Никакой другой президент XX века так не окрылял фантазию современников и не проник так глубоко в коллективное сознание американцев, как Джон Ф. Кеннеди. Его юношеское воодушевление, холодная с долей иронии рациональность и шарм, воздействующий на средства информации, сигнализировали переход к новому поколению, которое было намерено прорваться из спокойствия последних лет президентства Эйзенхауэра к неизвестным, роковым "новым границам". В президентство Кеннеди мир вступил на порог атомной войны, но сам он, казалось, выходил еще более закаленным из следующих один за другим кризисов. Белый дом, в который он вместе со своей симпатичной семьей и "мозговым трестом" интеллектуальных советников принес свежий ветер, вскоре был окружен романтической аурой Камелота из эпоса об Артуре. Столица Вашингтон стала и внешне центром супердержавы, несшей ответственность за "Свободный мир", за глобальную неформальную империю. Влечение к созданию идола "вождя свободного мира" стало непреодолимым, когда Кеннеди после двух лет и десяти месяцев президентства пал жертвой покушения, повергшего нацию и, более того, многих европейцев в шок и траур. Как и после убийства Линкольна, имидж личной жертвы во имя высоких, универсальных ценностей начал перекрывать и преображать историческую действительность. Среди широких слоев общественности и сегодня действителен "миф Кеннеди", хотя историки и публицисты уже давно стараются создать трезво-аналитическую и даже экстремально-критическую точку зрения. Джон Фицджералд (Джек) Кеннеди родился 29 мая 1917 года в Бруклине, Массачусетс, и был вторым из девяти детей в ирландско-католической семье, которая в течение короткого времени стала одной из самых богатых в стране и получила доступ в элиту восточного побережья. Воспитание отца Джозефа, который в двадцатых годах ловкими спекуляциями на бирже заложил основу состояния в 200 миллионов долларов, было направлено на интенсивную физическую и умственную конкуренцию; любящая порядок, строгая мать Роза проявляла мало эмоций по отношению к детям. В интернате в Коннектикуте Джон был средним учеником, но его одноклассники ожидали от него в особой степени успеха в практической жизни. Его учеба в Принстоне и Гарварде постоянно прерывалась болезнями. Назначение отца послом США в Лондоне позволило ему долгое время жить в Англии и совершать длительные поездки по Европе, где он в непосредственной близости наблюдал развитие фашизма. Событием, оставившим отпечаток на его юности, стали дебаты об английской политике умиротворения и американское вмешательство во вторую мировую войну. Уклоняясь от изоляционизма отца, в своей выпускной работе в Гарварде он выступал за решительную борьбу демократии против тоталитарной угрозы. Расширенная редакция этого сочинения под названием "Почему спала Англия" имела большой успех после падения Парижа летом 1940 года. Благодаря влиянию отца Джек, несмотря на слабую физическую конституцию, вступил в военно-морской флот США и участвовал в тихоокеанской войне в качестве командира торпедного быстроходного катера. Когда в августе 1943 года его катер был потоплен японским эсминцем, ему, несмотря на ранение, удалось спастись вместе с оставшимися в живых членами экипажа на острове и связаться с американскими частями. После тяжелой операции спины он с честью уволился из военно-морского флота в конце 1944 года в чине старшего лейтенанта. Проблемы со здоровьем позже были представлены как последствие этого ранения и спортивного несчастного случая. Основной же причиной была болезнь Аддисона, медикаментозное лечение которой приводило к ряду негативных побочных действий. Насколько этот державшийся в тайне недуг, который часто подвергал его сильным болям, влиял на исполнение обязанностей президента, остается в исследованиях спорным. Так как старший брат Джозеф, морской летчик, погиб в 1944 году, то Джек стал надеждой семьи Кеннеди. Он унаследовал честолюбие отца и при поддержке семейного клана и широкого круга друзей начал планомерно создавать политическую карьеру. Очень полезной в этой связи оказалась его женитьба на элегантной, привлекательной Жаклин Ли Бувье в 1953 году. Хотя Кеннеди подвергал эту связь нагрузкам в виде многочисленных любовных интриг (в 1954 году дело чуть не дошло до развода), в общественной жизни и в предвыборной борьбе его жена Джеки всегда лояльно стояла на его стороне. У них было трое детей, один из которых умер вскоре после рождения. Ни разу не проиграв на выборах, Кеннеди представлял свой избирательный округ Бостон с 1947 по 1953 год как депутат от демократов в Конгрессе и потом как сенатор Массачусетса вошел во вторую палату. Во внутренней политике призывал к социальным реформам и лучшим условиям жизни для рабочего класса и меньшинств, во внешней политике поддерживал план Маршалла и НАТО, но критиковал политику Трумэна по отношению к Китаю. Уже в начале он говорил о вызове, брошенном "советским атеизмом и материализмом", которому можно было противостоять только "постоянной бдительностью". Антикоммунистическую кампанию Джозефа Маккарти, который был близок его отцу, он наблюдал с постоянно растущим смешанным чувством, однако четко не дистанцируясь от него. Как член сенатского комитета по иностранным делам Кеннеди начал проявлять себя в речах и статьях по внешнеполитическим вопросам, причем он особенно интересовался деколонизацией и новым национализмом в Африке и в Азии. За пределами США он привлек к себе внимание в 1957 году, когда критиковал французскую колониальную политику в Алжире и высказывался за предоставление независимости африканской стране. Он подвергал сомнению привычные шаблоны мышления, когда требовал усиленной помощи на развитие и призывал проявить понимание к нейтрализующим тенденциям в молодых государствах. Другим ключевым событием, которое Кеннеди разделял со многими американцами своего поколения, был "спутниковый шок" 1957 года. Из советского успеха в космосе он сделал вывод, что коммунистические диктатуры лучше вооружены для будущего, чем демократический Запад, и что теперь следует ликвидировать собственное "отставание" во многих областях, начиная с образования и заканчивая ракетным вооружением, посредством удвоенных усилий. С тех пор, когда Кеннеди в 1956 году на конвенте демократов с небольшим отставанием проиграл выборы в кандидаты на пост вице-президента наряду с Эдлаем Е. Стивенсоном, он считался будущим человеком партии. Во внутренней политике двигался к леволиберальному сектору, что проявилось в его выступлении за права профсоюзов и черных американцев. Переизбрание в сенат в 1958 году он использовал как тест на заявку быть преемником Эйзенхауэра. Его победа, с самым большим в истории Массачусетса преимуществом голосов, была практически началом предвыборной борьбы за должность президента в 1960 году. Благодаря предвыборной кампании, блестяще организованной младшим братом Робертом (Бобби), он смог разбить всех внутрипартийных конкурентов, среди них Хьюберта Хэмфри и Линдона Джонсона. Многократно приводимое против него обстоятельство, что никогда еще католик не был в должности президента, он использовал наступательно, сделав себя защитником современного понимания религии и отделения церкви от государства. Конвент демократической партии в Лос-Анджелесе выдвинул его в июле 1960 года уже в первом туре кандидатом в президенты, а Кеннеди завершил успех, приобретя в качестве кандидата на пост вице-президента южанина Линдона Джонсона. При вступлении в предвыборную борьбу он провозгласил прорыв к "новым границам", этот лозунг с сильной тягой к традиционному американскому влечению к миссионерству и освоению, выходя за границы предвыборной борьбы, стал отличительным знаком президентства Кеннеди. В дискуссиях со своим республиканским противником Ричардом Никсоном, который как вице-президент Эйзенхауэра имел преимущество известности и опыта, Кеннеди выступал за социальные реформы, прогресс и движение вперед во всех областях. Прежде всего, он переложил на республиканцев, не касаясь лично популярного Эйзенхауэра, ответственность за потерю престижа США в мире и обещал сдержать опасный упадок американской власти. При этом обращался к идеализму своих соотечественников и готовности жертвовать, чем нашел сильный отклик, особенно среди молодежи и в интеллектуальных кругах. Деньги, хорошие связи семьи облегчили борьбу за благосклонность избирателей, так же как и организационный талант брата Роберта и собственная способность быстро устанавливать личные контакты с людьми. В использовании телевидения, которое впервые играло важную роль в предвыборной борьбе, Кеннеди оказался более ловким кандидатом. Многие наблюдатели и ученые и сегодня убеждены, что 4-кратные большие телевизионные дебаты между Кеннеди и Никсоном, за которыми следило около 100 миллионов американцев, имели решающее значение для юношески выглядевшего сенатора из Массачусетса. Отдохнувший и хорошо подготовленный Кеннеди устранил сомнения в своем политическом опыте и оставил по сравнению с усталым Никсоном впечатление свежести и динамики. В день выборов, однако, преимущество Кеннеди примерно в 120 000 голосов при участии в выборах 68,8 миллиона избирателей оказалось небольшим. Важен был, несомненно, успех Кеннеди в крупных городах, среди католиков и афро-американцев. Последним он был обязан усилиям по регистрации черных избирателей на Юге и, возможно, телефонному разговору с Кореттой Кинг, которую он за несколько недель до выборов заверил в своей солидарности с арестованным мужем, лидером движения за гражданские права Мартином Лютером Кингом. Президентство