Родоначальник детектива, великий Эдгар По сказал: «Самая поэтическая тема на свете – это смерть молодой прекрасной женщины».
А если эта женщина – актриса, певица, оперная примадонна? Если она – кумир тысяч людей? Если она властвует над умами и покоряет сердца?
А если она превращает свою смерть в зрелище? Если она решается умереть на сцене? Не понарошку. По-настоящему! На глазах у битком набитого зрительного зала!
Что могло заставить ее решиться на публичное самоубийство? Привычка выставлять все напоказ? Желание потрясти партер, ложи и галерку не притворными, – истинными страданиями и болью? Агонией любви?
Или смерть на подмостках для нее так же естественна, как и жизнь на подмостках?
Попробуйте разгадать эту загадку, которая более ста лет будоражит умы…
Купеческая дочь-полукровка, капризная взбалмошная красавица, оперная дива, драматическая актриса – это все о ней, о Евлалии.
Калужский купец Павел Кадмин женился на цыганке. Ходили слухи, что выкрал ее из табора. Увидел, потерял голову и решился на смешение крови.
От того брака родились три дочери. Две – в отца, а третья – вылитая мать. Черноволосая, чернобровая, черноглазая, необузданная, с поистине огненным темпераментом. И при этом – замкнутая, одинокая. С болезненным самолюбием и жаждой быть первой во всем.
Но с того же самого детства девочка пела.
Маленькая Влаша, как ее ласково звали в семье, рано научилась читать и писать. В 12 лет отец отдал ее в институт для благородных девиц в Санкт-Петербурге. Строгая дисциплина сего заведения оказалась бессильной перед молоденькой курсисткой Евлалией. Но ей прощали своеволие и вспыльчивость за чарующий голос.
Однажды на институтский концерт пригласили известного на всю Россию промышленника и мецената Николая Рубинштейна. «Поражённый пением Евлалии, он убедил её непременно посвятить себя музыке и стать певицей» и предложил ей обучение в Московской консерватории.
В семнадцать лет судьба дала ей шанс стать звездой. И девушка его не упустила. И вот тут мы дошли до сути: КАК должна была петь 17-летняя девочка, чтобы видавший виды, известный от Москвы до Парижа пианист, директор им же четыре года назад созданной Московской консерватории взялся ее в чем-то убеждать?
1870-й год для Кадминой был тяжёлым. Умер отец. Они с матерью остались совсем без денег. И что было бы, если бы не Рубинштейн. В том же году он устроил Кадмину в консерваторию по классу пения и даже выбил ей стипендию. С этого момента её жизнь целиком была посвящена искусству.
Ровно через год Евлалия Кадмина дебютировала на сцене, в опере «Орфей и Эвридика». Публика восторженно рукоплескала. Ее магическое меццо-сопрано, ее юная красота и колдовская цыганская кровь поразили и покорили взыскательных зрителей. Она становится даже не звездой – ослепительной кометой, несущейся по театрально-музыкальным небесам.
Первые же шаги на подмостках сделали Евлалию оперной дивой первой величины. Сам Петр Ильич Чайковский написал и преподнес ей в дар романс. Композиторы и импресарио ищут ее расположения, наперебой предлагают произведения и контракты.
Толпы поклонников осыпают ее цветами, поджидают после выступления. Впрягаются в ее карету вместо лошадей и везут по столичным улицам. Стоит только поймать гипнотический, бездонный взгляд Кадминой, как по телу словно пробегает разряд молнии, голова идет кругом, а сердце начинает бешено колотится.
Два года Большого театра, ещё год Мариинского в столице — и успех, успех, успех. Одновременно у Кадминой всё сильнее портится характер. Кажется, она сама это осознаёт и относится не без иронии. Так, в Петербургский период какую-то официальную бумагу она подписывает: «Сумасшедшая Евлалия».
Характер портится, а взлёт продолжается, публика восхищается так, как только могла восхищаться столичная публика середины 19 века. Критики что-то пишут о бархатном меццо-сопрано. А сама Кадмина в феврале 1876 года возвращается из Петербурга в Москву, а ещё через некоторое время уезжает в Италию. Девушка из Калуги. Дочь цыганки и купца средней руки. Ей 22 года. И в Италии её принимают. О, как!
