Пост объёмный, но очень интересный, если есть время...почитайте
В июньском номере известного православного журнала "Фома" была опубликована статья психолога Людмилы Петрановской "Непережитая война", трактующая Великую Отечественую войну как психологическую травму народа, нуждающуюся в скорейшем исцелении.

Редакция попросила меня и иером. Димитрия Першина ответить на эту публикацию, что мы и сделали. Сознавая, что дискуссия вокруг Великой Отечественной очень важна для нашего общества я полагаю целесообразным разместить здесь полный текст присланной в редакцию "Фомы" статьи, восстановив те фрагменты, которые по соображениям объема не вошли в журнальную публикацию. Кроме того, данный текст дается под менее нейтральным чем в журнале первоначальным названием. Рекомендую уважаемым читателям обязательно приобрести этот номер "Фомы" в котором есть еще немало интереснейших публикаций.

***

Если бы я был врачом-психотеропевтом я бы обязательно внес бы в длинный перечень фобий, аккурат между нефофобией — боязнью облаков и никтогилофобией — боязнью темных зарослей еще один психологический синдром - никофобию. То есть боязнь победы русского и советского народа в Великой Отечественной Войне, а также символов, ритуалов и дат с нею связанных. Обострение этого синдрома у представителей части российской интеллигенции (среди которых, увы, в последнее время все более заметную роль играют люди аттестующиеся как православные) наблюдается по меньшей мере раз в год - до и после 9 мая.
Вокруг этого светлого дня - в блогах, а иногда и в прессе, идет целый поток откровений относительно "трупами закидали", "миллионы сражались в армиях ", "войну выиграли штрафбаты под угрозой заградотрядов", "немцы шли нас спасти от богоборцев", "победа привела к порабощению православных народов", "вечный огонь - это сатанинский символ", "георгиевская ленточка - это язычество". В основе этого, на мой взгляд, лежит серьезный психологический стресс - ужас носителей элитаристского мировоззрение перед зрелищем миллионов людей объединенных и уравненных общей скорбью и общей радостью. Скажу резче - это ужас тех, кто привык считать всех вокруг себя "хамами" и "быдлом", при виде Нации. Нации - как сообщества не знающих друг друга лично людей, объединенных общими символами, общим горем, общей радостью общими праздниками, общими историческими достижениями и общей надеждой на будущее. Нация существует тогда и там, где люди, живущие за тысячи километров друг от друга и ни разу не родственники в определенные моменты воспринимают друг друга как родные, как братья и сестры. Нация - это попытка средствами политики и культуры внести в жизнь современного общества незнакомцев теплоту и эмоциональную близость.

Средства, которыми это чувство общности достигается, разумеется технологичны, как технологично все в нашу эру. Они используют инструменты и механизмы воздействия на человеческое сознание, монументализацию, театрализацию, культурный и исторический миф. Тем, кто изображая из себя сокрушителей идолов, торопится объявлять все это язычеством и богословствует молотом, спешу напомнить, что и христианский культ, если разбирать его на составные части, может показаться совокупностью таких же технологий. И, собственно, так его и представляли публике безбожники-просветители в духе Гольбаха, а затем кощунники, организовавшие кампанию по вскрытию мощей. Иконоборцы и протестанты тоже, каждые на свой манер, рвались очистить Христианство от "мифов" и "технологий" - закончили лишь тем, что заменили мощи и иконы биллбордами "Иисус любит тебя!"

Однако если мы внимательно приглядимся к тому, как русская культура использует применяемые везде технологии поддержания чувства национального единства, то мы заметим, что наше отличие - именно в необычайной теплоте, воспитанном в нас именно православием чувстве человечности. Чтобы понять эту разницу достаточно сравнить могилы Неизвестного Солдата в Париже и в Москве и их восприятие культурным сознанием. Неизвестный Солдат Первой мировой - это великий немой, это нуль, на месте которого мог бы быть любой другой из превращенных в нули на этой войне людей, это одна из анонимных жертв Войны, ставшей величайшей в истории человечества бессмысленной мясорубкой. Осипа Мандельштама ужасала эта анонимность жертвы массовых трагедий ХХ века "Будут люди холодные, хилые // Убивать, голодать, холодать, // И в своей знаменитой могиле // Неизвестный положен солдат".

Неизвестный Солдат в Москве - полная смысловая противоположность парижскому, при идентичности культурной технологии и заведомом культурном заимствовании. Это не никто, это каждый. Это не он, это ты. "Имя твое неизвестно. Подвиг твой бессмертен".

Неизвестный Солдат – это не "один из многих", а "тот самый" – тот самый наш брат, который лежит и под Крюково, и под Сталинградом, и в Крыму, и в Полесских болотах, и у Балатона, и под Берлином. Сотни тысяч людей приходили к этой могиле для того, чтобы поговорить со своим убитым на этой войне и так и не найденным родным, близким, однополчанином.

Из сказанного выше можно понять, почему теория "посттравматического синдрома", использованная автором вышеприведенной статьи, мне представляется нелепостью. Прежде всего, неуместно переносить на культуру и психологию народа, этноса, тем более - нации, психологические и тем паче психиатрические категории. Это подход, который давно отвергнут в культурной и этнической психологии и демонстрация которого, при всей его внешней эффектности, это демонстрация некомпетентности. Психика общества не равна психике личности, не равна она и совокупности психик совокупности личностей. Это интерпсихика, возникающая в пространстве общения, взаимодействия, взаимной приязни и взаимного отталкивания людей. Поведение нации не похоже на поведение человека. Так же как верно и обратное - нет никакого национального характера, носителем которого является конкретный индивид, представитель той или иной нации. Нельзя, на самом деле, поступить "как русский", или "как немец" или "как грузин" - вопреки обывательским предрссудкам. Но русские, немцы, грузины, как народ, как нация, объединенная общими культурными сценариями, общими культурными механизмами, могут поступить так или иначе в пространстве тех поступков, который присущи нациям, то есть в пространстве истории.

Поэтому бессмысленно спрашивать - чем была война для русских и для советских людей? Была ли она психологической травмой и насколько глубокой? Для всех по отдельности - по разному. Для каждого она была своим. Для кого-то подвигом, для кого-то высшим жизненным взлетом, для кого-то смертью в бою, для кого-то горечью плена, для кого-то сожженным домом и убитыми детьми, для кого-то отрезанными ногами, для кого-то предательством, для кого-то трудом без отдыха, для кого-то пьянством без продыха - никакого общего знаменателя, общего образа войны в личной ситуации конкретного человека - нет. Неправдой были бы даже слова, что с войной личное горе пришло в каждую семью - были и такие семьи, которые чудом проходили войну без смертельных потерь и похоронок. В плане личной психологии у каждого была о войне своя правда, от отважной комсомольской до тяжелой пораженческой.