Кеннеди с самого начала стояло под знаком нового и непривычного: первый президент, рожденный в XX веке, был в 43 года одновременно самым молодым избранным обладателем высшей должности в истории Соединенных Штатов и к тому же первым католиком в Белом доме. В инаугурационной речи 20 января 1961 года, которую он сформулировал вместе со своим блестящим референтом Теодором Соренсеном и с учетом внешней политики, четко проявились заботы и амбиции президента. С одной стороны, предостерегал от грозящей опасности уничтожения человечества ядерным оружием, с другой стороны, он взывал к жизненной силе американской нации, которая призвана для защиты свободы: весь мир должен знать, что американцы "заплатят любую цену, вынесут любое бремя, вытерпят любые лишения, поддержат любого друга и противостоят любому противнику", чтобы выполнить эту миссию. Глобальная конфронтация приближает "час наивысшей опасности", и США должны вести "длительную борьбу в сумерках". Позже постоянно цитируемой фразой: "Не спрашивай, что может сделать для Тебя Твоя страна - спроси, что Ты можешь сделать для Твоей страны" - Кеннеди призвал каждого из своих соотечественников взять на себя личную ответственность за наличие этого, касающегося существования соперничества. Речь произвела впечатление, но не всеми была воспринята позитивно. Ее апокалиптический подтекст, акцентирование самоотверженности и далеко идущие скрытые обязательства по отношению к союзникам и "друзьям" обеспокоили некоторых внимательных слушателей. При распределении постов в кабинете и выборе штаба советников Кеннеди, в силу небольшого преимущества на выборах, должен был в определенной степени учитывать последовательность и надпартийность. Он назначил министром финансов прагматичного республиканца Дугласа Диллона, отозвал из отставки бывшего начальника штаба армии генерала Максвелла Тейлора и назначил его особым военным представителем, оставил Аллена Даллеса шефом ЦРУ, чтобы завоевать доверие делового мира, военных и интеллигенции. Сознавая, что с его победой был передан "факел новому поколению", окружил себя прежде всего более молодыми специалистами и менеджерами, которыми частично восхищались как интеллектуальными "яйцеголовыми" или как "мозговым центром", а частично с недоверием наблюдали. К ним, прежде всего, относится советник по национальной безопасности Макджордж Банди (род. в 1920 г.), декан Гарвардского университета; специализирующийся на вопросах экономики и деколонизации Уолт Ростоу (род. в 1916 году), профессор истории в Массачусетском технологическом институте, и министр обороны Роберт Мак-Намара (род. в 1916 году), который после изучения экономических наук в Беркли и Гарварде поднялся до президента концерна Форда. Сильное влияние оказывал брат Кеннеди Роберт (род. в 1925 году), также учившийся в Гарварде, и который как министр юстиции нес главную ответственность за политику гражданских прав. К тесному кругу доверенных лиц относились далее гарвардский историк Артур Шлезингер младший (род. в 1917 году), юрист Теодор Соренсен (род. в 1928 году), который был ассистентом Кеннеди с 1952 года, а также пресс-секретарь Пьер Сэлинджер (род. в 1925 году). Так как Кеннеди хотел держать в своих руках все бразды правления внешней политики, то он провел Эдлая Стивенсона на пост посла США при Объединенных Нациях и выбрал министром иностранных дел лояльного и бесцветного Дина Раска (род. в 1909 году) из Джорджии, который под конец руководил Фондом Рокфеллера. Советника по внешней политике Кеннеди нашел в консервативном лагере в лице Дина Эйксона, который при Трумэне был государственным секретарем. С командой Кеннеди, средний возраст которой составлял 45 лет (против 56 в администрации Эйзенхауэра), в Белый дом вошли новый дух и новый стиль. Соответственно лозунгу Ростоу: "Давайте заставим эту страну снова двигаться" институт президента должен был стать как внешне-, так и внутриполитическим центром вдохновения и инициативы для нации и всего "свободного мира". В то время как Эйзенхауэр все сильнее познавал границы своих возможностей преобразования и к концу президентства проявил черты пассивности и разочарования, теперь царила бурная активность. Она основывалась на оптимистическом предположении, что с помощью интеллектуального анализа и энергичного руководства можно разрешить любую проблему и что США уже на основе просто силы воли можно сделать моделью глобальной модернизации. Это, с сегодняшней точки зрения, наивное чувство "осуществимости" и образцового характера американского развития для всего мира было характерным для "имперского президентства", которое Кеннеди представлял лучше, чем его предшественники и преемники. Преобразование коснулось также организации правительственного аппарата, который Эйзенхауэр подогнал под военную структуру штаба мировой войны. Эту систему, основанную на иерархической компетентности и ясном следовании приказов по инстанциям, Кеннеди, не имевший большого опыта с бюрократией, заменил гибким, неортодоксальным, очень личным стилем руководства. Решающий центр переместился из кабинета в Совет Национальной Безопасности, члены которого часто небольшими, специально для этого образованными группами и комитетами обсуждали очередные проблемы. Кеннеди ожидал, что его советники и привлеченные эксперты будут предлагать ему несколько вариантов, из которых он сможет выбрать подходящее решение. За преимущества подвижности и творчества, которые бесспорно имел такой менеджмент, нужно было платить недостатками, к которым относились трудности координации между министерствами и определенная скачкообразность и недостаточная предсказуемость в процессе принятия решения. Рука об руку с новой организацией шло изменившееся само преподнесение, в котором Кеннеди предпочтительно использовал телевидение, чтобы установить прямое, непосредственное общение с американским народом. Повод для этого давали не только большие речи о положении нации или внешнеполитические кризисы, но и регулярные пресс-конференции, на которых Кеннеди без специальной подготовки отвечал на вопросы журналистов. Более широкую сцену, только сейчас воспринимаемую правильно, представляли собой поездки за границу. Они давали Кеннеди возможность произносить программные речи в символических местах и "окунуться в массы", что приносилось телевидением прямо в американские дома и способствовало его популярности. Помимо этого, Кеннеди поддерживал близкие отношения с ведущими журналистами такими, как, например, Джеймс Рестон из "Нью-Йорк Тайме", от которых в ответ ожидал самоограничения, если они высказывались по чувствительным вопросам национальной безопасности. Важным козырем Кеннеди был ораторский дар, который он совершенствовал постоянными упражнениями. Один немецкий наблюдатель свидетельствовал, что он излучает атмосферу, "которая является одновременно холодно-деловой и располагающе сердечной... Сегодня можно делать политику, если только трезво, по-деловому и с определенной долей иронического превосходства соблюдать дистанцию к вещам". Реализм и откровенность, на которые президент часто считал способной свою публику, должны были убедить в том, что поставленные цели возникли не из мечтательного идеализма, а были разумны и достижимы. После Линкольна, Теодора Рузвельта, Вильсона и Франклина Рузвельта американцы снова нашли в Кеннеди харизматическую личность вождя, и средства массовой информации усиливали это воздействие во всем мире. Для американской правительственной системы это, однако, означало, что вес чувствительно переместился с отдельных штатов на федеральное правительство, а там - с законодательной на исполнительную власть. Но как раз в области внутренней политики Конгресс оказывал значительное сопротивление намерению президента взять на себя инициативу и добиться законодательной программы. От случая к случаю республиканцы и консервативные демократы южных штатов приходили к альянсу, который тормозил подъем администрации Кеннеди. Внутри политически "новые границы" содержали честолюбивую повестку дня, на которой стояли оживление экономики посредством снижения налогов, улучшение социального страхования, обслуживания больных и образования, оздоровление городов и прогресс в расовой интеграции. Многие из этих инициатив застряли в Конгрессе или не могли быстро осуществиться в комплексной федеративной системе. В экономическом отношении Кеннеди получил пользу от благоприятной конъюнктуры, большое снижение налогов по большому счету было излишне. Совокупный общественный продукт возрастал в среднем на У/о в год, и темп инфляционного роста цен, несмотря на легкое повышение государственной задолженности, составлял только 2%. Члены экономического совета под руководством Уолтера Хеллера были убеждены, что экономику можно привести к длительному, без колебаний курсу роста "командными" методами. Когда им, наконец, удалось при президенте Джонсоне осуществить на практике свои представления, многие из предположений оказались иллюзорными. Кеннеди смог сильно наложить свой отпечаток на внешнюю политику, когда в октябре 1962 года Конгресс уполномочил его законом о расширении торговли к действенному снижению пошлин, которое потом проводилось во всем мире в рамках "раунда Кеннеди" ГАТТа до 1967 года. Если профсоюзы в общем благосклонно встречали администрацию Кеннеди, то в лагере предпринимателей преобладало недоверие, по крайней мере в начале, к интервенционистской экономической и финансовой политике Кеннеди. Это недоверие укрепилось, когда Кеннеди в 1962 году массивно повлиял на ценообразование сталелитейных концернов посредством