ВОССОЕДИНЕНИЕ

Воскресенье, 22 Июня 2014 г. 23:02 + в цитатник

ВОССОЕДИНЕНИЕ

Ashampoo_Snap_2014.06.16_03h46m45s_003_ (700x594, 115Kb)

И.Машков. Царь Алексей Михайлович и Патриарх Никон.

Противостояние между «грекофилами» и «грекофобами» не ослабевало, поскольку перед Россией по-прежнему стояла проблема унификации богослужебной литературы. И поборники «неповрежденной старины» требовали выверять книги не по греческим образцам, а по древнеславянским рукописям. Хотя даже чисто технически это было невозможно, поскольку рукописи были не идентичными, различались между собой. Так что реальная унификация была возможна только в «греческом» варианте. Поэтому царь в вопросе об исправлении книг покровительствовал Ртищеву и киевским монахам. Но стоит отметить, что и это понималось отнюдь не в качестве новшества, а как «возврат к старине» — только «стариной» признавались греческие обряды и литература. Тем не менее в религиозных вопросах Алексей Михайлович был достаточно осторожен, полагаясь на патриарха.

А патриарх Иосиф тоже проявлял осторожность, не принимал сторону ни крайних консерваторов, ни радикальных реформаторов. Понимал, что они способны наломать дров, опасался нарушения сложившихся традиций и предоставлял процессам идти самим по себе, постепенно. Но в 1652 г. Иосиф умер. На пост патриарха прочили Вонифатьева, однако он сослался на преклонный возраст и отказался. И назвал другую кандидатуру — Никона. Несмотря на то, что в «кружке ревнителей благочестия» взгляды на церковную реформу диаметрально различались, все его члены единогласно поддержали Новгородского митрополита. Надеялись, что это будет способствовать и их возвышению, что Никон на новом посту станет опираться на прежних товарищей. Алексей Михайлович с радостью согласился на выдвижение своего «собинного друга».

И вот тут-то Никон впервые проявил крутой характер. Человеком он был волевым, умным и крайне честолюбивым. И в качестве образца, какими должны быть патриарх и его власть, видел Филарета Романова. Да и за рубежом в эту эпоху были примеры церковников-правителей — Ришелье, Мазарини. Когда освященный собор уже нарек Никона патриархом, он вдруг отказался принять посох и прочие регалии. И отказывался до тех пор, пока сам царь не опустился перед ним на колени и не взмолился слезно. Но и тогда Никон выдвинул ряд условий. Потребовал, чтобы царь слушался его «как начальника и пастыря и отца краснейшего». 23-летний Алексей согласился и предложил «собинному другу» принять титул «Великого государя», какой носил он сам.

В лице Никона царь действительно получил толкового советника и помощника. Зато члены «кружка ревнителей благочестия» вскоре поняли, что крепко ошиблись. Делить с ними доставшуюся власть Никон не собирался. Въехав в резиденцию патриарха, он сразу обозначил дистанцию с бывшими соратниками. Их не то что не привлекали к совету, а вообще теперь не допускали дальше прихожей. А за церковную реформу он взялся единолично и весьма энергично. В 1653 г. издал и разослал «Память» — особый циркуляр, где требовал привести церковную практику в соответствие с греческой: осуществить сверку и исправление книг, перейти на троеперстное крестное знамение, литургию служить на 5 просфорах, писать имя Иисус через два, а не через одно «и»...
Ashampoo_Snap_2014.06.16_03h51m32s_004_ (700x516, 135Kb)

Ashampoo_Snap_2014.06.16_03h51m32s_004_ (700x516, 135Kb)

Церковный Собор 1654 года. (Патриарх Никон представляет новые богослужебные тексты) А. Д. Кившенко, 1880 г.

«Ревнители благочестия» возмутились. Сперва даже не новшествами, а тем, что Никон внедряет их одним махом, без обсуждения, без учета других мнений. В оппозицию патриарху перешел даже его покровитель, «умеренный грекофил» Вонифатьев. А Неронов подал Алексею Михайловичу записку, обвиняя Никона в еретичестве и прочих грехах. Но царю, видимо, сами «ревнители» успели надоесть бесконечными дрязгами, а «собинному другу» он вполне доверял. И передал челобитную на его рассмотрение. Никон же опять проявил свой характер. Либеральничать с оппозицией не стал, а рубанул сплеча. Приказал сослать Неронова в Спасо-Каменский монастырь на Кубенском озере и постричь в монахи. В защиту пострадавшего подняли голос Аввакум и Даниил Костромской — что же это, мол, творится? И мгновенно тоже отправились в ссылки, Даниил в Астрахань, а Аввакум в Тобольск.

Так начался церковный раскол... Однако утверждения некоторых авторов о всенародной катастрофе истине не соответствуют. Массовый уход в старообрядчество случился гораздо позже и по другим причинам. Изначально «Память» Никона никакого серьезного резонанса не вызвала, а Неронов и Аввакум ни малейшей поддержки в народе не получили. Кого поддерживать-то? Тех, кого и раньше прихожане от себя гнали? Большинство людей на встряски в церковных верхах либо не обратило внимания, либо восприняло их спокойно — на Руси привыкли доверять царю и патриарху, им виднее. Да и в большинстве храмов, конечно же, продолжали служить по-прежнему. Кто проверит в глубинке и кому надо переучиваться, что-то менять? Да и где их взять, новые исправленные книги?