В плане этнической и культурной психологии нам интересна та правда о войне, которую народ сам вынес и установил для себя в большом времени. Госпожа Петрановская воспроизводит некоторые факты "истории победы", но неверно их интерпретирует. Прежде всего, никакого забвения Победы в первые послевоенные годы не было и быть не могло. Что скрывали правду о подвигах, что не поощряли празднования и т.д. - это неправда. Другое дело, что победа воспринималась как героический факт в биографии молодых еще людей, жизнь которых не закончилась 9 мая 1945 года и перед которыми теперь стояла задача восстановления страны, укрепления ее обороноспособности, противостояния новым угрозам. Даже из маршалов Победы на 9 мая 1945 почти никому не было 50. Писать мемуары и отдавать силы парадам и празднованиям этим полным энергии и амбициозным мужчинам было по меньшей мере странно. Поэтому утверждение автора, что объединения ветеранов в послевоенные годы были "запрещены" вызывало бы улыбку, если бы речь не шла о весьма безответственных высказываниях по весьма серьезному вопросу. Объединения ветеранов после войны были - назывались они Советская армия и Военно-Морской фот, Генеральный Штаб, Коммунистическая партия - и другие, где на прошедших школу войны закаленных мужчин был громадный спрос. Мне достаточно вспомнить моего деда Владимира Михайловича, прослужившего на фронте всего несколько месяцев в 1943 году, получившего Медаль За Отвагу и тяжелейшее ранение в руку, выучившегося писать левой, закончившего юринститут и после войны бывшего председателем колхоза, народным заседателем в райсуде и на десятке других не менее ответственных работ, на которых требовался молодой, 25-30-летний сообразительный ветеран.

Но это не значит, что о войне ничего не писали, не говорили и не снимали. Просто автор одним голословным обвинением в шаблонности отметает все, что было сказано о войне в военные и первые послевоенные годы. Мол, если появился где Сталин, то уж значит и фильм бездарный. "Именно такими мы видим героев фильмов последних сталинских лет. Все меньше чувств, все больше лозунгов. Герои — марионетки. Мы этих фильмов и не помним, толком. Ведь шедеврами кинематографа их не назовешь". Не очень красиво, на мой взгляд, выдавать результат хрущевской зачистки культурного поля, в которой активно принимали участия представители "оттепельной" интеллигенции за объективный факт. Считать героев "Она защищает родину", "Молодой Гвардии", "Повести о настоящем человеке" и других послевоенных фильмов "марионетками" - значит не уважать ни режиссеров, ни актеров, ни их зрителей. Или "Возвращение Василия Бортникова" Всеволода Пудовкина, посвященное как раз непростому и травматичному сюжету - солдат, которого считали погибшим, вернулся с войны (весьма характерно, что для "спрямления" действительности наша постперестроечная публицистика упорно пытается объявить снятый в "глухом" 1952 году фильм "оттепельным").

Да и о фильмах посвященных военному гению товарища Сталина знающий материал автор меньше всего может высказаться как о ходульных. В блестящей "Сталинградской битве" Владимира Петрова и в "Третьем ударе" Игоря Савченко показана логика и механика военного искусства. Сталин в исполнении Алексея Дикого - наследник сыгранных тем же прекрасным актером Кутузова и Нахимова - хитроумный, вдумчивый полководец, стремящийся переиграть врага. Для этого кино, в отличие от кино "оттепельного" и "застойного" периода, характерно классическое понимание войны как противоборства народов, армий и полководцев, а не как стихии, существующей помимо человеческой воли. В этой войне есть солдаты и их подвиг, есть генералы и их воля (и, кстати сказать, амбиции - соперничество командующих фронтами показано в "Третьем ударе" с небывалой для последующих нескольких десятилетий остротой), есть главнокомандующие и их замысел.

Та эволюция образа победы, которую автор объясняет психологической травмой на самом деле имеет вполне конкретные исторические, культурные и политические причины. Во-первых, благодаря "десталинизации" Великая Отечественная превратилась в "поэму без героя" - с изъятием фигуры верховного главнокомандующего, а за ним и хрущевскими опалами ближайших к Сталину полководцев, представить войну как развитие воинского замысла, как противоборство воль, стало невозможно. Осталась лишь последняя часть триады - народ. И до сих пор мы вынуждены выслушивать несообразные ни с какой исторической и военной логикой заклинания, что народ победил в войне "сам" - вопреки главнокомандующему и военачальникам. "Сам" решал куда эвакуировать заводы, "сам" решал, куда наносить удары, "сам" вел переговоры с союзниками во время международных конференций (потом от самых радикальных форм этого абсурда избавились, в эпопеях Озерова, романах Чаковского, появился Сталин хотя бы как дипломат, но ощущение "стихийности" войны сохранилось).

Перенос всего акцента на народ привел и к более глубокому и пристальному интересу к представителю этого народа, к солдату. Была открыта красота трагического подвига - как подвиг героев Брестской крепости. И это несомненный плюс. Но наряду с этим появилась и ставимая госпожой Петрановской столь высоко, но отнюдь не однозначная "лейтенантская" проза. Произошла безусловно симпатичная психологу, но отнюдь не полезная для народа подмена воинского сознания индивидуальным.

Та молчаливость ветеранов, которую отмечает Петрановская для первых послевоенных лет, была связана с тем, что сознание человека войны весьма специфично. Оно более коллективизированно, более просто, и эта простота и общность являются условиями выживания и победы. Нельзя сказать, что это примитивность - если мы почитаем письма с войны, - и те, которые пропускала военная цензура, и те, которые она задерживала, то мы увидим весь спектр человеческих мыслей и чувств. Но обостренной рефлексивности на войне места не было. Ее искусственное создание, если не сказать резче симуляция лейтенантской прозой, были обманом в том смысле, что художественный вымысел объявлялся настоящей правдой о войне. Правдой с большой буквы.Мало того, в какой-то момент эта трагическая исповедальность, возникшая как литературный жанр, стала притязать на статус единственной правды о войне, объявляя ложью любую другую правду. Правду маршала, для которого есть лишь одно решение - где, когда и с какой эффективностью он пожертвует сотней тысяч человек ради нескольких километров прорыва. Правду генерала, который знает, что если несмотря на эти жертвы результат не достигнут - он слетит с армии, а может и пойдет под трибунал. Правду солдата, для которого слишком задумчивый лейтенант - угроза для его собственной жизни и жизни товарищей.

К сожалению, литературная игра в противостояние мыслящего и пишущего тростника с бессмысленной стихией войны сыграла дурную шутку с нашей исторической памятью, совершенно исказив, к примеру, понимание первых месяцев войны. Сформировался миф о небывалом тотальном разгроме, среди которого лишь единицы не паниковали, не бежали, а сражались и героически погибали. Из газетных статей с проклятьями "культу личности" и книг смелых историков, таких как М. Некрич, этот самообман перетекал и в сознание ветеранов. Они начали подстраивать свои рассказы под миф о 22 июня.