снижения государственных заказов. Биржа отреагировала резким падением курса, но широкая общественность стояла за президента. В расовом вопросе тактика Кеннеди была осторожной, чтобы без необходимости не раздражать белое население южных штатов. Принимая во внимание международное положение, он считал, что следует укреплять согласие американцев; с другой стороны, признавал необходимость прекратить дискриминацию черных, которая противоречила демократическим идеалам Америки и представляла собой уязвимое место для коммунистической пропаганды в "третьем мире". Застигнутая врасплох взрывоопасностью движения за гражданские права администрация часто была вынуждена действовать против своей воли. В серьезных случаях Кеннеди, не колеблясь, решительно демонстрировал авторитет федерального правительства. Многократно он посылал федеральную полицию или федеральные войска на Юг или мобилизовал национальную гвардию, когда дело доходило до расовых волнений или когда препятствовали доступу черных в школы и университеты. Когда в 1963 году он направил Конгрессу проект закона о гражданских правах, то более 200 000 белых и черных поборников гражданских прав под руководством Мартина Лютера Кинга устроили демонстрацию за его быстрое издание в Вашингтоне. Кеннеди опасался насильственных действий, но потом объяснил свою поддержку по телевидению следующими словами, что нация "не будет действительно свободной, пока не будут свободны все ее граждане". Обещание одинаковых гражданских прав, особенно не ущемленного избирательного права для черных на Юге, было выполнено Конгрессом только после смерти Кеннеди. Особое внимание с самого начала президент уделял внешней политике. Здесь ни Конгресс не сдерживал его воли, ни конституция не устанавливала ему ясно видимых барьеров. За его короткое президентство наблюдалось еще небывалое до этого скопление кризисов и конфликтов. Сознание, что Советский Союз принудил США к "глобальной обороне", порождало необходимость демонстрации воли, твердости и силы, а также повышенную потребность в приобретении международно-политического престижа. Одновременно Кеннеди полностью осознавал опасности для существования человечества, порождаемые атомной и водородной бомбами. В отличие от его иногда острой риторики, на практике он действовал весьма осторожно и пытался сдерживать на минимальном уровне риск эскалации. При этом как хороший политик всегда учитывал интересы демократической партии и перспективы переизбрания. Он был склонен переоценивать мощь коммунистических диктатур в Советском Союзе и Китае и жил в постоянной заботе о том, что США могут потерять свой авторитет как великая держава у союзников и у врагов. Поэтому мощной программой обычного вооружения Кеннеди хотел расширить пространство для собственных действий. С помощью новой стратегии скрытой войны он надеялся справиться с проникновением коммунистически инспирированных, поддерживаемых Москвой и Пекином освободительных движений в колониях и бывших колониальных областях. Горячими точками "холодной войны" стали Берлин и Куба, два очага кризиса, неразрывно связанные друг с другом, потому что Советский Союз мог оказывать давление на Западный Берлин, чтобы удерживать США от действий против своих кубинских сателлитов. Это соображение сыграло уже свою роль, когда Кеннеди высказался во время кризиса в апреле 1961 года против открытой военной поддержки кубинских эмигрантов, которые с помощью ЦРУ высадились на остров. Больший внутриполитический ущерб президент предотвратил, взяв на себя полную ответственность за плачевную неудачу этой, еще при Эйзенхауэре запланированной, операции. Отношения с директором ЦРУ Алленом Даллесом и начальником Генерального штаба, которые отводили предприятию высокие шансы на успех, были вследствие этого надолго омрачены. На конференции на высшем уровне в Вене 3-4 июня 1961 года уверенный в себе Никита Хрущев сообщил еще неуверенному во внешнеполитических делах Кеннеди о намерении заключить сепаратный мирный договор с ГДР. Кеннеди оценил эту первую попытку личной дипломатии как собственное поражение, потому что он уступал Хрущеву в идеологической дискуссии. 13 августа 1961 года правительство США было, несмотря на различные намеки секретных служб, застигнуто врасплох строительством Берлинской стены и ему потребовалось более суток, чтобы высказать свое мнение. Так как Советский Союз не действовал непосредственно против Западного Берлина и не посягал на свободный доступ в Берлин, оцениваемый как "существенно важный", то Кеннеди не видел причины расширять кризис со своей стороны. Явная готовность американцев примириться с фактическим делением города и нации, подействовала на многих немцев как шок, который исключил их надежду на объединение. Бундесканцлер Аденауэр подозревал, что правительство США может уступить еще больше в вопросе статуса Западного Берлина. Соответствующие восточно-западные переговоры так же не состоялись, как и грозящий сепаратный мирный договор между Советским Союзом и ГДР. На краю атомной войны оказались державы в драматическом Кубинском кризисе в октябре 1962 года. И здесь позиция Кеннеди характеризовалась осторожностью и сдержанностью, хотя размещение советских ракет средней дальности с атомными боеголовками на Кубе представляло собой непосредственный вызов США. В штабе по решению кризиса в Белом доме, который заседал почти непрерывно в течение двух недель, Кеннеди отклонил как бомбардировку ракетных позиций, так и вторжение на остров. Вместо этого он решился на " мягкий" вариант "карантина" Кубы посредством американских морских соединений. Несмотря на чрезвычайную напряженность, между Кеннеди и Хрущевым не обрывалась нить переговоров. Президент облегчил своему визави переход на примирительную позицию, обещав, что в случае отвода ракет США не будут больше нападать на Кубу в военном плане. (Позже, однако, Кеннеди уполномочил секретные службы на усилия "дестабилизировать" ненавистный ему режим Кастро.) Если бы Хрущев упорно придерживался своего требования об одновременном выводе американских ракет из Турции, то Кеннеди, через посредничество ООН, пошел бы на еще большие уступки. Западная общественность, не знавшая заднего плана кризиса, праздновала исход конфликта как личный триумф президента. Сам же Кеннеди смотрел на вещи намного трезвее, после того как заглянул в "ядерную бездну". Он пришел к убеждению, что Советское правительство разделяет его интерес в ограничении гонки вооружения и что он с Хрущевым, с которым мог прямо связаться по "красному телефону", должен сообща работать над этой целью. Это были первые ростки "политики разрядки", мотивы и цели которой он подробнее изложил в программной речи в Американском университете 10 июня 1963 года. Здесь он отдал должное тяжелым потерям Советского Союза во время второй мировой войны и стимулировал усиленную коммуникацию между Востоком и Западом, чтобы преодолеть заколдованный круг взаимного недоверия. Первого конкретного успеха он достиг соглашением о прекращении ядерных испытаний, которое подписал вместе с британским премьер-министром Гарольдом Макмилланом и Хрущевым. В это время в Вашингтоне уже внимательно следили за растущей напряженностью между Советским Союзом и Китаем. Кеннеди, кажется, даже надеялся на то, что сможет склонить Москву к совместным действиям против китайской программы атомного вооружения. Но неразвитые и освобожденные от колониального господства области мира Кеннеди ни в коем случае не хотел уступать коммунистическим советам без боя. Глядя в будущее, он считал этот "третий мир" собственным "полем боя" в конфликте между диктатурой и демократией. Он делал ставку на комбинацию экономической помощи и военной поддержки с целью воспрепятствовать тому, чтобы коммунисты использовали для своих политических целей социальные конфликты, неизбежно возникающие при переходе к современности. При этом он хотел, как доказывает его подход к президенту Египта Насеру и его готовность к "нейтрализации" Лаоса, отмежеваться от основного принципа, что развивающаяся страна имеет возможность быть только за или против Запада. Нужно поддерживать некоммунистические, прогрессивно-националистические силы, даже если они взяли курс "вне блока". При этом администрация Кеннеди оказалась, однако, перед двойной дилеммой: во многих случаях эти силы были так слабы, что не могли пробиться даже с чужой помощью; в других местах, особенно в Латинской Америке, их поддержка означала бы отказ от традиционно про западных авторитарных режимов и необходимость примириться с хотя бы временными нестабильными отношениями. Пример с Насером опять же наглядно показывает, что Кеннеди и его советники старались правильно оценить само динамику региональных конфликтов: сближение с Египтом было несовместимо с гарантией безопасности и поставками оружия для Израиля. Две заслуживающие внимания инициативы, которые Кеннеди взял на себя с учетом "третьего мира", отражают дух "новых граница особенно четко: "альянс прогресса", соглашение о кооперации с 19 латиноамериканскими государствами, на которое Конгресс предоставил 20 млрд долларов на 10 лет; и "корпус мира", посылавший помощников развития в Африку, Азию и Латинскую Америку и основание которого вызвало восторженное одобрение как раз среди учащейся молодежи в США. Большие ожидания, связанные многими американцами с обоими проектами, однако, не оправдались. В силу огромных потребностей развивающихся стран, которые сильно недооценивал даже такой эксперт, как Ростоу, начатые Кеннеди финансовые и кадровые программы помощи могли способствовать только несущественным