В этот момент все умы занимали совершенно другие события. Война надвинулась вплотную. До поры до времени Россия вела подготовку к ней очень скрытно. И поляки пришли к выводу, что Москва воевать не осмелится, а своими предупреждениями и демаршами только пугает. В марте 1653 г. 15-тысячное войско Чарнецкого вторглось на Брацлавщину. Захватило Коростышев, Самгородок, Прилуки. Причем был выдвинут лозунг — истребить «русских» (т. е. украинцев) до последнего человека. Резали всех без разбора, повстанцы или не повстанцы, мужчины или женщины, взрослые или дети. А в Бресте собрался очередной сейм, который официально принял постановление о геноциде (кстати, первое подобное постановление в европейской истории). Дескать, раз существование казаков представляет для Речи Посполитой угрозу вечных бунтов, то остается одно: просто уничтожить их. Русские дипломаты доносили: «А на сейме ж приговорили и в конституции напечатали, что казаков как мочно всех снести». Этот сейм ознаменовался победой «королевской партии» над «магнатской». Канцлером стал ставленник Яна Казимира Корыцыньский. Но украинцам от этого было не легче. Теперь мелкая шляхта, сплотившаяся вокруг короля, рассматривала Украину как поле для грабежа и приобретения земель — оставалось лишь «очистить» их от прежних владельцев.

Хмельницкий направил к царю Бурляя и Мужиловского, писал в грамоте: «Шире о всем словесно предреченные посланники наши твоему царскому величеству подлинно скажут». А «словесно» они везли просьбу о помощи «думою и своими государевыми ратными людьми» и о принятии Украины под покровительство. Но еще до того, как посольство добралось до Москвы, Алексей Михайлович начал мобилизационные мероприятия. В армии было уже 15 полков «нового строя». Благоприятствовала и внешнеполитическая ситуация — в Швеции вспыхнули крестьянские восстания, и за западную границу можно было не опасаться. 19 марта по уездам были разосланы грамоты с приказом всем стольникам, стряпчим, московским дворянам к 20 мая быть в столице на конях «со всей службой» — с поместными воинскими отрядами. 23 марта был издан указ воеводам переписать по городам «старых солдат» — в дополнение к существующим начиналось формирование новых полков.

Последовали очередные указы о наборе в них. Кроме всяких «племянников» и «захребетников» теперь призывали «даточных людей» — по 1 человеку со 100 крестьянских дворов из монастырских, церковных владений и из поместий, оставленных на прокормление престарелым дворянам, их вдовам и детям (т.е. тех, кто сам не нес службу). Родес доносил, что «полковнику Бухгофену было объявлено быть готовым со своим полком в поход, чтобы он мог, когда ему будет выдан приказ, тотчас выступить». А старому генералу Лесли, ветерану Смоленской войны, была поручена ревизия запасов пороха, и «теперь на всех пороховых мельницах усиленно работают». В Германию и Голландию поехал купец Виниус — закупить дополнительно порох и фитили для стрелкового оружия, «навербовать и принять хорошее число иностранных офицеров». Но уже вступили в строй и русские капитаны, поручики, прапорщики. Просьбы, переданные Бурляем и Мужиловским, в Москве выслушали благосклонно. И к Хмельницкому поехало посольство Матвеева и Фомина с положительным ответом.

А на Украине события развивались своим чередом. Чарнецкого встретило под Монастырищем войско Богуна, разбило и прогнало. Однако тут же обозначилась другая опасность. Альянс Хмельницкого с Молдавией обернулся для него не выигрышем, а крупной ошибкой. Потому что мелкие подунайские государства постоянно грызлись друг с другом, при дворах там беспрерывно зрели интриги. И польская дипломатия этим воспользовалась, активизируя врагов Лупула. Валашский воевода Бессараб и трансильванский князь Ракоци организовали в Молдавии заговор, который возглавил Георгица, один из приближенных господаря. Соседи послали ему войска, и он произвел переворот. Лупул бежал к Хмельницкому. И гетман вместо того, чтобы сосредоточить Все силы против Польши, вынужден был выручать родственника. В апреле отправил в Молдавию Тимоша с 20 тыс. казаков, а следом выступил сам с большим войском. Но Тимофей был хорошим воякой, без помощи отца разгромил Георгицу и восстановил тестя на престоле. А Богдан, постояв в Подолии, вернулся в Чигирин. Где его уже ждали Матвеев и Фомин с долгожданной вестью. Впервые, хотя пока лишь на словах, уведомили, что царь склонился принять Украину в подданство.

Тем не менее, Москва еще не отбросила путь мирного урегулирования. В Польшу прибыло посольство князя Репнина-Оболенского. Он начал с прежних претензий о пропусках в титуле царя, о «бесчестных» книгах, потребовал казнить шляхтича, который в Варшаве демонстративно высказывал оскорбления в адрес Алексея Михайловича. Но паны к подобным придиркам успели привыкнуть и отмахнулись от них. После чего Репнин вдруг ошарашил их ультиматумом: «Великий государь, его царское величество, для православной христианской веры и святых Божиих церквей сделает брату своему, королевскому величеству, такую поступку, что велит отдать вины людям, которые объявились в прописке с государевым именованием, если король и паны рады успокоят междоусобие с черкасами, возвратят православные церкви, которые были оборочены под унию, не будут впредь делать никакого притеснения православным и помирятся с ними по Зборовскому договору».

Но и ультиматум уже не подействовал. Поляки отказались даже рассматривать такие условия примирения. Напротив, Репнин узнал о решении вообще искоренить украинцев и православную веру. Тогда он прервал переговоры и объявил, что великий государь «будет стоять за свою честь, сколько подаст ему помощи милосердный Бог». Однако и эту, предельно откровенную угрозу, в Варшаве явно недооценили. Король выступил к Каменец-Подольску, где формировалось 60 тысячное наемное войско и собиралось шляхетское ополчение.