Лишь сегодня, пройдя и оттепельную мифологизацию, и застойное замалчивание, и перестроечную истерику, военно-историческая наука приходит к пониманию событий тех первых месяцев войны. В работах Алексея Исаева, таких, как "Неизвестный 1941. Остановленный Блицкриг" из сухих военных сводок, из немецких документов, с привязкой к местности, предстают события первых дней войны, и оказывается, что Красная армия оказала гитлеровцам организованное, высокопрофессиональное, героическое сопротивление. По сути это была игра (как всякая война - игра, складывание в смертельные мозаики миллионов случайных факторов), в которой, после длительной перемены удач и неудач гитлеровцы выбросили "шестерку", в то время как на нашу долю досталась трагическая "пятерка", но никак не "двойка", и не "единица". Такой результат, как и любая военная неудача, означает катастрофу, гибель миллионов людей, сотни разоренных городов и деревень. Но от картины побиения смелыми и удачливыми рыцарями вермахта непрофессиональных и деморализованных "чистками" советских командиров, от бесконечных верениц окруженцев и пленных, кочующих из романа в сериал и обратно все это было бесконечно далеко. Немецкие сводки отмечают в июне 1941 необычайно малое количество сдавшихся в плен. А вместо разрозненных групп окруженцев на восток прорывались дивизии и корпуса, такие как 11 мехкорпус, образцово выведенный из Белостокского котла, - как казалось всем еще до войны - безнадежного, его командиром Дмитрием Карповичем Мостовенко. Судьба героя сложилась тоже совсем не так, как в нынешних сериалах и публицистических поделках про 1941 - Мостовенко не сгинул в лагерях, а сделал блестящую карьеру, венцом которой было командование бронетанковыми частями Войска Польского, того самого, где служили четыре танкиста и собака.

Наша национальная память до сих пор расплачивается за созданные в 1950-60-е мифы. Расплачивается унижением, ложью, невежеством, каковые позволяют себе многие, пишущие и снимающие о войне. Ложью политических прожектов и телевизионных ток-шоу. Позором книжных полок, уставленных борзописаниями изменника Резуна и подобных ему.

И народное движение памяти о войне, тот "культ Победы", который сегодня провоцирует у многих приступы никофобии, был, как ни парадоксально, народным движением сопротивления против той официальной глухоты и лукавства "общественников", которые нарастали всю оттепель. Не случайно первое громкое празднование юбилея Победы состоялось в 1965, через год, после отставки Хрущева - его официальное закрепление было связано с деятельностью наиболее влиятельной первое время "патриотической" группы Шелепина в советском руководстве. Именно этим людям, стремившимся пробудить угасавший на глазах патриотизм молодежи мы обязаны и монументом Неизвестному Солдату, и концепцией Городов-Героев.

Политическая установка на создание героической, патриотической идентичности советского человека, связаной с войной, переплелись со стремлением самих ветеранов не быть забытыми. В этот момент выигравшие войну мужчины и женщины действительно начали входить в ветеранский возраст - возраст мемуаров, встреч с пионерами, торжественных линеек и юбилейных медалей. Леонид Ильич Брежнев с его звездами, орденами и маршальством - был таким окарикатуренным и потерявшим всякую меру вариантом заслуженного пенсионера, а ведь был достойный, прошедший всю войну офицер и генерал, участник Парада Победы.

Сохранение памяти всегда и в любом обществе - основная функция стариков. В этой памяти много приукрашенного, много недоговоренного, но в ней же и отпечаталась мудрость прожитого века. Ветераны стали тем поколением, которое доносило до молодых простую истину - Родину надо защищать до последнего, даже самого страшного врага можно победить. Дорогой ценой, но победить.

Появилась у Победы и еще одна, внешнеполитическая роль. Именно войной, событиями 1945 года, принесенными жертвами, обосновывалось место СССР в послевоенном мироустройстве. Если для сталинской политики этот мотив был не главным, генералиссимус верил, что внешнеполитическими и военными операциями можно еще упрочить геополитическое положение молодой сверхдержавы, то брежневский СССР только отстаивал свое. Акт в Хельсинки, казавшийся вечный гарантией границ в Европе, а на деле не переживший и 15-летнего юбилея, был основан именно на идее признания послевоенных границ как справедливых и незыблемых.

Когда в перестройку целившие в коммунизм метко попали в Россию то рухнуло, казалось, всё. 50-летие победы, встречаемое Ельциным под руку с Клинтоном в абстрактном пространстве церетелиевской "Поклонной горы", которая не стала общенациональным мемориалом войне, о чем сокрушается госпожа Петрановская, именно потому, что воспринимается как монумент поставленный не любящий рукой, той рукой, которая разрушила реальную жизнь ветеранов и их потомков, казалось закатом праздника. Хотя клыковского Жукова, несмотря на все недостатки этого монумента, народ принял. Казалось никакой другой "правды о войне", кроме клеветы о "Ледоколе", рассказы про упырей маршалов, прорывавших минные поля трупами, про миллионы сперва расстрелянных лично Сталиным, а потом посланных в черных бушлатах на фронт, про душку Власова, мечтавшего напоить всех пивом с сосисками и распустить колхозы, нам уже и не светит.

Но память о Войне вновь воскресла. Не как травма. А как повод к национальному самоуважению, как точка национальной сборки. Она пробивала себе дорогу десятками ручейков. У кого через протестный сталинизм и стремление вернуть главнокомандующему его место в логической картине победы. У кого через причудливую помесь самоотверженного служения и археологии как у поисковиков, взявших на себя трудную заботу о нахождении, опознании и перезахоронении павших. У кого через прорыв молодого поколения историков к документальной правде о войне - не мифическим "секретным архивам где Вся Правда", а к той незаметной правде, которая вырисовывается из сопоставления ни разу не секретных "подольских" фронтовых документов, данных немецкой стороны, изучения пошагово и поминутно того кто и что сделал и кто и зачем куда наступал. Через "антиревизионизм", то есть интеллектуального сопротивления тоннам лжи со стороны профессиональных клеветников, отмывающих ложью измену. У кого-то, как ни парадоксально, через увлечение эстетикой и военной историей Третьего Рейха, когда элементарная честность заставляла признать, что покоривший серией коротких ударов всю Европу, вермахт на востоке встретил достойного противника, которому проиграл в отчаянной и в военном смысле честной борьбе.

Именно это движение в период между 1999 и 2005 годами смогло поставить войну в центр национального сознания. Именно оно вынудило государство к признанию Великой Отечественной значительнейшим событием русской истории ХХ века, на осознании того факта, что наш народ, наше общество, наше государство, наше Церковь (та самая Церковь, которая впервые назвала войну Отечественной, подсказала официальной пропаганде список исторических образов, к которым следует обратиться, чьи служители участвовали в партизанском движении и в разведке, которая посылала на фронт построенные на деньги верующих танковые колонны) победили в крупнейшей и страшнейшей войне вей мировой истории. Не просто победили, но сумели установить прочный мировой порядок, который уже 66 лет избавляет мир от нового глобального кровопролития. Наше отчужденное от нации государство пошло на эти признания не легко и со скрипом. Пошло потому, что только на этом фундаменте возможно хоть какое-то его соглашение с нацией. При любом отказе от величайшего исторического достижения русских в нашей новейшей истории ни о какой легитимности власти, политической системы, ни о каком идеологическом мире говорить не придется. Страна рассыплется вдребезги. Государство это понимает очень хорошо и именно отсюда эти официозные, порой не вполне уместные пышности и "гламурности" в праздновании победы в последние годы. Людям, отгороженным от нас постами, уровнем богатств, образом жизни, рублевскими заборами и синими мигалками, очень важно показать, что они хотя бы один день в году одной с нами крови. Получается не очень, но в интересах гражданского мира лучше уж так, чем никак.