изменениям. Тем не менее президенту удалось пробудить в США проблемное сознание по вопросам развития, которого еще не было у европейцев. Пробным камнем демонстрации решимости США соответствовать их всемирно-политической ответственности и остановить продвижение коммунизма Кеннеди выбрал Южный Вьетнам. Для него эта страна, где действовали в 1961 году 15 000 поддерживаемых Северным Вьетнамом и Китаем вьетконговских партизан, была стратегическим ключом ко всей Юго-Восточной Азии. Прямое военное вторжение, как это среди прочих требовали генерал Тейлор и Ростоу, он, однако, отклонил. Более того, борьба должна была вестись согласно как раз разработанной доктрине "скрытой войны" подспудно, сочетанием военных, экономических и психологических мероприятий. Цель состояла в том, чтобы завоевать "сердца" и чувства южновьетнамского населения и тем самым иссушить запас симпатий к партизанам в этой стране. После первоначальных успехов в июле 1962 года по предложению Мак-Намары было решено постепенно с 1965 года вернуть около 6000 американских военных советников. С 1963 года, однако, положение ухудшилось, и к концу года число военных советников США в Южном Вьетнаме возросло уже до 16 000. Но еще 2 сентября 1963 года Кеннеди заявил, что это война вьетнамского народа и в последней инстанции вьетнамцы сами должны ее выиграть или проиграть. После убийства диктатора Дьема в начале ноября 1963 года, в котором ЦРУ участвовало по крайней мере опосредованно, незадолго до смерти президента американская активность вступила в новую стадию Как бы Кеннеди реагировал на изменившиеся обстоятельства, является наиболее спорным вопросом в исследованиях и публицистике. Если учесть его общую осторожность и установку на "скрытую войну", то предположение, что под руководством Кеннеди США не ввязались бы в обычную войну, нельзя игнорировать. В другом круге проблем в трудно распутываемый клубок переплелись вопросы ядерной стратегии, политики в Европе и отношений с союзниками. Кеннеди и Мак-Намара намеревались заменить доктрину "массированного возмездия", которая основывалась на устрашении, более гибкой стратегией, чтобы на каждой стадии эскалации соответственно реагировать на возможные конфликты. Это требовало усиления обычных вооруженных сил, которое Кеннеди энергично проводил уже во время своего пребывания в должности президента. У европейских партнеров по союзу это переориентирование вызвало озабоченность тем, что США могут "оторваться" от НАТО и "продырявить" их гарантию атомной защиты. Идея состоящей из кораблей "многосторонних ядерных сил", которой Кеннеди хотел подсластить европейцам свою концепцию, не получила, исключая Бонн, взаимной любви и никогда не была реализована. Так же мало успеха было суждено иметь "большому дизайну" Кеннеди, плану новой сходной структуры, в котором Западная Европа должна была играть роль младшего партнера американской ведущей державы. Этот план столкнулся с представлением французского президента Шарля де Голля о "Европе отчизн", которая станет самостоятельной державой между Советским Союзом и США. Тяжелым ударом для Кеннеди явилось наложенное де Голлем в январе 1963 года вето на одобренное США вступление Великобритании в ЕЭС. Не менее разочарован он был и тем, что вскоре Аденауэр подписал в Париже немецко-французский договор о дружбе. В ответ на американское давление бундестаг "смягчил" соглашение преамбулой, в которой подчеркивалась необходимость атлантического сотрудничества. Визит Кеннеди в Германию в июне 1963 года в первую очередь служил цели отговорить население ФРГ от "ложного пути" немецко-французского альянса, направленного против США. Триумфальные приемы, которые ожидали президента в Кельне, Франкфурте и Берлине, показали, что его расчет был верен. В памяти немцев, еще находившихся в шоке от строительства стены, осталась прежде всего обновленная гарантия защиты Западного Берлина, символически подкрепленная сказанной по-немецки фразой: "Я - берлинец". Эти слова, направленные с площади перед ратушей в Шенеберге к сотням тысяч людей - а по радио и телевидению ко всем немцам - должны были выразить повсюду во всем мире внутреннюю связь между непоколебимостью жителей Западного Берлина и демократическими устремлениями. Пять месяцев спустя после высшей эмоциональной точки его президентства Кеннеди был застрелен 22 ноября 1963 года во время поездки с автоколонной по Далласу. Посещение Техаса должно было служить подготовкой к борьбе за переизбрание в 1964 году. В речи, которую он уже не смог произнести, говорилось, что американцы его поколения являются "скорее волею судьбы, чем собственного выбора, стражами на крепостных стенах свободы мира". Развитие событий между покушением и похоронной процессией к национальному кладбищу Арлингтон, которая вызвала ассоциации с похоронной процессией Линкольна от Вашингтона до Спрингфилда, сжались в сознании многих современников в эпохальный перелом, в "потерю невинности", что позже нашло свое подтверждение в войне во Вьетнаме. Из-за этого отступили назад предположения, что Кеннеди мог быть жертвой заговора. Назначенная президентом Джонсоном следственная комиссия под руководством верховного федерального судьи Эрла Уоррена пришла в 1964 году к выводу, что Ли Харви Освальд действовал в одиночку. С одной стороны, не было несомненных противоположных доказательств, а с другой, члены комиссии явно не хотели дополнительно волновать население спекуляциями. Так же в 1977 году образованному Конгрессом следственному комитету не удалось пролить свет на этот вопрос. В прошедшем десятилетии много внимания уделялось теориям заговора - среди прочего назывались мафия, КГБ, кубинские эмигранты и ЦРУ, что было вызвано многочисленными книгами и фильмом Оливера Стоуна "ДФК" (1991). Но снятие запрета с до тех пор державшихся в секрете материалов, которое Конгресс предпринял в связи с вызванными фильмом дебатами, пока еще не дало достоверных оснований для версии заговора с целью убийства. Трагический конец Джона Ф. Кеннеди, переросший пять лет спустя в результате убийства Роберта Кеннеди в семейную катастрофу, определенно в значительной степени способствовал созданию легенды и возникновению "мифа Кеннеди". Но есть и другие, более глубокие причины очарования, которое исходит от 35-го президента США. Джону Ф. Кеннеди удалось вывести американскую нацию из определенной летаргии, в которую она грозила впасть в последние годы президентства Эйзенхауэра. Он более чем выполнил обещание соотечественникам подарить им "1000 дней напряженного президентского руководства". Он был "истокровным политиком", который, казалось, наслаждался стрессом правления вопреки постоянным болям в спине. Многие из его инициатив содержали хорошие начала, которые потом, однако, исполнялись без необходимой последовательности или временной горизонт которых далеко превышал срок его президентства. Заслуживающая внимания попытка одновременно вести "холодную войну" и проникнуть в суть сходства с идеологическим и политическим противником уже таила в себе все преимущества и противоречия позднейшей политики разрядки. По крайней мере, в одном отношении видение "новых границ" приобрело конкретную форму: еще под впечатлением "спутникового тока" Кеннеди потребовал от Конгресса в мае 1961 года одобрить космическую программу, по которой США до конца десятилетия отправили человека на Луну и безопасно вернули его назад. Этим он дал сигнал старта для "бега наперегонки к Луне", который американцы в июле 1969 года с небольшим преимуществом выиграли у Советского Союза. Кроме завоевания престижа проект "Аполлон", стоящий миллиарды долларов, означал массивную конъюнктурную программу и технологический рывок, который катапультировал США в компьютерную эру. В личной жизни для самого Кеннеди и его семьи явно действовали другие масштабы, чем для простых смертных. Раздачей должностей своему брату Роберту и зятю Сардженту Шриверу (он руководил -"корпусом мирам) Кеннеди вызвал на себя значительную критику. К этому добавилось и то, что его брат Эдвард, Тедди, занял освобожденное Джоном в 1960 году место сенатора (и занимает еще и сейчас). Семейная жизнь в Белом доме была во многих отношениях красивой видимостью, которой средства массовой информации удовлетворяли потребность массовой публики в романтическом почитании. Сочетанием интеллигентности, богатства, красоты, успеха, власти и счастья Кеннеди воплощал в себе надежду, желания и иллюзии миллионов их соотечественников. Один комментатор справедливо заметил однажды, что американцы никогда не были так близки к монархии, как при Джоне и Джеки Кеннеди. Сексуальные эскапады президента, которые тогда не были известны общественности, сегодня, в изменившемся общественном климате, многими расцениваются как слабость характера. Зат о уважение к Жаклин Кеннеди, на которую одно время обижались из-за ее второго брака с греческим судовладельцем Онассисом, еще больше возросло после ее смерти от рака в 1994 году. У нее не было политического влияния, но она умела как "первая леди" создавать свое поле деятельности. Благодаря ее интересу к современному искусству и культуре Белый дом и даже" столица Вашингтон приобрели либеральный, открытый всему миру флер и авангард стал допустим в приличном обществе. Оба Кеннеди видели тесную связь между художественным творчеством и свободой, которые демократическое общество гарантирует индивидууму. Это завещание их короткого, интенсивного "рандеву с историей" сохраняют многие культурные институты столицы, но прежде всего центр Кеннеди на Потомаке, напротив их общей могилы в Арлингтоне.

