http://www.litres.ru/valentin-tumaykin/veleniya-roka/

http://tumaikin.club-neformat.com/
Интригующие сюжетные линии романа, причудливо соединяясь, погружают читателя в жизнь донского хутора 80 – 90-хх годов XX века, связывая ощущения по глубине и ёмкости повествования с «Тихим Доном» через несколько поколений. Любовь и смерть, душевные порывы и обыденная действительность, страсти и повседневность переплетаются в увлекательно тугой узел. Совмещение тонкого юмора, изящной лирики и глубокой трагичности, доскональное и точное знание истинной и неприкрашенной сути и подробностей реальности прошедшего века уходящей эпохи, органически присущий, но всегда непредсказуемый сюжет, правдивость отображения сложного исторического момента жизни страны – все это делает чтение захватывающим и уносит в наше недалёкое прошлое, которое предстаёт перед внутренним взором читателя через призму совершенно настоящих ощущений, мастерски переданных автором. Уникальные, изящно и выразительно изображенные детали; многообразные характеры персонажей, оживающие в филигранно переданных оттенках речи; красивейшие описания, живое и талантливое перо – держат читателя в напряжении и не отпускают до последней страницы, – ставят книгу в один ряд с выдающимися произведениями русских писателей 20 века. Каждое действующее лицо книги выписано настолько чутко и правдоподобно, что предстаёт живым и осязаемым. Действие происходит, в основном, в пределах не столь большого селения, изображение существования в котором само по себе пронизано тончайшими нюансами и имеет свои характерные особенности, но, в то же время, роман – ярко и правдиво отражает широкоформатный срез жизни всей страны периода, предшествующего перестройке и постсоциалистического времени, выписанный живописно и потрясающе ярко.

«…А жизнь на земле продолжалась»…
http://tumaikin.club-neformat.com/

Глава II

МЕСТЬ. ОТРЫВОК ИЗ ГЛ. http://tumaikin.club-neformat.com/


Дыба удалился по тому же маршруту, по которому и пришел. Прошло больше часа. Когда стало смеркаться, он вернулся. В домах уже зажигались огни, во многих окнах через занавески пробивался тусклый свет. А окна хаты Эрудита не светились. К тому же на двери появился замок. Увидев его, Дыба разозлился. «Надо же, ушел, падла. Если бы эта ведьма не помешала, уже давно замочил бы его. А теперь вот придется поджидать». И Дыба стал строить версии: «Скорей всего, он проснулся и ушел за пойлом. Если так, то вернется быстро. А может, у него есть баба, к ней пошел? В этом случае придется охранять этот двор до самых петухов». Он огляделся. Заметив за крыльцом дома скамейку, переставил ее за угол, сел и стал вести наблюдение за улицей.