Так или иначе, память о Войне, как память о Великой Победе, оказалась единственной работающей точкой сборки нации. Той точкой, в которой мы продолжаем себя все чувствовать братьями и сестрами. 9 мая - это тот день в который мы все - одна семья. В семье бывает разное. Хорошее, плохое, всякое. Бывают скандалы, обиды, пересуды. Семья решает такие проблемы по домашнему, тихо, между своими, и хорошенько подумав. Тем более, что когда подумаешь значительная часть сплетен оказывается клеветой, а многие проблемы - ерундой. В семье не любят только тех, кто зайдя к отцу, возвращается и начинает с насмешкой рассказывать как он не ладно лежит и где и что у него болтается. Так сказано в Писаниях, так было в веках прежде нас, и так будет, пока на земле останется хотя бы несколько человек, подчиняющихся не похоти, а нравственному закону.

Егор Холмогоров

Источник: rus-obr.ru



Блог Кассандры

В последнее, донельзя демократическое, время немудреные пропагандистские штампы, имевшие хождение в Западной Европе и , проникли и в Россию. Уже не первый год со страниц периодики и свежеизданных воспоминаний немецких генералов уходят в народ тезисы о том, что вовсе не Советская армия, не СССР победили Гитлера, а только распутица, морозы и бездорожье помешали вермахту одержать очередную славную победу. Так ли это на самом деле? Внимательное чтение тех же немецких мемуаров наводит на совершенно другие мысли.

Люди, утверждающие подобные вещи, просто не ориентируются в истории войны и не имеют представления о том, как разрабатывался план войны против СССР, план "Барбаросса". Те, кто планировал эту кампанию, вовсе и не собирались воевать в России всю зиму, а уж тем более - встречать вторую зиму где-то на Кавказе и под Сталинградом. Столкновение с такими трудностями как одна или даже две осени-зимы-весны в России не планировалось. В немецком генштабе не собирались воевать дольше поздней осени 1941 года. План войны против СССР, план стратегического развертывания немецких сил, утвержденный 18 декабря 1940 года, предусматривал победу над Советским союзом в ходе скоротечной летней, максимум летне-осенней, кампании. Предполагался разгром основных сил советской армии западнее линии Днепр - Западная Двина, захват Киева, Москвы, Ленинграда, Донбасса и выход на линию Архангельск - Астрахань. Война зимой не предусматривалась потому, что она была просто не нужна. Считалось, что она просто не понадобится.

"Немецкие вооруженные силы должны быть готовы к тому, чтобы еще до окончания войны с Англией победить путем быстротечной военной операции Советскую Россию." - гласила "директива номер 21".

"…находящиеся в западной части России войсковые массы русской армии должны быть уничтожены в смелых операциях с глубоким продвижением танковых частей. Следует воспрепятствовать отступлению боеспособных частей в просторы русской территории. Затем путем быстрого преследования должна быть достигнута линия, с которой русская авиация уже не будет в состоянии совершать нападения на германские области. Конечной целью является отгородиться от азиатской России по общей линии Архангельск - Волга. Таким образом, в случае необходимости остающаяся у России последняя промышленная область на Урале сможет быть парализована с помощью авиации".

Максимальный срок, который отводился на проведение операции "Барбаросса", был определен Гитлером в 5 месяцев. Были и более оптимистичные оценки, вплоть до 6 недель. То есть по планам Гитлера война должна была закончиться в крайнем случае к началу декабря. Как раз к тому времени, когда и наступили "страшные русские морозы". Как видно из всего этого, Гитлер и его генералы знали и о просторах России, и о том, как на этих просторах бывает холодно и когда.

Знали они и о русских дорогах, вернее, об их отсутствии.

"… В результате штабных учений отдельных армейских групп выявились новые проблемы: проблема обширных пространств и проблема людских ресурсов. По мере продвижения армий в глубь России первоначальный фронт в 1300 миль должен был растянуться до 2500 миль. В ходе предварительного обсуждения плана "Барбаросса" стало очевидно, что далеко не все генералы питали иллюзии насчет скорой победы над большевиками. Многие обращали внимание на трудности, связанные со снабжением 3,5-миллионной армии и полумиллиона лошадей в условиях бездорожья в стране, где ширина железнодорожной колеи отличалась от принятой в Европе".



Более того, немецкие генералы Гальдер и фон Браухич еще в июле 1940 года "пришли к выводу "что будет разумнее поддерживать "дружбу с Россией" и поощрять ее устремления в направлении проливов (Босфора и Дарданелл) и персидского залива.

Однако некоторые историки не знают об этом. Вот что пишет В. Суворов в одном из своих "бестселлеров": "…знали ли Гитлер, его гениальные генералы и вездесущая германская разведка о том, что Россия - это большая страна? Если знали, то какие меры были приняты, чтобы победить бескрайние пространства, ужасающее бездорожье, грязь, снег и мороз? Никаких мер никто не принимал… Они кричат об ужасных пространствах, признавая то, что понятия не имели о размерах Советского Союза. Тут и германской разведке счет пора выставить. Перед войной следовало в Россию заслать одного шпиона с задачей определить, велика ли Россия или она нечто вроде Люксембурга? Следовало определить, бывает в России мороз или не бывает? Было это сделано? Куда, простите, немецкая разведка смотрела и что докладывала? Выполнила ли она свои задачи? Согласен, немецкие стратеги были кретинами, пещерный уровень германских генералов известен всему миру, они никогда нигде не учились, они ничего не знали про наш климат и наши дороги, но ведь разведка должна была все предупредить. Не пора ли посмеяться над великими немецкими разведчиками?"

Пора посмеяться разве что только над Виктором Суворовым и над другими историками, видящими корни немецких поражений на Востоке в погоде и расстояниях. Суворов, читая того же Гудериана, не удосужился заметить, что немецкие генералы были полностью в курсе печального опыта своих предшественников: "я мог еще надеяться на то, что Гитлер не окончательно решился на войну с Советским Союзом, а хотел только запугать его. Но все же зима и весна 1941 г. были для меня кошмаром. Новое изучение походов шведского короля Карла XII и Наполеона I показало все трудности этого театра военных действий…"

Суворов цитирует в своем "Самоубийстве" маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского: "При здравой оценке создавшегося положения и в предвидении надвигавшейся зимы у врага оставался только один выход - немедленный отход на большое расстояние". И спрашивает: "Решение не лучшее, но другого не было. Вопрос: почему не отошли?" А вопрос стоял на повестке дня. Когда немецкие армии оказались во власти российского осеннего бездорожья, "большинство немецких генералов стояли за то, чтобы прервать наступление и занять выгодные позиции на зиму".

Немецкие генералы прекрасно знали и размеры России, и численность ее населения, и состояние дорог, и даже зимние температуры вполне представляли. Сколько их еще до 33-го года в России перебывало в гостях - на полигонах и на маневрах. Все все это знали. Все все учитывали. И именно поэтому написали директиву - разгромить русских у границы, не дать им организованно отойти и перегруппироваться, не дать эвакуировать промышленность и население. Не дать им затянуть войну, разгромить их еще до зимы, потому что зимой холодно. А еще лучше разгромить до осени, потому что осенью распутица.

Так почему не отошли они осенью, почему продолжили наступление, если помнили опыт Наполеона? Да потому же, почему приняли к исполнению план, от которого к осени не осталось камня на камне.