А Алексей Михайлович 28 июня провел смотр своим полкам на Девичьем поле и послал к Хмельницкому стольника Лодыженского, который повез уже официальную грамоту: «И мы, великий государь... изволим вас принять под нашу царского величества высокую руку... А ратные наши люди по нашему царского величества указу збираютца и ко ополчению строятца». На Украину прибыли отряды донских казаков Сергеева и Медведева. Донцы рейдировали и по степям, отбили у татар большую партию пленных украинцев. Им выделили охрану под командой Семена и Максима Федоровых, которая сопроводила освобожденных до Киева.

Ян Казимир планировал сокрушить Украину ударами с трех сторон. Литовский гетман Радзивилл получил приказ наступать вдоль Днепра на Киев. А с Валахией, Трансильванией и мятежником Георгицей был заключен договор — Польша послала им 8-тысячный отряд Кондрацкого, а они за это обещали тоже напасть на Хмельницкого. Но планы сразу нарушились. Радзивилл докладывал о сосредоточении русских войск на границе и выступить отказался. Король настаивал, не веря во вмешательство Москвы. Папа римский, отслеживавший все эти события, даже грозил Радзивиллу проклятием. Но литовские паны лучше знали обстановку и остались для защиты собственных владений. А польская шляхта, как обычно, собиралась медленно. И Яну Казимиру пришлось ждать, когда подойдут войска из Молдавии.

Там в сентябре Бессараб, Ракоци и Георгица вместе с поляками опять свергли Лупула. Он с немногими сторонниками отступил в крепость Сучава и снова воззвал к Хмельницкому. Гетману пришлось послать туда Тимоша. Его корпус прорвался в Сучаву, но был там окружен противниками Лупула. И уже Тимофей слал к отцу просьбы о подкреплениях. Богдан разрывался, куда идти — к сыну или на короля? И разделил армию надвое. Часть оставил защищать Украину, а с другой двинулся в Молдавию. Но опоздал. В боях за Сучаву Тимош был ранен и умер. Хотя и осаждающих казаки сильно потрепали и добились права свободно уйти из крепости. Богдан, спешивший на выручку, встретил по дороге гроб с телом сына. И сказал, что так и подобает умирать казаку — с саблей в руках. А венгры, валахи, молдаване и отряд Кондрацкого после падения Сучавы пошли на соединение с Яном Казимиром.

И в этот момент, 1 октября, в Москве открылся Земский Собор, на который царь вынес вопрос о принятии Украины в подданство и войне с Польшей. Делегаты от разных сословий, опрошенные «по чинам порознь», постановили единогласно «против польского короля войну весть» и «чтоб великий государь... изволил того гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское з городами и з землями принять под свою государеву высокую руку». Было решено собирать «десятую деньгу» и исполчать рати. Уже 5 октября для мобилизации армий в Новгород поехал боярин Шереметев, во Псков — окольничий Стрешнев, в Вязьму — князь Хованский. А 9 октября на Украину отправилось представительное посольство — боярин Василий Бутурлин, окольничий Иван Алферьев, думный дьяк Лопухин, стольник Григорий Ромодановский, стрелецкий голова Матвеев с многочисленной свитой из дворян и 200 стрельцов. Наконец, 23 октября в Успенском соборе было всенародно и торжественно объявлено, что царь повелел и бояре приговорили «идти на недруга своего польского короля» за многие его «неправды».

У Хмельницкого же гибель сына не подорвала, а как будто разбудила внутренние силы. Он снова стал тем же полководцем и народным вождем, каким был под Пилявцами и Зборовом. Привел к нему орду и Ислам-Гирей. Вместе подступили к Жванцу, где встретили армию короля. Но единодушия не было ни в том, ни в другом войске. И сперва это сказалось у Яна Казимира. Казаки и татары несколькими атаками нанесли ему поражения, захватили даже казну, предназначенную для уплаты жалованья. Грамотными действиями рассекли неприятеля на части, отрезали польский лагерь от союзников, стеснили. Запахло полным разгромом. Запаниковали и ушли молдаване, венгры, валахи. А среди поляков пошли раздоры. Не получив жалованья, стали разбегаться солдаты. Кончалось продовольствие, и жолнежи принялись грабить обозы панов...

Но в это время король узнал о вступлении в войну России. Немедленно известил хана, и встревоженный Ислам- Гирей вступил в сепаратные переговоры. Согласился на мир за 100 тыс. злотых и разрешение пограбить Украину. Правда, он предпринял последнюю попытку удержать казаков от перехода к русским, настоял на подтверждении Зборовского трактата. Но дополнил его тайным пунктом, по которому следовало заставить украинцев идти с ханом на Москву. А если откажутся, поляки и татары окружат их и перебьют. Однако Хмельницкий в выработке и заключении Жванецкого договора не участвовал. А цену своим крымским «друзьям» он знал хорошо и удара в спину ждать не стал. Едва дошли сведения, что хан мирится с королем, гетман снял с фронта свои части и повел в глубь Украины.

Посольство Бутурлина, узнав, что Хмельницкий в походе, остановилось в приграничном Путивле, а Богдан с дороги разослал грамоты о созыве в Переяславле рады, на которую объявлялась «явка всему народу» — всем, кто сможет приехать. Гетман чувствовал себя куда более уверенно, чем прежде. Татары, возвращаясь в Крым, нахватали огромный полон, и если раньше Хмельницкому приходилось смотреть на их бесчинства сквозь пальцы, то теперь он отдал приказ ударить на «союзников». Богун с полком налетел на крымцев, совершенно не ожидавших подобного, разгромил и освободил тысячи соотечественников. Ислам-Гирей был настолько поражен, что стал... жаловаться на Богуна Хмельницкому. На что гетман отписал однозначно — отныне он разорять Украину не позволит.