 

1.


2.


3.

  AРИСТОТЕЛЬ появился на свет в 1906 году в турецком городе Измире (в нем, по преданию, родился и великий Гомер) в семье коммерсанта Сократоса Онассиса. Мать умерла рано, и отец женился во второй раз. Мачеху пасынок возненавидел, но терпел. Впрочем, свой «пыл» Ари (так его называли родные) растрачивал в многочисленных любовных приключениях.

В 12 лет его соблазнила учительница французского языка. Учеником он оказался способным и уже после нескольких занятий мог сам давать уроки «французской любви».

далее

      Девять утра, Питтсбург, рабочий квартал. В воздухе - мерзкая гарь. За перила крыльца цепляется отчаянно рыдающий ребенок - Энди Уорхол опять не хочет идти в школу. У соседа сдают нервы (он тоже не испытывает большого желания тащиться на фабрику) - рявкнув "Ты пойдешь в школу, маленький засранец!", он отдирает мальчика от крыльца и отвешивает ему мощный подзатыльник. Энди заходится в конвульсиях и... остается дома - на этот раз на целых два месяца. Школа стала для него адом. Когда Энди вызывали к доске, он не мог написать ни слова - у бедняги тряслись руки. Класс встречал бесплатное развлечение радостным гоготом, и вскоре мальчик уже не мог даже зашнуровать ботинки. Врачи нашли у него пляску святого Витта, осложненную стрессом. Энди Уорхол был выходцем из бедной польской семьи. Мало кто из поклонников знал о том, что родители Андека Вархолы бежали в Америку из маленькой карпатской деревеньки от страшного голода. Отец целыми днями пропадал на работе, братья гоняли мяч во дворе, а Энди сидел дома, боясь высунуть нос на улицу. В тридцатые годы индустриальный Питтсбург, в котором обосновалось семейство Вархола, действительно мог напугать кого угодно: он был похож на топку дьявола. Город на две трети состоял из заводов и доменных печей, сквозь плотную завесу дыма и копоти едва проглядывало солнце. Каждое утро домохозяйки счищали с окон и дверных ручек толстый слой угольной пыли, а светлые вуали, которые богатые дамы надевали, выходя на улицу, тут же чернели. Энди был младшим, выглядел сущим заморышем, и мать старалась не отпускать его далеко от себя: все детство он провел в прямом смысле слова держась за мамину юбку. И навсегда запомнил золотых павлинов, привольно раскинувшихся среди ярко-красных пионов на сочном синем фоне. Критики, восхищавшиеся буйством уорхоловских красок, так и не узнают, что все дело - в фантазии безымянных вышивальщиц из китайского квартала: именно там, на дешевой распродаже, купила свое сокровище миссис Уорхол. Школа оказалась неизбежным злом, и спрятаться от нее было нельзя. Энди отбыл десять лет так, как другие отбывают тюремное заключение. Чтобы не сойти с ума, Энди начал рисовать и делать коллажи. В старых номерах цветных журналов, в дешевых комиксах перед ним открывался другой мир - там жили короли и голливудские звезды. Бэтмен защищал поруганную добродетель, Микки Маус водил за нос сильных и глупых преследователей, а очаровательные блондинки призывно улыбались неказистым, но честным парням. Энди рылся в помойках, выпрашивал у киоскеров старые номера, вырезал, склеивал, перерисовывал. Бэтмен опускал мощное крыло на плечо помахивающего теннисной ракеткой принца Уэльского, Грета Гарбо шла под венец с Микки Маусом, убитый в перестрелке гангстер обрастал шубой, колпаком и бородой Санта Клауса, а из мешка с подарками выглядывал радостно улыбающийся президент США. Каждый вечер Энди священнодействовал над своим рабочим столом, смешивал краски, разводил клей, орудовал ножницами. Грамотно писать Энди Уорхол так и не научился - зато его рисункам удивлялась вся улица...

     Окончив школу, Энди потратил все сбережения семьи на то, чтобы оплатить учебу на факультете дизайна Калифорнийского технического университета. В это престижное заведение в основном поступали дети из богатых семей; на занятия они приезжали в лимузинах, а Энди ходил в заляпанном краской свитере и большей частью отмалчивался. Не без помощи любящей мамы, которая в шутку дразнила его носатиком, Энди был твердо убежден, что уродливее его нет никого на белом свете. "Он походил на интеллигентного белого кролика", - вспоминал один из сокурсников. На фоне золотой молодежи Энди выглядел довольно жалко и, прекрасно это понимая, предпочитал держаться в стороне: причин комплексовать у него было предостаточно. Зато у чудаковатого Уорхола имелось несомненное преимущество: он был очень талантлив, и это скоро признали абсолютно все.