Ведь самое интересное, что составленные немцами военно-административные уравнения решались и были решены правильно. Силы были расставлены в точном соответствии с аналитическим решением, и директива была теоретически выполнима. Вполне. И ее почти выполнили - немецкие танки прошли через Минск, Киев и Ростов, остановились в считанных километрах от Ленинграда и Москвы. Почти выполнили, но оказалось, что правильно решенные уравнения были неправильно составлены. Не учли только одного. Упустили одну константу, не включив ее в эту систему уравнений, и получили ошибку в заветные 20 километров, которые так и не дошли до Москвы. И для того, чтобы понять, что именно не учли, надо отложить в сторону воспоминания генералов и взять в руки мемуары простого солдата дивизии "Великая Германия" эльзасца Ги Сайера, просидевшего три года в окопах Восточного фронта, в которых он рассказывает о том, какими знал русских до встречи с ними: "…припомнилась глава из школьной хрестоматии, которая называется "Русский". В ней сказано: "Русский белокур, ленив, хитер, любит пить и петь". Вот и всё!"

Все знали немцы о России. И что холодно, и что большая она, и что народу в ней много. Одного не знали - не знали русских, советских людей. Не знали, что русские, окруженные и оказавшиеся в немецком тылу, далеко не все сложат оружие, а будут драться, даже если придется с голодухи варить кашу из древесной коры, как это делали солдаты 2-й ударной армии Власова, окруженные в Мясном бору летом 1942 года. Не знали, что советские пограничники умрут на заставах, но не сдадутся, не знали, что Брестская крепость будет держаться целый месяц. Не знали, что пехота, падая от усталости, промарширует от самой западной границы и окопается под Москвой и Ленинградом, чтобы встретить немецкие танки здесь, на своей территории и в свое время - зимой, в холоду и в грязи, "посреди бескрайней России".

Тот же Ги Сайер, описывая свои мытарства по Украине в 1943 году, честно признается, что он узнал нового о русских за время своего участия в боях: "Мы тысячами мерли в ту осень в украинской степи, а сколько героев погибло в боях, так и не получив признания! Даже упрямцы и те понимали, что не важно, сколько сот русских ты убьешь, с какой храбростью будешь сражаться. Ведь на следующий день появится столько же, а потом - еще и еще. Даже слепой видел, что русскими движет отчаянный героизм, и даже гибель миллионов соотечественников их не остановит". Это написано немцем и издано на русском языке уже в демократической России. Надо просто прочитать и подумать: Верить или не верить после таких признаний самих немцев рассказам про злых политруков, гонящих солдат на смерть, и про маньяка Сталина?

Что же касается генеральских мемуаров, то и в них есть масса примечательного, помимо стонов о распутице и морозах. Вот, например, запись в "Военном дневнике" Гальдера, начальника немецкого генштаба. Запись датирована 11 августа. Нет еще ни дождей, ни распутицы. Читаем: "Общая обстановка все очевиднее и яснее показывает, что колосс-Россия, который сознательно готовился к войне, несмотря на все затруднения, свойственные странам с тоталитарным режимом (Кто это пишет? Это пишет немецкий генерал в 1941-м году? Вот уж кто бы про тоталитаризм помолчал! - А.М.), был нами недооценен. Это утверждение можно распространить на все хозяйственные и организационные стороны, на средства сообщения и, в особенности на чисто военные возможности русских. (Что же имеет в виду Гальдер, неужели танки Т-34 и КВ или новейшие советские истребители? Нет. - А.М.) К началу войны мы имели против себя около 200 дивизий противника. Теперь мы насчитываем уже 350 дивизий. Эти дивизии, конечно, не так вооружены и не так укомплектованы, как наши, а их командование в тактическом отношении значительно слабее нашего, но, как бы там ни было, эти дивизии есть. И даже если мы разобьем дюжину таких дивизий, русские сформируют новую дюжину. Русские еще и потому выигрывают во времени, что они сидят на своих базах, а мы от своих все более отдаляемся".



Гальдер ошибается в оценке сил СССР на 10-20 дивизий, но вывод весьма однозначен: "Эти дивизии, конечно, не так вооружены и не так укомплектованы, как наши, а их командование в тактическом отношении значительно слабее нашего, но, как бы там ни было, эти дивизии есть. И даже если мы разобьем дюжину таких дивизий, русские сформируют новую дюжину".

Не предполагали немецкие стратеги, что глупые, иррациональные с точки зрения западноевропейского или североамериканского индивидуализма, коллективное самопожертвование и массовый героизм советских солдат задержат их сначала на дни, потом на недели, а потом и на месяцы. Не думали, что рабочие, работая в три смены, разберут свои заводы и увезут за Урал и в Среднюю Азию. Не думали, что миллионы людей бросят свои дома и города, чтобы в холоде и голоде эвакуации ковать Победу. Не учли запаса прочности "коммунистического режима", не учли его способностей к мобилизации. Они знали в точности численность населения СССР, но не знали, что это за население. Они не учли женщин и у станков, которые заменят мужчин. Не учли девушек-снайперов и знаменитых женщин-пилотов По-2, "ночных ведьм". Не учли, что советские бомбардировщики будут бомбить немецкие войска даже без прикрытия истребителей, сожженных 22 июня на аэродромах. Не учли, что только в один день 22 июня советские летчики совершат восемь воздушных таранов, а до конца войны - все шестьсот. Немцы ожидали встретить толпы тупых и трусливых недочеловеков, а наткнулись на две сотни миллионов больших арийцев, чем они сами.

Если внимательно читать того же Кейтеля, то среди многочисленных сетований на погоду и дороги найдется и такое скромное признание: "Гитлер целиком проникся идеей, что его миссия - уничтожить коммунизм прежде, чем тот уничтожит нас. Он считал совершенно невозможным быть заодно с коммунизмом в России и считал: Германию постигнет экономический крах, если он не сумеет разорвать то железное кольцо, которое Сталин в любой день, когда того пожелает, может сомкнуть вокруг нас в союзе с западными державами. Он с презрением отвергал мир любой ценой с западными державами и ставил все одну карту - на войну! Он знал: весь мир будет против нас, если карта против России окажется битой. Он знал, что такое война на два фронта! Он взял на себя эту войну потому, что недооценил большевизм и государство Сталина, и тем сам разрушил созданный им "Третий рейх"! (Выходит, не зиму, не просторы, не распутицу недооценил Гитлер, а советское государство, советский народ. - А.М.) …Гитлер уже в конце июля считал, что разбита не только полевая Красная Армия, но и сама военная мощь <СССР> подорвана настолько, что никакое ее восстановление, ввиду невероятных потерь в технике, уже не сможет спасти ее от полного уничтожения. Так, он еще в конце июля или в начале августа приказал (и это в высшей степени примечательно в историческом плане) перепрофилировать значительную часть производства вооружения для сухопутных войск, за исключением танков, на производство военной продукции для военно-морского флота (подводных лодок) и авиации (самолетов и зенитных орудий) с целью запланированной интенсификации войны против Англии. В то же время на Востоке армия должна была держать разгромленного противника, взорвав его единый фронт обороны, под угрозой полного поражения наличными силами при удвоенном количестве танков".
Получается, не за фатальные ошибки в аналитических расчетах, не за какую-то мифическую тупость Гитлера или его генералов заплатила Германия такую страшную цену на Восточном фронте. Заплатила она ее за банальный европейский шовинизм, за презрительное отношение к русскому народу. Заплатила во второй раз после Наполеона, и, хочется надеется, что больше не повторит подобной глупости.