Русское посольство ехало навстречу Богдану. При виде отрядов бравых дворян и стрельцов люди рыдали от счастья. 31 декабря Бутурлина и его свиту с чрезвычайной пышностью встретили в Переяславле полковники, горожане, священники. Нет, рада не была случайным сборищем людей, оказавшихся поблизости. Сюда съехались представители почти всех полков (а они, напомним, были и административными единицами), многих городов, гетман персонально пригласил всех знатных и старших казаков, 3 января свое решение прислала Запорожская Сечь, проголосовавшая на кругу за воссоединение: «Даемо нашу вийсковую вам пораду». А 6 января приехал Хмельницкий. Во время встречи послы передали ему от царя знаки власти — знамя, булаву, ферязь и шапку.

Хмелько М. И. Переяславская рада

8 (18) января 1654 г. рада открылась. Перед ее началом гетман сказал пленным полякам: «Теперь мне кажется, что мы уже навек разлучимся... Не наша вина, а ваша, а потому жалуйтесь на самих себя». Перед собравшимся на городской площади народом и делегациями он произнес речь, перечислив выбор, с кем может идти Украина: с Польшей, Турцией, Крымом или Россией. «Царь турецкий — басурманин... Крымский хан — тоже басурманин... Об утеснениях от польских панов не надобно вам и сказывать... А православный царь одного с нами греческого благочестия... Кроме его царской руки мы не найдем благоспокойнейшего пристанища». После чего «весь народ возопил: вол им под царя восточного, православного». Полковники, обходя ряды, «на все стороны спрашивали: все ли тако соизволяете?». Народ отвечал «Все, единодушно», и рада постановила, «чтоб есми во веки всем едино быть». Послы огласили царский указ о принятии Украины и текст присяги, что «быти им з землями и з городами под государевой высокою рукою навеки неотступно». Простонародье присягало на площади, старшина — в церкви Успения Богородицы. При этом «было в церкви всенародное множество мужского и женского полу и от многия радости плакали».

Украина получила все, на что она могла только надеяться. Жалованной грамотой Алексея Михайловича за казачьим войском (т.е. Украиной) сохранялись все прежние права и вольности, в дела его не имели права вмешиваться ни воеводы, ни бояре. Судиться украинцы должны были своим судом — «где три человека казаков, тогда два третьего должны судить». Утверждались выборность гетмана и старшины, реестр в 60 тыс. — а если без жалованья, то можно и больше. Гетману предоставлялось право сношений с другими государствами, кроме Польши и Турции, но о переговорах с чужеземцами он должен был извещать государя, а послов, «пришедших с противным государю делом», задерживать. Сбор податей отдавался местным властям, из этих доходов содержалось казачье войско. Представители России осуществляли только надзор за правильным сбором налогов и должны были принимать то, что останется для царской казны. Города, землевладельцы, крестьяне сохраняли все имеющиеся гражданские права, землю, торговлю, имущество.

После Переяславской рады Бутурлин разослал сопровождавших его дворян принимать присягу по всем городам. «Летопись самовидца» сообщает: «Присягу учинили гетман, старшина и чернь в Переяславле и во всех городах охотно с надеждою тихомирия и всякого добра». 17 января присягнул царю Киев. Воссоединение приветствовали и жители православных областей, оставшихся под властью поляков и венгров. Монах А.Суханов, проезжая через Буковину, писал, как там «гораздо рады все, что казаки подклонились под царскую руку». И все же абсолютного единогласия в вопросе о воссоединении не было. Отказалось присягать киевское духовенство во главе с Косовым (и еще 50 лет существовало независимо, не подчиняясь Московской патриархии — и никто его, собственно, не принуждал, не давил). Отказалась присягать часть старшины — полковники Сирко, Богун.

И Ян Казимир попытался привлечь недовольных на свою сторону, издав универсал: «Дошло до нас, что злобный изменник Хмельницкий запродал вас на вечные мучения царю московскому под нестерпимое ярмо, противное вашим свободам, и принуждает вас присягать помимо воли этому мучителю». Но когда вслед за этими воззваниями король сам вступил на Украину, он встретил ожесточенный отпор со стороны тех же Богуна, Сирко и жителей Побужья, которых они возглавили — поскольку даже ярые самостийники, отвергавшие подчинение царю, еще меньше были склонны терпеть кошмары панских «свобод»... Вот так произошло воссоединение России и Украины. Но учебники истории почему-то заканчивают описание этих событий Переяславской радой. На самом же деле радой ничего не завершилось, наоборот, главное только началось. И отнюдь не напрасно Москва так долго взвешивала этот шаг, так тщательно готовилась в нему. Потому что принятие Украины втянуло Россию в полосу жестоких войн, которым суждено было продлиться аж 27 лет...

