробностях рассказывать долго, — задумался Владимир
Михайлович, — а вкратце — я рос сиротой. Воспитывал меня дед, знаменитый
полтавский раввин. Мечтал, чтобы и я стал раввином. В шестнадцать лет я сдал
раввинский экзамен. А через несколько месяцев деда убили во время погрома
петлюровцы полковника Болбочана. Я был молодой, горячий, поклялся отомстить,
ушел в Красную Армию. Думал, что скоро вернусь в Полтаву. И никогда не
вернулся… Что-нибудь еще?
— Владимир Михайлович, пришлите, пожалуйста, справку, что не мы с
мужем затеяли всю эту историю, — попросила мама.
— Обязательно пришлю. Да, чуть не забыл: валюту нужно сдать.
Отец отдал доллары, машина уехала, меня понесли кормить.

Примерно через месяц отцу позвонили и попросили зайти в горотдел МГБ.
Там ему вручили справку. На бланке Главного управления МГБ СССР было
напечатано: «Настоящая выдана Марку Львовичу и Фаине Саввичне Левиным в том,
что их сын Леонид подвергся обрезанию в ходе спецоперации по защите
государственных интересов Советского Союза». Внизу красовалась подпись
генерал-лейтенанта П.А. Судоплатова.
— Ну и как, пригодилась эта справка? — поинтересовался я.
— Да, один раз пригодилась, — оживился Леонид Маркович.

— Когда я окончил Харьковский политехнический институт, меня загребли на два года в
армию. Попал я в Забайкальский военный округ. Конечно, служить офицером — не
то, что солдатом, но удовольствия все равно мало. Больше всех меня допекал
политрук, капитан Синельников. Начнем с того, что я оказался первым евреем,
которого он увидел собственными глазами. Во-вторых, как только я побывал в
бане, ему доложили, что я обрезан. В-третьих, он читал газеты, смотрел
телевизор и верил всему, что печатают и показывают. Верил потому, что был
пьян, а пьян он был всегда.

Однажды, тоже спьяну, капитан решил, что я израильский шпион. Эта
мысль маниакально застряла в его голове. Может быть, на трезвую голову он бы
успокоился, но трезвым он никогда не был. Каждый раз, встретив меня, он
совершенно серьезно спрашивал нечто вроде:
— А бабы в Израиле хорошие?
Я вспоминал бравого солдата Швейка и не менее серьезно отвечал:
— Бабы везде хорошие!
Моим шуточкам пришел конец после очередных стрельб. Стреляли мы из
автомата.

Снайпер из меня никакой, а в этот раз даже в мишень не попал.
Вместо этого срезал подставку, которая держала мишень. Капитан счел это
особой удалью и на разборе стрельб громогласно заявил:
— Да, «Моссад» умеет кадры готовить, — и выразительно посмотрел в мою
сторону.
Вечером он отправил донесение в особый отдел округа. Об этом мне
доложил связист Сережа Коломиец, которому я помогал готовиться к
вступительным по физике и математике. Мне просто повезло, что ночью я сумел
дозвониться отцу.
На следующее утро за мной приехали два особиста, отвезли в Читу и
посадили на офицерскую гауптвахту до выяснения обстоятельств. Отец, тогда
уже подполковник, прилетел в Читу и пробился к начальнику особого отдела.
Когда тот развернул справку и увидел подпись Судоплатова, он встал и читал
уже стоя. Прочитав, негромко пробурчал себе под нос:
— Серьезный мужик был. Дело делал. Зря его посадили…

Меня в тот же день приписали к особому отделу. Там я и дослужил, ничем
особенно не занимаясь. От скуки стал часто ходить в городскую библиотеку и в
результате женился на библиотекарше. Появились дети.
Теперь они почти взрослые и хотят уезжать в Израиль.
— А вы?
— Я не против, но меня не отпускают родители. Они так и остались
боевыми офицерами и коммунистами. Ну ничего, как-то все уладится. Поеду к
младшему брату. Он уже там. Живет в Бейт-Шемеше.

Я тогда тоже собирался уезжать в Израиль, зубрил иврит днем и ночью.
Ивритские слова «Бейт-Шемеш» сразу перевелись в моем мозгу как «дом солнца».
Предсказание реб Меира стало для меня ясным, и я уверенно сказал Леониду
Марковичу:
— Обязательно уедете!
С тех пор прошло много лет. Я иногда вспоминаю эту историю и обещаю
себе выяснить хоть что-нибудь о реб Меире. Но каждый раз наваливаются
повседневные заботы, и я откладываю реб Меира на будущее, которое, надеюсь,
однажды наступит.
/из инета/