из инета



Блог Кассандры

Из воспоминаний жителей блокадного Ленинграда

Здесь лежат ленинградцы.
Здесь горожане — мужчины, женщины, .
Рядом с ними солдаты-красноармейцы.
Всею жизнью своею
Они защищали тебя, Ленинград,
Колыбель революции.
Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем,
Так их много под вечной охраной гранита.
Но знай, внимающий этим камням:
Никто не забыт и ничто не забыто.

Ольга Берггольц


Доброе утро! Есть много важных дат и памятных дней в нашей стране, но день полного снятия блокады Ленинграда стоит особняком лично для меня. Не только из-за того, что я живу рядом с этим городом. Мой прадед был одним из водителей полуторок на Дороге Жизни, которую тогда называли Дорогой Смерти. Он доставлял снаряды и продовольствие в осажденный город, а назад вывозил жителей. Она была проложена через Ладогу осенью 1941 года - в узкой 16-километровой полосе, которую врагу не удалось захватить на западном берегу . Два с лишним года это была единственная ниточка, которая связывала Ленинград с остальной страной. К сожалению, когда умер, я был слишком меленький чтобы записать его историю, мне было всего 6 лет. В этом посте, я собрал воспоминания победителей, которые не сдали свой город врагу и их подвиг надо помнить.

Воспоминания Зинаиды Павловны Овчаренко (Кузнецовой).

Провела в городе все 900 блокадных дней. Похоронила за это время отца и бабушку, братья погибли на фронте. Сейчас ей 85.

***

22 июня 1941 года мне исполнилось 13. Гуляла в этот день с подругой по городу. У магазина увидели скопление людей. Там висел репродуктор. Женщины плакали. Мы поспешили домой. Дома узнали: началась война.


Семья у нас была - 7 человек: папа, мама, 3 брата, 16-летняя сестра и я, самая младшая. Сестра еще 16 июня отправилась на теплоходе по Волге, где война ее и застала. Братья добровольцами ушли на фронт, папа был переведен на казарменное положение в Лесном порту, где работал слесарем. Мы с мамой остались одни.
Жили мы за Нарвской заставой, тогда это была рабочая окраина. Кругом дачные поселки, деревни. Когда немец наступал, всю нашу улицу запрудили беженцы из пригородов. Шли нагруженные домашним скарбом, несли и вели за руки своих детей.

Я помогала дежурить в сандружине, где командиром звена была моя мама. Однажды увидела, как в сторону Ленинграда от Средней Рогатки движется какая-то черная туча. Это были фашистские самолеты. По ним стали стрелять наши зенитки. Несколько подбили. Но другие пролетели над центром города, и вскоре мы увидели невдалеке большие клубы дыма. Потом узнали, что это разбомбили продуктовые Бадаевские склады. Они горели несколько дней. Горел в том числе и сахар. Голодной зимой 1941/42 годов многие ленинградцы, у кого хватало сил, приходили туда, собирали эту землю, вываривали ее и пили "сладкий чай". И когда уже земля была не сладкая, ее все равно копали и тут же ели.

К зиме папа наш совсем ослаб, но все равно часть своего трудового пайка пересылал мне. Когда мы с мамой пришли его проведать, из двери барака кого-то выносили в столярную мастерскую. Это был наш папа. Отдали свой паек хлеба за 3 дня женщинам с папиной работы, чтобы они помогли маме отвезти его на Волковское кладбище - это другой конец города. Женщины эти, как только съели хлеб, так и бросили маму. Она повезла папу на кладбище одна. Шла с санками вслед за другими людьми. Выбилась из сил. Мимо везли сани, нагруженные телами умерших. Извозчик разрешил маме прицепить к ним сани с папиным гробом. Мама отстала. Придя на кладбище, увидела длинные рвы, куда складывали покойников, и как раз папу вытащили из гроба, а гроб разбили на дрова для костра.

Лампадка в ночи
Из блокадного дневника Клавдии Андреевны Семеновой.

Не прекращала работать все 900 блокадных дней. Была глубоко верующей, увлекалась музыкой и театром. Умерла в 1972 году.

***

1942 г. 29 марта. В 6 утра артобстрел. В 7 часов по радио сообщили отбой. Пошла в церковь. Много народу. Исповедь общая. Причастилась Святых тайн. Пришла домой в 11. Сегодня Вербное воскресенье. В 3.30 тревога по радио. Истребители. Зенитки "разговаривают". Чувствую усталость, болит правая нога. Где-то мои дорогие? Слушаю по радио хорошую передачу. Чилийская песня на гавайской гитаре, Лемешев.

5 апреля. Сегодня Пасха Господня. В пол-седьмого утра пошла в церковь, простояла обедню. День солнечный, но холодный. Стреляли сейчас зенитки. Страшно.

22 апреля. Я в стационаре при больнице. Ноге несколько лучше. Питают сносно. Главное - дают масло (50 гр. в день) и сахар - порция для дистрофиков. Конечно, мало. Ночью была сильная канонада. Днем тихо. Вялость в людях и в природе. Тяжело ходить.

1 мая. Рабочий день. На улицах мало флагов, никаких украшений. Солнце чудное. Первый раз вышла без платка. После работы пошла в театр. "Свадьба в Малиновке". Место было хорошее. В пол-восьмого дома. Был артобстрел.

6 мая. Тревога была в 5, в пол-шестого кончилась. День холодный. Взяла на 10 мая билет в Филармонию на 5-ю симфонию Чайковского, дирижер Элиасберг.

7 мая. В ночь с 18 на 19 апреля видела во сне Костю. "Болит, мама", - сказал он.

17 мая. В пол-шестого начался сильный обстрел, где-то близко. В 7 была в Филармонии. Хорошо пел Михайлов "Город любимый, город родной, я снова с тобой".

"Мы победим!"
Из дневника Владимира Ге.

В войну служил политруком кавалерийского эскадрона. После войны преподавал в ленинградских вузах. Умер в 1981 году.

***

1943 г. 22 июля. Сегодня исполнилось 25 месяцев со дня начала великих испытаний. Я не в состоянии хронологически освещать события, буду делать краткие зарисовки. Если не суждено будет самому воспользоваться, пусть эти строки останутся памятью обо мне для моей бесконечно любимой дочурки. Подрастет, прочтет и поймет, как жили и боролись люди за ее будущее счастье.
25 июля. Вчера Сталин подписал приказ о провале летнего наступления немцев. Думаю, следующим летом будем праздновать победу. Разгром Германии возможен даже в этом году, если союзники все же высадят десант в Европе. А ведь было время, многие не верили в наши силы. Помню разговор в августе 1941-го с майором Т. в столовой комсостава в Пушкине. Он знал меня еще мальчиком. В армии служит лет 10. Отеческим тоном, похлопав меня по плечу, он сказал: "Володенька! Наше с тобой положение безнадежно. Наши войска под Ленинградом, даже некуда будет отступать. Мы в мышеловке. И обречены". В те дни многие метались: эвакуироваться из города или остаться? Прорвется немец в город или нет?