Ashampoo_Snap_2014.06.16_04h07m15s_005_ (700x425, 69Kb)

Ashampoo_Snap_2014.06.16_04h07m15s_005_ (700x425, 69Kb)

ГОНОР И ШПАГИ

Французскую Фронду одни авторы пытались рассматривать с позиций «классовой борьбы», другие — религиозной, третьи — борьбы сторонников войны и мира. И все это не выдерживало критики. Потому что, как показали современные французские историки, это была вообще борьба не идей, а амбиций. Амбиций принцев, дворянской вольницы, парламентариев. То есть сил разнородных, заведомо не способных договориться между собой. А сходных лишь в одном — в оппозиции центральной власти. У принцев щедрые подачки королевы только разожгли аппетиты. А Конде, выступив опорой власти, совершенно обнаглел, счел себя первым лицом в государстве. Мазарини, кстати, и свой карман не забывал, приписывал себе богатые аббатства, губернаторства, пристраивал многочисленную итальянскую родню. Но когда решил выдать одну из племянниц - «мазаринеток», Лауру Манчини, за внебрачного внука Генриха IV де Менкера, Конде учинил скандал. Объявил, что не допустит союза «отпрыска короля и простолюдинки». Саму же попытку брака квалифицировал как «фамильное оскорбление», нанесенное ему лично, и потребовал за это денежных «милостей» и несколько городов в Нормандии. Королеву Конде тоже достал. Подослал к ней своего капитана Жерзе, чтобы тот объяснился ей в любви. Анна высмеяла и прогнала нахала. Но Конде и это объявил личным оскорблением с намеком на материальную «компенсацию». И сговаривался с другими принцами, угрожая бунтом.

Тогда и королева пустилась в интриги. Поскольку принцы и между собой враждовали, Анна через свою наперсницу де Шеврез сговорилась с Гонди и Гастоном Орлеанским. Они охотно пошли на контакт, рассчитывая хапнуть дополнительные выгоды. Королева и Мазарини понадеялись, что обрели достаточную опору, и арестовали смутьянов — Конде, Конти и Лонгвилля. Это вызвало бурный восторг у парижан. Но знать восприняла арест как наступление на свои «свободы», и забурлило по всей стране. Аристократы собирали отряды, Тюренн со своей армией перешел на сторону испанцев. А в награду за «верность» пост главнокомандующего на северном фронте пришлось дать Гастону Орлеанскому. Его сразу разбили, и в августе 1650 г. испанцы и сторонники Конде подступили к Парижу. Франция была в панике, противники разграбили окрестности столицы — но таким образом сами себя оставили без источников снабжения и вынуждены были уйти обратно.

Правительство попыталось использовать для усмирения авторитет короля — как водилось во Франции, многие города и дворяне отказывались выступать персонально против монарха. Весь двор снялся с места и с теми войсками, которые удалось собрать, поехал по стране. В Руан, потом в Бургундию, в Аквитанию, Бордо. Там, куда прибывал король, действительно удавалось достичь согласия, но едва он уезжал, волнения возобновлялись. И двор вернулся в Париж, по сути ничего не добившись. Бунтовали Гиень, Ангумуа, Перигор, собирали отряды фрондеров Буйонн, Латремуй, Ларошфуко, Ленэ. А аристократы, сохранившие «верность» Анне, откровенно ее шантажировали, вымогая пожалования. Гонди пришлось дать ряд аббатств и сан кардинала, Нуармутье — г. Аррас, принцам Вандомским — адмиралтейство. Единственную удачу обеспечили королевские полки Дюплесси-Пралена на восточном фронте. Они нанесли поражение Тюренну и испанцам, и мятежный маршал одумался. Оставив армию, приехал на переговоры, и Мазарини снова его перекупил.

Кромвель в это же время подавлял своих противников куда жестче и решительнее. Утопив в крови Ирландию, он с корпусами Ламберта и Флитвуда обрушился на Шотландию. В сентябре 1650 г. в Данбаре они внезапно атаковали втрое превосходящую армию шотландцев и роялистов под командованием Лесли и разбили, противник потерял 4 тыс. убитыми. В британской литературе нередко округло указывается, будто с протестантами - шотландцами Кромвель обходился более гуманно, чем с ирландцами. Ну что ж, в нашем мире все относительно. В этом смысле можно и впрямь сказать, что английские солдаты в Шотландии вели себя «более гуманно». Потому что убивали не всех подчистую, а только взрослых мужчин. А мальчикам от 6 до 16 лет «всего лишь» рубили правую руку, чтобы не были мстителями за отцов. И женщин тоже не убивали. Захватив шотландок, кромвелевцы «всего лишь» отрезали или выжигали им груди — чтобы не рожали новых мстителей.

А вот в военном деле Кромвель опять показал себя не блестяще, потерпел ряд поражений. Из-за этого планы «блицкрига» сорвались, и война приняла затяжной характер. Зимой обе стороны несли куда большие потери не от боев, а от холодов и болезней. Перелом обеспечил Ламберт. Одержал победы под Гамильтоном и Инвенкейтингом. Лесли попытался прорваться на юг, в Англию, но корпуса Кромвеля, Ламберта и Харрисона соединились, вынудили противника дать сражение и окончательно разгромили при Ворчестере. Шотландцы вступили в переговоры и покорились. Карл II бежал во Францию. Его приближенные и военачальники, попавшие в руки врагов, были повешены.

Франция же скатывалась в хаос. Пользуясь общим раздраем, снова принялся качать права Парижский парламент. Требовал «свобод», удаления Мазарини, расследования «злоупотреблений». На сторону парламента переметнулись Гастон Орлеанский и Гонди, понадеявшись таким способом добиться большего, чем от королевы. Гонди стал настоящим хозяином Парижа — он содержал целую свору куплетистов, готовых опорочить любого, завел штат платных подстрекателей, способных в любой момент поднять сотни воров и грабителей из городских трущоб. А парламент, получив высокопоставленных лидеров, в 1651 г. вообще сорвался с цепи. И учинил переворот. Провозгласил Гастона наместником престола и главнокомандующим, войскам предписывалось повиноваться только ему. Чтобы завоевать симпатии дворян, Гастон и Гонди потребовали освобождения Конде, Конти и Лонгвилля (арестованных при их активном участии). А чтобы королева не сбежала из-под контроля, как в прошлый раз, мятежники блокировали Пале-Рояль.