Здесь будет, скажем так, интермедия. Я хочу, чтобы мой увлечённый читатель использовал воображение и представил себе Харьков образца 1880 года. Центр города по большей части вымощен брусчаткой. По пустынным, по нынешним меркам, улицам неспешно движутся конки, трамваи и такие характерные горожане… простите, мещане 19 века. И всё это, конечно, в сепии, с пылью, попавшей на плёнку, с бликами и вспышками, с пощёлкиванием проектора, заглушаемым игрой тапёра.
Краснооктябрьская улица называется Конторской, и на ней находится известнейший в городе публичный дом — теперь это здание принадлежит Академии культуры, конечно. Полтавский шлях уже двести лет существует и почти сто лет называется Екатеринославской улицей, которую горожане проклинают после каждого дождя. Из-за легендарной харьковской грязи даже в школах в межсезонье отменяли занятия, объявляя «грязевые каникулы». Салтовка и Алексеевка как районы города начисто отсутствуют, а вот в центре города мне ясно представляется гуляющий с друзьями сын академика Императорской академии наук, основателя физико-химической науки как таковой и, как потом выяснится, прекрасный представитель своего славного рода, интеллигентный, хорошо воспитанный 18-летний юноша по фамилии Бекетов. Хотя нет, не с друзьями, с дамой. Пусть лучше он будет с юной девушкой.
Вот так живёт город со своей знатью, традициями, тихо, мирно и спокойно, и в него из Киева приезжает не кто иной, как солистка, знаменитейшая (реально знаменитейшая по тем временам) русская певица и актриса Евлалия Павловна Кадмина. И если бы здесь у нас была приличная историческая статья, то надо было бы сказать так: «Харьковская публика не могла себе даже представить, что ей придётся увидеть всего через полтора года». Но я скажу честнее. Харьков театральный в ту пору провинцией не был и так, но Кадмина организовала ему такую светскую встряску, с такой силой передёрнула всё знакомое и ясное, что равнодушных не осталось. Сделала она это, правда, ценой собственной жизни, но прошу своего нетерпеливого читателя всё же не торопить меня с рассказом. Правильная последовательность — залог хорошего впечатления, так что я, не торопясь, продолжу.
В Италии Кадмина живёт два года. За это время она выступает в Милане, Неаполе, Турине и Флоренции.
Шлифует мастерство, берёт уроки у прославленных мэтров бельканто. Там же Евлалия учится петь партии не меццо-сопрано, а сопрано, и их исполнение тешит её самолюбие. И там же она тяжело заболевает, и на этой почве знакомится с врачом Эрнесто Фальконе, с которым у неё вспыхивает роман, и в 1877 году они женятся. А осенью 1878 Кадмина вместе с мужем переезжает обратно в Россию, приняв приглашение работать в Киеве.
Она вновь на сцене. Сила ее таланта потрясает, завораживает. Кажется, она не играет – полностью перевоплощается в своих героинь, живет их жизнью. Ее боготворят. Ненавидят. Сходят по ней с ума. Ей поклоняются.
В ней всего через край – страсти, надрыва, гордыни, соблазна. Она – вихрь и пламень. Она – идол, предмет обожания. В ней смешались дар Божий и проклятие дьявола.
Зимой, в мороз, Кадмина могла прямо во время спектакля сесть в сани в костюме египетской царицы и умчаться домой. Заставить антрепренера валяться в ногах, умолять ее вернуться. Она колотила зонтиком режиссеров и закатывала истерики композиторам. Пресса смаковала скандал за скандалом. «Сумасшедшая Евлалия опять сорвала спектакль!» «Студенты впряглись в карету певицы!»
А вот как вспоминает о ней один из сыновей семьи Алчевских, близких друзей актрисы: «Каждый день она днем приходит к нам. Ласкает нас, детей. Молчалива. Глаза под длинными черными ресницами задумчивы. Глаза с поволокой. Говорит своим низким голосом медленно. Никогда не шутит. Никаких разговоров о театральных дрязгах, никакой мишуры. Она уже на сцене владычица, кумир, – а как скромно ее гладкое черное платье, облегающее плотно ее классическую красивую фигуру. Весь наш дом ее обожает…» – И это тоже о ней!