19 августа. Сегодня был в кино, фильм "Неуловимый Ян". Начался артобстрел. Стены содрогались от близких разрывов. Но публика спокойно сидела в темном зале. Досмотрели до конца. Таков теперь быт ленинградцев: ходят в кино, в театры, а где-то рядом рвутся снаряды, замертво падают люди. При этом работа предприятий и учреждений не прекращается. Где же фронт, где тыл? Как определить границу между геройством и беспечностью? Что это - мужество или привычка? Каждый в отдельности взятый ленинградец ничего такого не совершил, чтобы наградить его орденом, но все они вместе взятые, безусловно, воплощают в себе звезду Героя Советского Союза.

4 сентября. В последние дни освобождены 10 городов в Донбассе, взят Таганрог. 23 августа был на концерте джаза Шульженко и Корали. Во время концерта объявили о взятии Харькова. Зал рукоплескал стоя. Раздавались возгласы: "Да здравствует наша Красная Армия!", "Да здравствует товарищ Сталин!"

31 Декабря. У нас назначен новый командарм. Низкого роста, коренастый, говорит медленно, увесисто, видимо, волевой, жесткий человек. Этот будет покрепче предшественника. Его приход подкрепляет предположение, что нашей армии предначертаны наступательные операции не местного значения.

1944 г., 7 января. Похоже, город доживает последние месяцы блокады. Помню всеобщее ликование ленинградцев, когда впервые после 5-месячного перерыва по улицам загрохотали трамваи. Было это 15 апреля 1942 года. А сегодня трамвай уже стал обычным явлением, и, когда приходится ждать его больше 5 минут, это вызывает недовольство.
24 января. Наша армия взяла Петергоф, Красное Село, Стрельну, Урицк. На днях возьмем Пушкин и Гатчину. Наши соседи взяли Мгу, Волхов. Еще несколько дней - и Ленинград будет полностью недосягаем для артобстрелов. Двигаемся вперед. Возможно, сегодня в последний раз вижу свой город. Начинается кочевой образ жизни...

Каган Игорь Захарьевич – гр 1936, кораблестроитель, заслуженный машиностроитель России

Блокада – это горе, страдания и смерть близких, жизнь умышленно стерла ее из моей детской памяти , остались только отдельные штрихи, рубцы, но остались на всю жизнь. В день победы мне было восемь лет, в 1941 – только четыре.

Мать была призвана в Военно-морской флот во время финской войны и работала врачом в госпитале у Калинкина моста, там и встретила войну с фашизмом.

1940 г , лето, мать везет меня на один день на свидание с отцом в Москву. Зоосад, метро, обед в ресторане в гостинице Москва. Отец заказал котлеты «де- воляй» (потом их стали называть «котлеты по киевски»). Я их есть не стал, попросил яичницу, а мать свою котлету чуть-чуть не доела, остался маленький кусочек.

1941 год, 22 июня, я с мамой гуляю в парке Петергофа. Мама рада, я попросил пирожное, купили эклер, я съел половину, остальное незаметно выбросил в кусты.

1941 год, август. В нашей комнате на Моховой 26, у окна уже который день дежурят двое, они наблюдают за подворотней в доме напротив. Бабушка говорит, что выслеживают шпионов. Выселили нашу соседку – немку Марию Эрнестовну.

1941 год, ноябрь. Мы живем, на первом этаже, квартира со сводчатыми потолками и кафельным полом. Вход прямо с улицы. Во времена НЭПа у деда здесь была часовая мастерская. В доме нет подвалов и нет бомбоубежища. Каждую ночь у нас ночуют жильцы с верхних этажей, они приходят со своими стульями и раскладушками. Бомбят каждый день, много, упорно. Зачем? Чтобы запугать? Но уже не страшно. Страшен надвигающийся голод и морозы. В километре от нас Большой дом, говорят, что это и есть цель для немецких летчиков, еще мосты через Неву. Но бомбы попадают в дома на Пестеля, Моховой, Рыночной. Самолеты не долетают до цели, летчики боятся зениток, или они берегут это здание для гестапо? Как нас защищают? Светомаскировка, шторы, электричество отключают. Много аэростатов, прожекторов. Зенитки стоят на Марсовом поле, в Соляном переулке

Я еще не сплю. Бомба с противным визгом падает в двух метрах от окна, не на твердую панель, а на газон, зарывается в землю (что-то немцы неправильно в ней отрегулировали) и взрывается. Метровые стены старого дома выдержали, а вот стекла во всей округе вдребезги разлетелись. В комнату стали заносить раненых с порезами от стекол. Мать тащит меня через черный ход к соседям, у которых окна во двор – они уцелели.

Без стекол не прожить, морозы страшные. Я с бабушкой переезжаю в общежитие на проспекте Щорса. Все время хочется есть. Все время вспоминаю о недоеденном в Петергофе пирожном. Раз в два дня приходит мать и приносит банку с супом. Транспорт не работает. Она идет вечером пешком в тридцатиградусный мороз от Калинкина моста на Петроградскую сторону, часто под артобстрелом, а утром к 8 часам возвращается в госпиталь. Она близка к помешательству, все время говорит о недоеденной в Москве котлете. Она, как и другие женщины, носит пеленку, мышцы уже не в силах сопротивляться позывам. Скользко, много снега. Один раз она упала и разбила драгоценную банку с супом.

Конец января - силы оставляют мать, к тому же в общежитии нет воды, не работают туалеты. Она решает забрать и спрятать меня и бабушку в госпитале. Меня, закутанного в огромный шерстяной платок и одеяло везут через весь город на санках. На кировском мосту обстрел. Вой снарядов над головой помню.

На нелегальном положении в госпитале я не первый, есть еще две девчонки лет семи. Мы втроем тайком ходим в палаты к раненым, читаем стишки, поем песенки. Госпиталь спас от смерти и холода. (может быть нам доставались порции умерших утром раненых?). Через месяц попались на глаза главврачу и нас с треском выселили в общежитие на улицу Егорова. Но уже наступала весна, хлеба стали давать побольше, заработал водопровод.

1942 год, май. Я с бабушкой стою в очереди за хлебом и мечтаю, что, если будет довесок, бабушка отдаст его мне. И вот она действительно дает мне в руки волшебно пахнущий кусочек хлеба. Вдруг кто-то толкает меня в спину, отнимает кусок и целиком засовывает себе в рот. Люди из очереди набрасываются на парня, валят его на землю, бьют, а он, закрыв лицо руками, успевает заглотить хлеб. Я плачу.
1942 год, август. Мать совсем обессилила. Ее переводят в авиашколу в поселок Красный яр в 40 км от Куйбышева. Мы плывем через Ладогу в маленьком танкере, приспособленном для перевозки людей. Качает, меня тошнит. Мать выводит меня на палубу. Летают два самолета, свист бомб, они летят мимо, Стрекочет пулемет на нашем судне, стреляет пушка на сторожевике охранения. Самолеты улетают.