      Теперь над бедным молчуном никто не смеялся, напротив - его жалели. Задания по словесности за Энди делали сердобольные сокурсницы (он говорил с жутким акцентом, постоянно сбиваясь на уличный сленг, и не мог связать двух слов на бумаге), а сочувствующие профессора боролись за то, чтобы талантливого студента не выгнали из университета: вместо классических моделей он рисовал ковыряющих в носу детишек или нищих. Некоторым преподавателям казалось, что его художества - просто попытка шокировать окружающих, но для Уорхола такой выбор тем был естественным: пока однокурсники развлекались на модных вечеринках, Энди торговал леденцами на рынке и, улучив минутку, делал наброски. Если занятия графикой, живописью для большинства студентов были лишь способом получить престижное образование, то для Уорхола же - единственной возможностью вырваться: за спиной маячила серая жизнь бедных кварталов. Его рисунки резко выделялись среди других работ - в них были напор, энергия, они дышали жизнью. Никто и не догадывался, какие честолюбивые желания владеют душой "интеллигентного кролика". А он между тем непременно хотел стать богатым и знаменитым. Путь к славе был один: покорить Нью-Йорк - безумный город, центр артистической жизни и модных галерей, в котором каждый может стать звездой.

       На каникулах Энди уже приезжал в Нью-Йорк и провел своеобразную разведку боем: друзья познакомили его с сотрудниками нескольких модных журналов, он показал свои наброски и сумел их заинтересовать. Теперь же Уорхол снял дешевую студию за $ 8 в месяц и принялся за работу. Он обходил редакции и нью-йоркские рекламные агентства, демонстрировал свое портфолио и вскоре получил первый заказ от обувной фирмы. Энди использовал золотой цвет, получилось вызывающе и сексуально, а главное - эта реклама запомнилась, и продажи резко пошли вверх. Другая работа, признанная впоследствии рекламой года, изображала юношу, вкалывающего себе шприц в предплечье. Несмотря на скандальность сюжета, заказчики - владельцы радиостанции - остались довольны: повысился рейтинг их передач о проблемах молодежи. У застенчивого юноши обнаружилось ценное качество: он лучше других улавливал веяния времени и преобразовывал их в рекламные образы. Энди работал как одержимый, а в редкие минуты отдыха писал восторженные письма голливудским знаменитостям, умоляя их прислать что-нибудь из личных вещей или хотя бы черкнуть пару строк. Он не завидовал их успеху, не пытался извлечь какую-то выгоду: это было то детское чувство преклонения перед звездами, с которым маленький Андек вырезал фотографии известных певцов и актеров и вешал их над кроватью. Их блеск слепил Энди до самой смерти. Его приятельница Бианка Джаггер рассказывала, как однажды на приеме в Белом доме Уорхол, тогда уже всемирно известный художник, наклонившись к ней, прошептал: "Видишь? Нет, ты видишь? Рядом со мной сидят Стинг и Элтон Джон! Я не могу в это поверить!" Работа в рекламе требовала искусства общения: надо было уговаривать заказчиков, ходить на модные вечеринки. Тут-то и открылось еще одно удивительное свойство Энди: он притягивал к себе людей как магнит. Вряд ли его внешний вид мог расположить к задушевным беседам: нервные, всегда поджатые губы, седой парик (Энди рано облысел, и у него имелась целая коллекция разнообразных париков и накладок), непроницаемые черные очки и дорогие костюмы, которые он специально заляпывал краской, чтобы создать образ рассеянного гения. Этот образ - оторванного от жизни художника, который интересуется только творчеством и поэтому у него нет ни сил, ни желания следить за своим гардеробом, - помог ему еще в колледже, и Энди скрупулезно воссоздал его, рассчитывая на тот же эффект. И не ошибся. Экстравагантный имидж только играл ему на руку: Уорхол очаровывал всех. К тому же у него обнаружилось весьма своеобразное чувство юмора. Язвительные реплики, брошенные тонким бесцветным голосом, выдавали человека, который на все смотрит по-своему. Словом, истинного художника. Уорхол был просто создан для ночной жизни.