Анна с сыном и кардиналом и впрямь тайно готовились к отъезду, но удрать успел только Мазарини. Королеве и Людовику пришлось пережить жуткие часы — чернь ворвалась во дворец проверить, на месте ли монарх. Короля, уже одетого для бегства, уложили в постель под одеяло, объявили, что он спит, и простолюдины с великим почтением долгой вереницей шли мимо на цыпочках, любуясь на «почивающего» юношу. А тем временем у дворца шел митинг и народ орал, что Анну надо бы отвезти на Гревскую площадь и оттяпать голову. Но лидеры сумели удержать толпу от крайностей. Для них было выгоднее сохранить королеву живой, но полностью зависимой от себя. И в ходе переговоров ей пришлось соглашаться на все требования. Впрочем, она считала себя вправе обещать что угодно — Людовику скоро исполнялось 14, а после совершеннолетия он вовсе не обязан был соблюдать договоренности матери.

А сбежавший Мазарини заехал в загородный замок, где содержались арестованные принцы, сам освободил их и не преминул извиниться, свалив их заключение на Гастона и Гонди. После чего кардинал обосновался в замке Брюле и установил связь с королевой, надеясь на скорое изменение ситуации. Его прогнозы вполне оправдались. Прибытие в столицу Конде, Конти и Лонгвилля легкомысленные парижане приветствовали столь же бурным восторгом, как и их арест. Но все немедленно перессорились — принцы, дворяне, парламент. Конде был возмущен тем, что пост главнокомандующего достался Гастону, Гонди напоминал парижанам, как Конде их подавлял. А королева играла на этом и по подсказкам Мазарини лавировала между группировками.

Смуты охватили в это время и «благополучную» Голландию. Здесь усилилось противостояние между оранжистами и олигархами. Конфликт усугубился отношением к событиям в Англии. Оранжисты поддерживали Карла II и роялистов — для дворян это было вопросом чести. А олигархи делали ставку на индепендентов. Сочли, что власть радикалов усугубит британский развал. И сперва это было действительно так, чем и пользовались голландцы, беспардонно вытесняя англичан с рынков, прижимая в колониях, захватывая их корабли. Но и внутри Голландии политические ссоры дошли до того, что штатгальтер Вильгельм II Оранский предпринял попытку вооруженного переворота. Имел частный успех, но народ, которому драки в верхах были безразличны, его не поддержал. А работодатели - олигархи запугали зависимые от них массы «диктатурой», и Вильгельму пришлось идти на компромисс с тузами и банкирами. Хотя как раз их всевластие было для простонародья сущим бедствием. Из-за мизерной зарплаты и роста цен люди не выдерживали, и в 1651 г. произошли восстания мануфактурных рабочих в Бриле и Мидельбурге.

Ну а в Англии междоусобицы завершились, и Кромвель усиливал собственную власть. Своего зятя Флитвуда он поставил наместником Ирландии, а близкого ему Монка — Шотландии. «Охвостье» парламента послушно принимало любые предложения диктатора. Например, закон о смертной казни всем ирландцам, причастным к восстанию (и казнили 100 тыс.). Был принят и «Закон о богохульстве», по которому вводились преследования инакомыслящих, ничуть не уступающие инквизиции. Правда, клика Кромвеля, дорвавшись до управления страной, примеров моральной чистоты отнюдь не подавала, а ударилась в откровенный разгул обогащения. Сам диктатор нахапал себе имения, приносившие годовой доход 7 тыс. фунтов стерлингов. Разворачивались невиданные по размаху спекуляции вокруг конфискованных земель и имущества, и юристы сколачивали целые состояния, обосновывая права на спорные приобретения, обеляя вымогателей и грабителей.

Но и с беспределом голландских хищников новые хозяева Англии мириться не собирались. Сначала Кромвель предложил Генеральным Штатам заключить союз, что нидерландским олигархам не понравилось. Ведь это значило отказаться от идеи мировой монополии, ограничить притязания в отношении британских колоний. И союз отвергли. В ответ Кромвель издал «Навигационный акт», по которому в Британию разрешался ввоз товаров только на английских судах или на судах стран - производителей. А это ущемляло интересы голландцев — они-то были в основном не производителями, а посредниками. Олигархи возмутились, потребовали отмены акта. А когда Кромвель отказал, объявили Англии войну.

Голландцы при этом были уверены в явном превосходстве своего флота. И действительно, их эскадры под командованием адмирала Тромпа в лобовых сражениях начали громить англичан. Но и в Британии нашлись отличные флотоводцы — Блейк, Монк, которые в полной мере оценили уязвимые места Нидерландов. «Морская империя» жила на привозных товарах и сырье, богатела за счет колоний и перепродажи чужих изделий. То есть имела огромные коммуникации. И отряды английских рейдеров и корсаров ринулись захватывать и уничтожать суда противника, разбросанные по океанским трассам. Вдобавок Монк применил другую тактику. Стаи мелких кораблей и лодок, базирующиеся по разным портам и бухтам английского побережья, начали перехватывать вражеские суда в Ла-Манше и Северном море. И таким образом установили блокаду нидерландских берегов...