1942 год – сентябрь. Есть адрес, где можно остановиться на пару дней у совсем незнакомых людей. У меня температура 39,5, дифтерит (это заразно), а у хозяйки двое детей, Но нас приютили, помогают меня лечить. В Красном яру живем в комнате рядом со штабом авиашколы. Курсант заливал бензин в лампу, не потушив огонь, Мать проснулась от треска и зарева – штаб горел. Выскочили босиком, раздетые через разбитое окно в снег. Приютили, обогрели и одели колхозники, совсем незнакомые люди.
1943 год, осень.. Сталинград, Сюда мы приплыли по Волге из Куйбышева. Мать перевели в госпиталь в Ейске и здесь пересадка. Ужасный вид полностью разрушенного города. Разбиты абсолютно все здания, остались одни коробки из стен с пробоинами от снарядов. Очень мало людей. Ночь, сидим на узлах на улице. Показывают фильм «Она сражалась за Родину», экран натянут на стене вокзала.
1945 год, 9 мая. Ейск. День Победы. Очень много стреляют. В воздухе летают одиночные ракеты. Выжить в блокаду было суждено немногим, наверное очень везучим. И бабушка и мать сначала кормили меня, довольствуясь остатками. У бабушки по опыту гражданской войны были небольшие запасы муки и крупы, Она еще ими делилась со своей сестрой. «Повезло», что бомба до взрыва зарылась в землю, что выбитые окна заставили переехать в общежитие, где было тепло, потом в госпиталь, где была вода. Повезло, что раненые голодные матросы угощали кусочками сахара и сухаря. Повезло, что на дороге жизни самолеты атаковали не наше судно, а соседнее, что нам встречались добрые сердечные люди.


Из воспоминаний Маргариты Федоровны Неверовой

«…Я вышла из дома. Пошли мы с моей собачоночкой, вот такой маленькой, за хлебом. Вышли. Лежал старичок. Вот у него уже так молитвенно три пальца сложены, и он так, замерзший, лежал в валенках.
Когда мы пришли в булочную, хлеба не было, моя собачоночка вдруг меня носом тык-тык-тык в валенок. Я наклонилась.

— Ты что?Оказывается, она нашла кусочек хлеба. Мне отдает его. Причем я, знаете, как ворон, вскочила, хлеб зажала. А она на меня смотрит: «Дашь ты мне или не дашь?» Я говорю:
— Дам, миленький, дам!
А я из этого хлеба такую похлебку наварила, что вы даже не представляете, как мы с ней угощались!А обратно мы шли — этот старичок уже лежал без валенок. Ну, оно конечно, ему на том свете валенки ни к чему, — я понимаю… Да, вот уже крест сложил и не донес, бедняжечка.»"


Колесникова Елена Владимировна (род. 1932)

"В 1941 году мне исполнилось 9 лет. В конце мая закончился первый в моей жизни учебный год, но этим лето мама не повезла меня как обычно к бабушке на каникулы.
Первый день войны мы с мамой встретили на пляже у Петропавловской крепости. Когда по радио объявили о выступлении Молотова, пляж как-то замер. Люди слушали молча, быстро собирались и уходили. Всюду было слышно слово – ВОЙНА.

Отца призвали в армию, он был где-то на Ленинградском фронте.Дети вместе со взрослыми таскали на чердаки песок, наполняли водой железные бочки, раскладывали лопаты… Каждый чувствовал себя бойцом. Подвалы должны были стать бомбоубежищами.
Первая в моей жизни бомбежка осталась в памяти ярче других, потому что было страшно, как никогда потом за всю жизнь. Рев самолетов, грохот зениток, взрывы. И еще темнота.
Раз-два во время бомбежек мы с мамой спускались в подвал. Потом перестали. Мама сказала, что бессмысленно так тратить время.

Мама стала сушить очистки от картошки и всякие корочки. С лета она оставила бутылочку прокипяченного подсолнечного масла и не велела до него дотрагиваться.

В школе ребят стало гораздо меньше. Заниматься было почти невозможно: обстрелы, налеты, занимались при свечке. Когда в один из дней пришли только трое, учительница сказала, что больше собираться не будем.
Вскоре мама перестала ходить на работу, ее организация была эвакуирована. Она часто уходила надолго, иногда на весь день – на дежурство, в очередь за хлебом, за водой, за дровами, за какой-нибудь едой.
Тогда все ходили медленно, не было сил. Да, блокада осталась в памяти как время, когда было темно, будто не было дня, а только одна очень длинная, темная, ледяная ночь.

В декабре все корочки закончились. Еды нет, нет у всех, кто остался в Ленинграде. Уже после войны в разговоре с кем-то мама сказал: «Спасибо дочке, она никогда не просила у меня есть!».
Из блокадных лет запомнился один Новый год – это, наверное, первый Новый год без красивой елки с конфетами, орехами, мандаринами и блестящими огоньками. По радио выступала Ольга Берггольц. Я не знала тогда, что это наша ленинградская поэте6сса, но голос ее, с характерной интонацией, как-то затронул и заставил внимательно слушать то, что она говорила. «Мне не надо говорить вам, какой он, этот год…». Дальше запомнились стихи. Кажется так: «Товарищ, нам выпали горькие трудные дни, грозят нам и горе, и беды. Но мы не забыты, мы не одни, и это уже победа!»

В маминых записках есть такой кусочек: «Несмотря на ужасы блокады, постоянные обстрелы и бомбежки, залы театра и кино не пустовали».

Не могу точно сказать, когда это было. Скрипачка Баринова давала сольный концерт в Большом зале филармонии. Мне посчастливилось туда попасть. Зал не отапливался, сидели в пальто. Было темно, только каким-то светом была подсвечена фигура артистки. Было видно, как она дышала на свои пальцы, чтобы хоть немножко их согреть.
У нашей школы были грядки в Летнем саду. Там мы пропалывали морковку, салат и свеклу. Когда весной на старых липах только прорезались зеленые листочки, мы ели их без конца, потом ели цветы липы, а потом семена.
В какой-то день весны 1943 ожил двор Некрасовской бани. Чумазые люди в ватниках пытались оживить котельную. Наступил день, когда баня открылась. Мы отправились в баню, надеясь успеть помыться между обстрелами. В бане ступая босыми ногами по цементному полу мы держались за руки и почему-то смеялись. Мы вдруг увидели какие мы страшные! Идут по пустой бане два скелета с мочалками в руках, дрожат от холода и смеются. Вода была теплая, но баня еще не прогрелась. В мыльной плескались еще четыре храбрые блокадницы, худые и костлявые. Смотреть друг на друга было неловко.

Еще шла война, когда в городе появился Музей Обороны Ленинграда. В нем все было потрясающей правдой. Пересказать это невозможно. Такого музея еще не было. Но потом он был уничтожен. Уничтожали память, уничтожали опыт людей, опыт выживания. Потом прошло еще какое-то время и музей открыли, но то, что сейчас – это жалкое напоминание…
Когда меня спрашивают о самом счастливом дне моей жизни, я говорю, что это был День Победы 9 мая 1945 года. Никогда не видела я потом у людей более счастливых лиц. И тогда, 9 мая 1945, верилось, что после таких потерь, страданий, ужасов люди поймут, наконец, бессмысленность войн.
Не узнать теперь в разросшихся деревьях тех тонких саженцев липок и яблонек, что сажали мы школьниками в Московском и Приморском парках Победы.



из инета

Кассандра