     С детства он страдал бессонницей и либо работал до рассвета в студии, либо пропадал в ночных клубах. "Знаете такие растения, которые растут в темноте? - говорили его приятели. - Белесые, но очень стойкие и по-своему красивые? Вот и Энди такой же". Он действительно очень редко появлялся на солнце, всегда под зонтиком и в темных очках: нежная кожа быстро обгорала. Много лет спустя Энди снимет свою версию "Дракулы": бледный одинокий вампир, потерянный в большом городе и ныряющий в постель с первым лучом солнца - точная копия самого Уорхола. Он появлялся на любой вечеринке, куда только мог попасть. Энди был прирожденным тусовщиком и позже признавался: "Если бы в Нью-Йорке устроили торжественное открытие сортира, я пришел бы туда первым". Помимо собственно развлечений он преследовал и еще одну, вполне конкретную цель: как можно больше засветиться на публике, раскрутить свое имя как торговую марку. И за много лет преуспел в этом как никто: Уорхола называли гением промоушна. Кстати, первый урок саморекламы дал ему не кто-нибудь, а Сальвадор Дали. Мэтр получил заказ на оформление витрины салона красоты в Нью-Йорке. В качестве элемента декора он решил выставить в окне второго этажа большую железную ванну, которую рабочие благополучно уронили вниз. Ванна чуть не прибила случайного зеваку, Дали попал за решетку (правда, ненадолго), а результатом разразившегося скандала стало то, что выставка Дали, проходившая в это время в Нью-Йорке, отлично продалась. Очень скоро Энди стал самым высокооплачиваемым рекламщиком Нью-Йорка, выполняя заказы для всех модных журналов, от "Вог" до "Харпер'с Базар". Однако вечный ярлык рекламщика вовсе не устраивал Энди: всемирной славы на этой ниве не заработаешь. Реклама - искусство анонимное, тебя знают только коллеги по цеху. А вокруг Уорхола бурлила богемная жизнь, устраивались шокирующие перфомансы. Искусство стремительно теряло налет серьезности: зарождался поп-арт - направление, стиравшее грань между "высоким" и "массовым". Теперь живописным объектом могло стать что угодно: газетные вырезки, кричащая реклама, герои мультиков... Уорхол внимательно присматривался к поп-арту: новое искусство напоминало ему собственные детские опыты, а экспериментов он никогда не боялся. Впрочем, его первые работы, не связанные с рекламой, имели довольно скромный успех. Уорхол и сам чувствовал - не то, не то. Целыми днями он искал новый поворот, прием, метод: клал свеженаписанные холсты на тротуар, чтобы остались отпечатки следов прохожих, пробовал новые сочетания цветов, даже мочился на свои картины. Встречая знакомых, Энди беспрерывно жаловался: ничего не выходит, нужны новые ходы. Идею, которая принесла ему долгожданную славу, он купил у своей приятельницы за $ 50. "Что ты больше всего любишь? - спросила та Уорхола и сама ответила: - Деньги. Вот и нарисуй доллар. Смысл в том, чтобы взять что-нибудь простое и всем известное - тот же доллар или консервную банку с супом", - продолжила она, уже складывая купюру. Уорхол улыбнулся: долгие годы томатный суп из консервов был его единственной пищей. Монументальные полотна с банкой томатного супа "Кэмпбелл" стали визитной карточкой Уорхола и превратили его в звезду. "Он дал нам почувствовать, что даже в самой ничтожной и обыденной безделке сокрыт великий смысл. Его банки полны поэзии, они обнажают суть вещей", - писал нью-йоркский критик Патерсон Симс. Газеты захлебывались от превосходных степеней. Успех пришел неожиданно, и, читая восторженные рецензии критиков, Уорхол не верил своим глазам. Но критики не унимались, а цены на картины Энди стремительно поползли вверх. Он понял, что наконец действительно стал знаменитым. Мир оказался таким наивным! Люди готовы объявить банку дешевого супа музейным сокровищем, а незатейливую идею ценой $ 50 - гениальным художественным прорывом. В общем, все в жизни гораздо проще, чем он предполагал. Нынешний триумф казался Энди заслуженным реваншем за нищее голодное детство. Художественный мир раскололся: одна половина считала Энди Уорхола зарей нового искусства, вторая - полной его деградацией. И для тех и для других он являлся воплощением Нью-Йорка: экстравагантный, непредсказуемый эстет. К художнику стекалось все больше людей, привлеченных его необычной аурой, и Уорхол открыл огромную студию, окрестив ее "Фабрикой". Очень скоро "Фабрика" стала символом нового искусства, Меккой богемной молодежи. В ее комнатах, выкрашенных в серебряный цвет, постоянно крутились молодые артисты, начинающие художники и барышни, мечтающие стать звездами. Все они были без ума от Уорхола. Девушки хотели выйти за него замуж, мальчики - исполнять любую его прихоть. Слушая их бесконечные признания в любви и купаясь в потоках лести, Энди все больше убеждался в том, что люди, увы, глупы... На "Фабрике" постоянно что-то происходило. В одной из комнат обсуждали новый показ мод, в другой пили ликер, в третьей читали стихи. Кто-то спал на удобном диванчике, а некий чудак вообще больше года не выходил за пределы студии, стремясь достигнуть нирваны. Уорхол большую часть времени рисовал в одном из закутков, но регулярно выходил к публике. Постоянная тусовка была ему необходима как воздух: в ней он черпал новые идеи, зачастую беззастенчиво присваивая задумки своих приближенных. Он находил время для каждого: улыбался, что-то советовал, делал подарки, покупал выпивку и наркотики. Стать любимцем Энди было просто и крайне приятно - порой за одну его улыбку обитатели "Фабрики" готовы были расквасить друг другу носы. Но так же легко было и потерять его расположение - Энди очень быстро забывал о людях, и вчерашний любимец чувствовал себя так, будто его низвергли с небес на холодный асфальт. А Энди с интересом наблюдал за падением. Он коллекционировал страсти и желания, расспрашивал друзей и знакомых об их сексуальных фантазиях, незаметно записывая эти исповеди на диктофон. Он снял множество фильмов, сюжет которых состоял в одном: перед включенной камерой обитатели "Фабрики" выворачивались наизнанку, обнажая души. Поэтому не было в Америке человека, который нажил себе больше врагов, чем Уорхол. "Я убью его! - кричал разъяренный Тейлор Мэд, близкий друг Энди, перед премьерой фильма "Задница Тейлора Мэда". - Он снимал для себя и обещал, что никому не покажет! Он обманет кого угодно, высосет все соки и выбросит на помойку!" А неделей позже другой приближенный Уорхола, Фрэдди Херко (Энди обещал снять его в своем новом фильме, а потом просто выгнал), придя домой, включил "Реквием" Моцарта, принял мощную дозу ЛСД и выбросился из окна. Узнав об этом, Уорхол принялся разгневанно ходить по "Фабрике", пиная попадавшийся под ноги хлам: "Почему он ничего не сказал мне? Мы ведь могли снять на пленку, как он падает!" Когда утопился Дэнни Уильямс (музыкант группы "Velvet Underground", которую Энди продюсировал), Уорхол, по словам близких, использовал его предсмертную записку вместо туалетной бумаги и отказался говорить с его матерью: "О чем вы? Этот парень был обычным "торчком"!" Эди Седжвик, его самая известная пассия, которую Уорхол сделал кинозвездой, прожила с ним несколько лет и ушла, поняв, что Энди абсолютно не способен на серьезные отношения. Первые дни Уорхол и вправду переживал: он считал ее близким человеком и оставался с ней дольше, чем с кем бы то ни было. Два года девушка безуспешно пыталась избавиться от привязанности к героину (к которому ее пристрастил Уорхол), в отчаянии звонила Энди и просила у него денег на лечение. Но Уорхол даже не пожелал ее выслушать. В результате Эди умерла от передозировки. На похороны Уорхол не приехал... Юродивый, гений, безнравственный коммерсант - после подобных историй, которые повторялись с регулярностью почтового экспресса, Уорхола начали называть еще и Ангелом Смерти. Смерть стала его постоянной спутницей, а насилие и одиночество - излюбленными темами. К 1968 году Уорхол был уже признанным мастером поп-арта. Его выставки с успехом проходили по всему миру, в Америке не было художника популярнее - за одну из его картин на аукционе заплатили $ 60 тысяч. Это был рекорд: никто из его современников столько не получал. Однако не меньше, чем картинами или фильмами, Уорхол прославился своими скандальными интервью, которые он раздавал направо и налево. "Я не хотел рождаться. Это было ошибкой. Все равно как меня выкрали и продали в рабство, - объяснял он в интервью журналу "Тайм". - Меня никогда не трогали собственные работы. Я делаю дешевую писанину и нравлюсь обычным людям". Весной Энди отправился в Лос-Анджелес на открытие своей большой ретроспективы. Успех был грандиозным: переполненные залы, толпы студентов, скандирующих: "Мы любим Энди Уорхола!", фотографии в газетах. ...Перед отъездом Уорхол перечитал сценарий, по поводу которого ему опять звонила "эта надоедливая феминистка" Валери Соланис, и с отвращением швырнул его одному из помощников: "Засунь эту дрянь куда-нибудь подальше". Валери мечтала, чтобы Энди поставил по ее сценарию фильм, но Уорхол посчитал его слишком "грязным". Она несколько раз появлялась на "Фабрике", требовала вернуть рукопись, но Уорхол всякий раз отмахивался: "Я ее куда-то дел, я занят, зайди позже". Валери была девушкой неуравновешенной, решительной (она основала Ассоциацию за принудительную кастрацию мужчин) и ненавидела, когда ее обманывают... В тот момент, когда Энди перерезал в Лос-Анджелесе атласную ленточку, она зашла в оружейный магазин и купила два револьвера - 34-го и З6-го калибров. Через пару дней после возвращения Энди Валери появилась на "Фабрике". Уорхол трепался по телефону, его помощники обсуждали с куратором одной из нью-йоркских галерей условия будущей выставки. Валери подошла к Энди, достала из бумажного пакета револьвер и выстрелила. Окружающие, решив, что этажом ниже в офисе компартии взорвалась бомба, кинулись на пол. Только Уорхол понял, что происходит. Он вскочил из-за стола и рванулся к Валери, повторяя: "Нет, нет, не делай этого!" Она выстрелила еще раз. Энди упал. Валери перевела дух, сжала покрепче револьвер и выпустила третью пулю. Следующим выстрелом она ранила галерейщика и собиралась перестрелять остальных. Но револьвер заело. Валери вызвала лифт и спокойно уехала. На углу она купила персиковое мороженое, не торопясь съела его и обратилась к уличному регулировщику: "Я стреляла в Энди Уорхола". Позже так назовут фильм о женщине, которая несколькими выстрелами прославилась на весь мир. После ее ухода началось безумие. Когда-то безупречно работающий организм "Фабрики", сердцем которого был Энди, теперь бился в конвульсиях. Люди бегали, кричали и обливались слезами. Галерейщик, забыв про собственное ранение, пытался сделать Энди искусственное дыхание, но воздух со свистом вырывался из простреленных легких. Агонизирующий Уорхол, наблюдая за этой кутерьмой, неожиданно начал хихикать: "Не смешите меня. Мне очень больно". Пятнадцать долгих минут Энди корчился на полу, пока не приехала "скорая", в больнице констатировали клиническую смерть... На следующий день газеты пестрели гигантскими заголовками: "Известная феминистка стреляла в короля поп-арта Энди Уорхола", "Самый популярный художник Америки находится при смерти". В то, что чахлый Энди выживет после трех пуль, выпущенных в упор, никто не верил... И все же он выжил. Более того, прожил еще 23 года, правда, вынужден был носить корсет: врачи неудачно зашили мышцы живота. Но сам он это жизнью не считал. "Я уже мертв, - говорил Энди репортерам, а на вопрос, изменило ли его покушение, только кривил губы: - Вы когда-нибудь видели, чтобы люди менялись?" Однако перемены все же произошли. К Энди вернулись забытые детские страхи - он вновь стал бояться людей, купил бронежилет и перегородил вход в "Фабрику" конторской стойкой. Окружающих он изводил придирками. Его все раздражало, повсюду чудились опасности: Уорхол не выходил на улицу позже восьми вечера, а дорогие украшения носил только под одеждой - в каждом незнакомце он видел грабителя. Опасения оказались ненапрасными: однажды к Уорхолу пожаловала колумбийская мафия и забрала всю имеющуюся у него наличность - без малого миллион долларов. Число врагов Энди с годами не уменьшилось. Однажды в него швырнули тортом активисты антинаркотической кампании, в другой раз неизвестные сорвали с него парик на презентации новой книги. Маньяки засыпали его письмами с угрозами. Все они действовали испытанными методами самого Уорхола: любой ценой попасть на первые полосы газет, и это приводило его в бешенство. В последние годы жизни Энди всеми силами ограждал себя от мыслей о смерти. Он не пришел на похороны писателя Трумэна Капоте, идола своей юности и близкого друга, проигнорировал известие о смерти Марио Амайи - того самого, который пытался когда-то, истекая кровью, сделать ему искусственное дыхание. И даже на похороны родной матери он не приехал, хотя Джулия была, пожалуй, единственным человеком, которого Уорхол по-настоящему любил. Он умер 22 февраля 1987 года. Про то, что Энди страдал заболеванием мочевого пузыря, мало кто знал. До последней минуты он, панически боясь врачей, отказывался ехать в больницу, хоть его и уверяли, что бояться нечего - возможность осложнений после такой операции ничтожно мала. Операция действительно прошла успешно. Вечером сиделка померила Энди температуру и закрыла палату. А наутро Уорхола нашли мертвым. После его кончины адвокаты и друзья вскрыли квартиру Энди и были поражены: король поп-арта предпочитал вполне буржуазную роскошь. Везде - на мраморных столах, в антикварных креслах эпохи Людовика XIV, резных шкафах - громоздились нераспакованные свертки с покупками, африканские фигурки из черного дерева, бриллианты от Тиффани, бесчисленные флаконы дорогих духов, индийские благовония, картины, банки из-под печенья, набитые сотенными купюрами, - Энди не доверял сейфам. Шедевры живописи, стоившие сотни тысяч долларов, валялись вперемешку с хламом из лавок старьевщиков: Уорхол всегда мечтал найти какую-нибудь дешевую вещицу за пять баксов, которая со временем будет стоить миллионы. Он тратил на покупки бешеные деньги, но никому их не показывал. В нем жил дух не коллекционера, а бедного польского крестьянина, который твердо знает: заработанные деньги надо вкладывать в вещи. На аукционе "Сотбис" его пеструю коллекцию продали за $ 25,3 миллиона. В ней, кстати, не было ни одной картины самого Уорхола, за исключением маленького портрета Мао Цзэдуна: Энди не хранил дома своих работ. Некролог в "Нью-Йорк Таймс" начинался словами: "Лучшее произведение Уорхола - это сам Уорхол".