Окруженная поклонниками, Евлалия страшно одинока в личной жизни. После шумных оваций публики в театре — дома муж встречал её шумными скандалами. По некоторым данным, Фальконе даже бил её...
Брак с итальянцем закончился громким разводом. Она жаждет сильных чувств, ищет вечной любви. Однако все не то! Все не так! «Кто даст спасенье?!» – восклицает измученная актриса словами из очередной роли.
Душевная драма усугубляется потерей голоса. Казалось бы, карьера примадонны кончена. Но судьба дает неистовой Евлалии второй шанс.
Харьковский театр предлагает ей попробовать себя в роли Офелии в шекспировском «Гамлете».
Кадмина выходит на сцену… и добивается оглушительного успеха. Ее глубокая чувственность, ее неподдельный трагизм заставляет зрителей затаить дыхание, ловить каждое слово, каждый жест. Аплодисменты не смолкают. По требованию публики занавес открывают снова и снова…
В следующем году она сыграет более двадцати ролей! Такую популярность снискать не просто.
В этой молодой нервной женщине таится некий неодолимый магнетизм, некая мистическая притягательность. На ней словно лежит печать рока.
Но несмотря на всё это, дела у Кадминой обстояли вовсе не безоблачно. Она начала терять голос.
Наталья Котелкова, хормейстер: «Голос — это очень тонкая вещь. Голосовой аппарат включает множество органов, и они должны работать правильно. А Кадмина изначально пела не в сопрано, её переучивали. И на её голосовой аппарат этот диапазон мог лечь как-то неправильно. Она мола зажимать связки или ещё что-то. Профессиональный певец может петь в другом диапазоне, но только если недолго и очень аккуратно, а петь большие и сложные партии в несвойственном голосовому аппарату диапазоне вредно. Это вполне может погубить голос».
Отпев один-единственный сезон, Евлалия Кадмина покидает оперу и начинает играть драматические роли. При этом в личной жизни — зияющая пустота. От этого с характером становится ещё хуже. Она страстно следит за всей публикуемой критикой и ужасно переживает, когда находит хоть малейшие нарекания, однажды даже избивает зонтиком какого-то журналиста. Примерно из того периода до наших дней дошла ещё одна вот такая байка.
Газета «Южный край» за 11 января 1914 года: «„Новости дня“ передают некоторые анекдоты из антрепренёрской деятельности покойного Сетова.
Вот, что между прочим рассказывал Сетов о своих муках с капризами покойной Кадминой.
Однажды дива пела Селику в „Африканке“. Среди спектакля её чем-то рассердили. Вот так рассказывал об этом сам Сетов:
— Зеркало в уборной, — вдребезги. Один башмак — в лицо горничной, другой — в меня, шубу на плечи… и, как была, босиком в трико, вон из театра!.. Я за нею тоже в одном сюртуке!
— Евлалия Павловна! Голубушка! Хоть оперу то допойте, ангельчик…
Не слушает. Выбежала на крыльцо, на снегу стоит:
— Извозчик! Извозчик!
Как нарочно — ни одной канальи. Она через площадь бегом к себе в гостиницу. И я бегу.
— Простудитесь! Пожалейте не себя, так меня — как я буду кончать сезон, если вы заболеете?
Не слушает. Только кричит:
- Неуважение! Ко мне! К Кадминой! Черти! Дьяволы!
Вбежала к себе в номер — прямо к камину, ноги чуть не в самый огонь сунула. Я — бух — на колени.
- Вернитесь, допойте „Африканку“!
- Вон!
- Я оштрафую.
- Сделайте одолжение.
- Я контракт разорву.
- А? Контракт? Вот вам ваш контракт, очень он мне нужен.
Трах! — только клочья полетели.
Битых два часа молил я её, просил, грозил — ничего. А публика ждёт.