Пока по морям гремели пушки и шли ко дну нидерландские и английские парусники, во Франции противостояние вступило в новую фазу. Анна Австрийская, подготовив соответствующую почву, устроила торжественное празднование совершеннолетия короля — тем самым автоматически завершилось «наместничество» Гастона. А скандалист Конде вообще не явился на церемонию. Королева этим немедленно воспользовалась и объявила, что он нанес оскорбление королю. При такой постановке вопроса ее поддержали многие дворяне, примкнули враги Конде. Он обиделся, уехал на юг в свою крепость Мострон, завязал переговоры с Испанией и Кромвелем и стал собирать войска против Людовика и его союзников. Правда, стекался всякий сброд — мятежные дворяне, крестьяне, дезертиры. Но на сторону Конде перешли 4 полка Маршена, державшие фронт в Каталонии, многие города, а испанцы прислали деньги и боеприпасы.

Тем, кто уже считал себя властителями Франции: Гастону, Гонди, Конти, Парижскому парламенту во главе с Брусселем, пришлось признать Конде мятежником — он же вы¬ступал и против них. И тогда король вдруг выразил готовность самому возглавить подавление бунта. «Правителей» это нисколько не обеспокоило, и сами они отнюдь не поспешили присоединиться к Людовику и менять столичные развлечения на походную жизнь. Хотя король действовал по плану, разработанному вместе с Мазарини. И целью его было наконец-то выбраться из-под опеки парижских лидеров, чтобы раздавить не только Конде, но и их. Людовик назначил сбор войск в Пуатье. Следом за ним туда выехала Анна Австрийская. И весь двор. Такому «постепенному» бегству легкомысленная столица не придала значения.

Солдат у короля было всего 4 тыс. Но Людовик с матерью сочли, что важнее разделаться с внутренними врагами, и начали снимать части с внешних фронтов. С севера вызвали д’Аркура с 3 тыс. бойцов — хотя испанцы из-за этого захватили Дюнкерк. Полки Омона и Лаферте-Сентерра направили против мятежной армии Маршена, и она была разгромлена— хотя из-за этого пришлось сдать испанцам Каталонию. На сторону короля перешел герцог Буйонн, прибыл со своими частями Тюренн — потому что всегда был соперником Конде. Ну а Мазарини купил у курфюрста Бранденбурга и рейнских князей, как он писал, «старые полки, шведы и гессенцы, лучшие, но очень дорогие», и явился с 8 тыс. солдат.

Заносчивый Конде пытался действовать нахрапом, перешел в наступление. Захватил Сент, Тайбур, Тонне-Шаранте, осадил Коньяк и Ангулем. Но Людовик с миру по нитке уже собрал солидные силы, назначил Тюренна главнокомандующим. Натиск противника отразили и стали брать реванш. Королевская армия подступила к мятежному Анжеру, и здешний епископ сумел договориться о сдаче на единственном условии — чтобы победители грабили не город, а только предместья. Потому что обойтись вообще без грабежей было никак нельзя. Ни наемникам, ни своим же французским солдатам такая победа очень не понравилась бы.

Людовик двинулся на Орлеан. Но там возглавила оборону дочка Гастона, создавшая себе штаб из трех буйных графинь, «женщин-маршалов» де Монбазон, де Шатильон и де Фьеси. Они выдвинули лозунг, что если во Франции не хватает «настоящих мужчин», на их место найдутся достойные женщины. И обстановка в Орлеане напоминала весьма причудливую фантасмагорию. Предводительницы создали свою ставку вроде «амазоночьего» лесбийского царства. Но и «настоящих мужчин» из офицеров и солдат щедро поощряли собственными телами. Зато и дисциплину среди гарнизона и горожан установили жесточайшую. По одному лишь подозрению в измене или желании капитулировать людей тащили в тюрьму, подвергали пыткам — «амазонки» любили принимать в этом личное участие. А после истязаний провинившихся, как «не мужчин», лишали соответствующих органов и вешали на стенах.

Поэтому королевская армия наткнулась в Орлеане на стойкое сопротивление. Но осаждать и штурмовать его не стала — главное было перехватить самого Конде. Его сбродное войско быстро таяло, примкнувшие было крестьяне дезертировали. Армии встретились 7 апреля 1652 г. при Тонне- Шаранте, и Тюренн разгромил мятежника вдребезги. Бунташные города тут же стали присягать Людовику, а Конде с небольшим конвоем бросился через всю Францию к Парижу, куда и вступил, встреченный... ну, конечно же, бурными восторгами жителей.

Хотя населению провинций было не до восторгов. Им доставалось ото всех. Отряды фрондеров устраивали чудовищные расправы над сторонниками короля, чиновниками, откупщиками — варили в котлах кожевников, сжигали, резали. Королевские солдаты вешали фрондеров, а, войдя в любую деревню, рассыпались по курятникам, винным подвалам и начинали охоту за женщинами. А наемники грабили и резали всех без разбора. И по пути армий, двигавшихся туда-сюда по Франции, оставались широкие полосы полного разорения.

Людовик выступил вдогонку Конде и осадил Париж. Шли бои за Этамп, Сен-Клу. С востока заявилась армия Карла IV Лотарингского — в свое время изгнанного французами из своего герцогства и превратившегося в профессионального кондотьера. Он предложил услуги обеим сторонам. Принцы согласились купить его, чтобы он ударил и вызволил гарнизон блокированного Этампа, но Мазарини заплатил ему больше, чтобы ушел. И орда Карла удалилась, уничтожая попутные деревни и истребляя жителей. 2 июля Конде предпринял вылазку, но Тюренн, следивший за ним, бросил части в атаку, прижал неприятеля к Сент-Антуанским воротам и уничтожил бы, если бы Конде не спасла его кузина. Она помчалась в Бастилию, заставила ее гарнизон развернуть пушки против королевских войск и прикрыла огнем отступление.