1.


2.


3.

     Реклама обрушилась на толпу, дождь банкнот посыпался на голову нового гения рекламы. Родился он в том мире, где не было места искусству. Анджей Вархола изменил имя на Энди, а фамилию - на Уорхол. Казалось бы, нет ничего проще, но в результате мир обрел того, кто стал создателем самого американского течения в искусстве XX века, королем поп-арта. Головокружительная карьера для бледного замухрышки. Его родители приехали в Америку из Галиции, спасаясь от голода и нищеты, но и в индустриальном Питсбурге, где они обосновались, в грязном шахтерском районе, жили небогато.

энди

Айртон Сенна - человек дождя

.

1.


Кто самый популярный человек в Бразилии? Если скажете, что Пеле, то ошибетесь, потому что самым известным и популярным человеком в Бразилии по сегодняшний день есть Айртон Сенна, трехкратный чемпион мира Формулы 1, трагически погибший на автодроме Имола в Болонье, Италия 1 мая 1994 года.

Именно накануне этой трагической даты смотрел очень хороший документальный фильм “Сенна”, рассказывающий об истории восхождения яркой звезды автомобильного спорта и ее трагической смерти. Очень рекомендую посмотреть этот трогательный фильм, не пожалейте потраченных на просмотр двух часов.

далее

Фрида Кало родилась в Мехико в 1907. Она третья дочь Гулермо и Матильды Кало. Отец - фотограф, по происхождению - еврей, родом из Германии. Мать - испанка, рождённая в Америке. Фрида Кало в 6 лет заболела полиомелитом, после чего осталась хромота. "Фрида — деревянная нога" — жестоко дразнили ее сверстники. А она наперекор всем плавала, играла с мальчишками в футбол и даже занималась боксом. На ногу натягивала по 3–4 чулка, чтобы выглядела, как здоровая. Физический дефект помогали скрывать брюки, а после замужества — длинные национальные платья, какие до сих пор носят в штате Оахака и которые так нравились Диего. Впервые Фрида появилась в таком платье на их свадьбе, одолжив его у служанки.

ФРИДА

В искусстве я не любитель и не знаток, я просто девушка, которой нужно работать, чтобы жить.
• В моём безумии я прошу у тебя неистовства, и ты даруешь мне благодеяния, твой свет и твоё тепло.
• Всеобъемлющий, мудрый и любящий праздник, который охватил бы всю поверхность Земли, он без устали борется за то, чтобы этот праздник мог осуществиться, отдает всё, что может: свой гений, своё воображение, слова и дела, каждую минуту он борется за то, чтобы из человека улетучились глупость и страх.
• Вся моя жизнь в тебе, но насладиться этой жизнью я не смогу никогда.
• День, час и каждая минута были бы моими и одновременно принадлежали бы всему миру, тогда моё безумие больше не было бы способом уйти в работу, спасаясь от тех, кто хочет удержать меня в своей власти.
• Зелёный, мягкий, ласковый свет.
• Знать, что я, вне страха, вне времени, вне волшебства, затаилась в твоём страхе, в твоей тревоге, в биении твоего сердца, если я и просила тебя об этом, то была безумна, это было бы лишь шорохом в твоем молчании.
• Комплименты мне не нужны, мне нужны советы знающего человека.
• Моя живопись не революционна, зачем мне уговаривать себя, будто мои картины зовут к борьбе?
• Моя живопись несёт с этим сообщение боли.
• На запотевшем стекле я пальцем рисовала дверь, и через эту воображаемую дверь, полная радостного нетерпения, ускользала из комнаты.
• Наиболее смешная вещь в мире это трагедия.
• Нет ничего дороже смеха, с его помощью можно оторваться от себя, стать невесомой.
• Никто ни с кем не разлучается, никто не борется за себя одного, всё это один и в то же время все вместе.
• Очень хочется заниматься живописью, но не так, как раньше, хочется, чтобы она приносила пользу, ведь до сих пор я только и делала, что изображала собственную персону, а это совсем не то искусство, которое может быть полезно партии.
• Праздник формы, цвета, движения, звука, понимания, познания, чувства.
• Пройдя сквозь букву о, на вывеске, я спускалась к центру Земли, где меня всегда поджидала воображаемая подруга.
• Раньше я была ребячливой и кокетливой, теперь буду ребячливой и ни на что не годной, а это гораздо хуже.
• Революция это гармония формы и цвета, всё движется и остаётся на месте, повинуясь одному закону, имя ему жизнь.
• Среди множества азиатских лиц всегда будет мелькать моё лицо, типично мексиканское, смуглое, с тонкими безукоризненно правильными чертами, тогда негры тоже будут свободны, они такие красивые и отважные.
• Тревога, горе, наслаждение, смерть, это по сути один и всегда один способ существовать.
• Это так истинно, что я не могу ни говорить, ни спать, ни слышать, ни желать чего-либо.
• Я всего лишь винтик в сложном революционном механизме народов, работающем на дело мира, меня породили молодые народы, русский, советский, китайский, чехословацкий, польский, с которыми я связана кровными рами так же, как и с индейцами Мексики.
• Я желала бы стать той, кем я хочу стать, по другую сторону завесы безумия.
• Я осталась жива, и вдобавок мне есть ради чего жить, ради живописи.
• Я представляю себе мир, где он хотел бы жить, как большой праздник, в котором участвовали бы все живые существа и всё, что есть вокруг, от людей до камней, а также солнца и тени, и всё это взаимодействовало бы с ним, с его пониманием красоты и с его творческим гением.
• Я уже не помню её лица, не помню, какого цвета у неё были волосы, но помню, что она была весёлая, много смеялась, негромким смехом, она была ловкая, танцевала так, словно ничего не весила, а я танцевала с ней и рассказывала ей все мои секреты.
• Я целыми днями собирала бы цветы в букеты, я писала бы красками горе, любовь, нежность, я равнодушно сносила бы глупость других, и все говорили бы бедная сумасшедшая, я построила бы свой мир, и, пока я жива, он был бы в согласии со всеми остальными мирами.

Люблю все красивое