Наконец уклонил — вернулась, спела партию до конца…
И что же вы думаете! Ведь какое здоровище было: после этакой беготни по снегу хоть бы закашляла…
Что значит — нервная женщина!»
Кадминой становится всё хуже, а с ней — всё труднее. Как снежный ком, всё нарастает и нарастает — и в какой-то момент с грохотом разбивается, конечно же, о новый роман. На этот раз с молодым харьковским офицером.
Роман бурный, настоящий, творческий, с огоньком. 28-летняя Евлалия уходит в него вся, с головой. И всё бы ничего, если бы не этот офицер.
Молодой харьковский офицер, имя которого, к моему глубочайшему удовлетворению, история не сохранила, оказался человеком очень продуманным.
«Кадмина, — возможно, рассудил он, — женщина, конечно, хорошая, и все мне, конечно, завидуют, и в любой компании я имею огромное внимание к своей персоне, но надо же подумать и о собственном благосостоянии». Рассудил он так и стал подыскивать себе невесту побогаче, а Кадмину, соответственно, бросил...
Она сама дописала концовку своего безумного романа. Жестокого. Мучительного. Загадочного.
Последний спектакль с Евлалией в главной роли – «Василиса Мелентьева». Актриса, как всегда, играет отчаянно, бурно, исступленно. Атмосфера в зале накалена до предела. Среди зрителей – любовник Кадминой, ничем не примечательный офицер. Он привел в театр свою невесту.
Что это? Вызов? Издевка? Насмешка? Месть?
Евлалия на сцене необычно бледна, с лихорадочным огнем в глазах. По сути, такое состояние соответствует роли.
Кадмина, эта пусть и импульсивная, но удивительно стойкая женщина, продолжила играть и довела первый акт до конца. Занавес закрывается. Евлалия Кадмина уходит в гримёрку.
Там она берёт стакан воды. Коробку спичек. Отламывает головки спичек. Бросает их в воду. Много. И выпивает залпом. До конца. Выпивает, выходит на сцену и начинает играть второй акт.
Никому не известно, когда актриса приняла решение покончить с собой: перед спектаклем или во время него… когда она увидела в зале бывшего возлюбленного и его невесту.
«Фосфор — это вещество, токсичность которого превосходит защитные возможности организма. Он наверняка прожёг ей весь пищеварительный тракт от пищевода до прямой кишки. И умерла она от обширного внутреннего кровотечения. Случись такое сейчас, её бы отвезли в „четвёрку“, в токсикологическое отделение. Промыли бы желудок, поставили бы капельницы с глюкозой, но это вряд ли помогло бы. Фосфор слишком токсичен».
Жёлтый фосфор, которого в тогдашних спичках было очень много, даёт ей время начать играть, но не даёт времени закончить. В одну секунду смертельно побледнев, актриса прямо на глазах у публики теряет сознание. Занавес закрывают, спектакль прекращают, Кадмину увозят домой.
Следующие шесть дней Евлалия находится в своём номере в гостинице «Европейской». Врачи борются с отравлением, но ничего не могут поделать. Жёлтый фосфор неотвратимо разъедает её внутренние органы, ей нечеловечески больно, и ничто не может унять эту боль. На шестой день она умирает. Через два с небольшим месяца после своего двадцать восьмого дня рождения.
Зачем она убила себя? Неужели, причиной столь нелепой и мучительной смерти послужила измена заурядного мужчины? Когда сотни поклонников восторженно ловили ее случайный мимолетный взгляд!.. В это трудно поверить.
Через девять дней после смерти на ее могиле на харьковском кладбище появилась икона Богоматери, лицо которой было как две капли воды похоже на Евлалию. Икону убрали, но она появилась вновь…
Могила Кадминой сохранилась и находится на 13-м городском кладбище. На ней, помимо дат, всего четыре слова:
«Евлалия Кадмина. Знаменитая актриса».
Памятничек серый, высокий, активно идущий трещинами. Находится слева от главной аллеи, если дойти примерно до середины, его хорошо видно. К нему для разнообразия можно отнести цветы, никто не будет возражать.
Она при жизни-то к цветам очень сильно привыкла, а после смерти их уж давненько к серому памятнику никто не приносил.