Засевшие в столице лидеры сформировали было «временное правительство», Гастона снова провозгласили наместником престола, Конде — главнокомандующим. Но все соперничали друг с другом и грызлись между собой. Дошло до междоусобной драки, где погибло 300 человек. К тому же в Париже начался голод, и чернь, не подчиняясь уже никому, громила богатые дома, это дополнялось поджогами и пожарами. Король понял, что настал подходящий момент расколоть противников, и объявил — дескать, он собирает парламент в Понтуазе. Главный раздражитель «общественности», Мазарини, временно уехал. А парламентарии забеспокоились, как бы им не очутиться в пролете, и один за другим потянулись к Людовику. Вслед за ними призадумались горожане и прислали делегацию с изъявлением покорность. Конде осознал, что его дело проиграно, и в октябре 1652 г. уехал к испанцам. Французский исследователь П. Губер резюмировал: «Фронда потерпела неудачу и кончила плохо или жалко, утратив свое достоинство (если оно у нее когда- нибудь было)».

Теперь уже парламент в Понтуазе стал заложником в руках правительства. Людовик отменил все его оппозиционные решения и разрешил вернуться в Париж только при условии, что «никогда в будущем он не станет принимать участия ни в делах государства, ни в финансовых делах». После чего король въехал в столицу — и был встречен... да-да, опять бурными восторгами парижан. Вскоре вернулся и Мазарини, без особой помпы, просто занял свое место. Гастона Орлеанского «попросили» удалиться в Блуа и жить там безвыездно. Сослали Бофора, Ларошфуко, Брусселя, орлеанских «амазонок». Гонди арестовали, но ненадолго — ведь он был кардиналом, и ему предоставили возможность сбежать в Италию. А Конти покаялся и согласился в знак покорности жениться на «мазаринетке», его простили и назначили наместником в Лангедок.

Но по провинциям еще бузили очаги Фронды. Где-то бунтовали парламенты, где-то губернаторы, желавшие сохранить независимость от правительства, где-то крестьяне или дворяне. В Бордо образовался вообще странный альянс. Тут обосновались английские левеллеры во главе с Сексби, сбежавшие от преследований Кромвеля, и среди французов возникла аналогичная секта-партия, провозглашавшая «уравнительные» идеи — ормисты. Но радикальные пуритане вполне смогли найти общий язык с католиками-испанцами и пустили в Бордо их войска. Восстановившаяся центральная власть постепенно приводила к порядку всю эту кашу. Войска Людовика подавили восстание в Гиени, Пери- горе. А Бордо блокировали с суши и с моря, голод и лишения вызвали распри среди осажденных. И в августе 1653 г. горожане согласились на мировую, а своих предводителей-ормистов выдали, они были казнены.

В результате шести лет гражданской войны Франция по степени опустошения почти «догнала» послевоенную Германию, Украину и «перегнала» Англию. На ее территории бесчинствовали все кому не лень — немцы, испанцы, лотарингцы, банды французских мятежников и солдат. Чтобы спастись от них, крестьянам приходилось прятаться, бросая дома и хозяйство. Аббатиса монастыря Пор-Рояль Анжелика Арно писала: «Никто больше не пашет поля, нет лошадей, все украдено... мы не сможем посылать вам хлеб, у нас его не будет... Крестьяне доведены до того, что спят в лесу и счастливы, что можно там спрятаться и избежать печальной участи быть убитым солдатами». Урожаи не выращивались и не убирались, начался голод. В некоторых провинциях дошло до людоедства. Добавилась и эпидемия чумы, унесшая 200 тыс. жизней в Бретани и Анжу, а потом покатившаяся по Лангедоку, Аквитании, Парижу.

Среди общего хаоса бродили осколки разбитых армий, сбивались в банды дезертиры, беженцы из голодных и чумных мест. Историки Фейе и Февр приводили множество примеров творившихся зверств. Мародеры хватали путников на дорогах, нападали на деревни. Развлекались «шуточками», распространенными у тогдашних наемников, — взрывали заряды пороха, забитые жертвам между ног, устраивали «качели» с подвешиванием женщин за груди, а мужчин за половые части. Ворвавшись на ферму, подвергали хозяев диким пыткам, вымогая спрятанное достояние. Появился особый термин «шоферы» — «крутильщики». Так называли любителей привязывать нагого человека к вертелу и поворачивать, поджаривая у очага или костра. А кое-где возникли даже банды каннибалов. Испробовав человечинки от голода, охотились за людьми уже систематически. С пойманными пленниками и пленницами устраивали безумные оргии, используя их как для сексуальных забав, так и для пиршества...

В общем досталось Франции очень крепко. По оценкам исследователей, в деревнях Иль-де-Франс погибло 25—30% жителей, а в некоторых приходах количество могил за несколько лет возросло в 5-10 раз. В деревнях Лотарингии население уменьшилось на 2/3... А в более благополучных районах как раз в это время изменились формы землевладения. Разоренным крестьянам и мелким дворянам ссужали деньги и зерно крупные буржуа. Под большие проценты и под залог имущества. Итог получался всегда одинаковым. Бедняки теряли все, становились арендаторами на собственной земле, середняки попадали в зависимость от богатых, а богатые — от банкиров. Впрочем, не обязательно банкиров — во Франции ростовщичеством широко занимались члены парламентов. И, например, к парламентариям Дижона отошли абсолютно все общинные леса, виноградники и пахотные земли в окрестностях этого города.

Между прочим, XVII в. Златоглавой Руси почему-то запечатлелся в истории как «бунташный век». Но если взглянуть на тогдашние европейские реалии, нетрудно увидеть — куда уж было русским состязаться в «бунташности» с французами, англичанами, голландцами...

В.Шамбаров. Правда варварской Руси. (Оклеветанная Русь) 2006 г. Гл. XVIII, XIX