х х х

Становилось все темнее, и незаметно темнота сгустилась так, что кроме почерневших домов и деревьев ничего не было видно. Выплюнув окурок, Дыба достал новую сигарету, сунул ее в рот и пошел вглубь огорода. Мокрая от упавшей росы картофельная ботва задевала за ноги, оставляя на них липкую холодную влагу. Выругавшись, он развернулся, вышел из калитки и стал бродить взад и вперед по улице.
Теплая сказочная ночь начинала раздражать. Он слышал, как с речки доносились развеселые голоса. Обычно так звонко хохочут и перекликаются девчата во время ночного купания. Далеко над рекой вспыхивали отблески костра. По самой середине улицы, негромко переговариваясь, плыла влюбленная парочка. «Может, сходить на речку да изнасиловать какую-нибудь крестьяночку, а потом прикончить ее. Все равно время зря пропадает, — взбрело ему в голову. Смелая идея ему понравилась. Он остановился. Было над чем подумать. Уже представил бьющуюся на густой траве перепуганную красотку с распущенными, как у русалки, волосами. Уже повернулся к реке, но в последнюю секунду передумал. «Нет, заорет стерва. Все дело испортит». Это поколебало его решение, подумав еще немного, он окончательно отверг свой злой замысел. Посмотрел вслед влюбленной парочке: «Может быть, вот эту лебедушку поиметь, и ходить далеко не надо. — Но тоже передумал. — Кто же насилует прямо на дороге, да еще в присутствии жениха? Кому понравится?»
Вернувшись во двор, Дыба прислонился спиной к хате, продолжая пялить глаза в темноту. Ему становилось ясно, что Эрудит скоро не придет. Вдруг за хатой что-то зашуршало. Он схватился за нож и, затаив дыхание, напрягся. Через минуту снова зашелестело, потом еще. И тут мимо калитки, обнюхивая землю, пробежала дворняжка, остановившись возле столбика, подняла заднюю ногу, затем свернула за изгородь. Дыба раздраженно выдохнул.
Он с утра ничего не ел и теперь ощутил голод. «Чем бы тут у моего друга поживиться? В хате, наверняка, найдется что похавать, но из-за этого не стоит выламывать дверь, такие мелочи всегда и подводят. Сначала пошукаю в огороде, должно же там быть что-то съедобное». Его раздражение усиливалось. «Где этот ловелас всю ночь болтается? Убить его мало!» — попытался развеселить сам себя Дыба и направился в огород.
Попыхивая сигаретой, он осторожно ступал по меже. Под ногами что-то хрустнуло. Он нагнулся, пошарил руками и сразу обнаружил огурец. Тут же съел его и снова стал шарить, но кроме мокрых шероховатых листьев и комьев земли больше ничего под руку не попадалось. Тогда он подошел к дереву, пригнулся и посмотрел снизу вверх. На фоне беззвездного неба заметил какие-то плоды. Это были жерделы. Изголодавшийся гость стал срывать их и есть, выплевывая косточки, при этом мысленно подшучивая над собой: «Красота! Я тут как Адам в раю». Плоды были твердые, недоспевшие, но уже сладкие и даже вкусные. Чем он больше ел их, тем они казались вкуснее.
Утолив голод, Дыба вернулся к скамейке, сел, откинулся назад и, положив ногу на ногу, с удовольствием затянулся последней сигаретой. Сидел очень долго. Была уже глубокая ночь, в хуторе, кроме бесконечно глубокой темноты, — ни одного огонька или звука. Вдруг он почувствовал в своем животе неладное: что-то неприятно забурчало, забулькало и так прихватило, что едва успел сделать несколько шагов, расстегнуть джинсы и присесть. Только встал, подтянул и застегнул брюки, как в животе забурлило опять. Судорожным движеньем рук он спустил брюки и снова присел. Эти реверансы, сочетающие элементы стриптиза и основной позиции канкана, он выделывал несколько часов подряд. Такой удар судьбы невезучий мститель принял с агрессивным протестом, ибо подобного варианта в его планах не могло быть никак. От расстройства желудка исчезли безвозвратно и самоуверенность, и ощущение собственного величия.
В конце концов, наступила передышка. Ему захотелось курить. Зная, что сигареты кончились, все равно сунул руку в один карман, затем — в другой… В карманах было пусто. Холодея, он вскочил, продолжая ощупывать себя. На месте оказались только билет на поезд и зажигалка. Нож и деньги исчезли. Он понял, что выронил их где-то здесь, а где именно, неизвестно. Все еще ночь, по-прежнему кругом ни огонька и ни звука. Но ждать, когда придет рассвет, было нельзя, необходимо срочно предпринимать какие-то действия. И Дыба начал поиск. Мысленно разбил огород на квадраты и стал методично шарить руками по земле. Через несколько минут нащупал пустую пачку от сигарет. Вскоре обнаружил и нож. Но деньги как сквозь землю провалились.
Выбившись из сил и утратив всякую надежду, он прекратил поиск, обтер травой испачканные руки и сел на скамейку. Было около трех часов утра. В воздухе замаячил рассвет. Он размыш- лял: «Билет на поезд на одиннадцать часов. Автобус из Семи- каракорска идет в восемь, из хутора — в семь. Значит в моем распоряжении чуть больше трех часов. Если до этого времени Эрудит появится, то еще успею замочить его, выбраться из ху- тора и благополучно сесть на поезд. Но как доехать до Ростова с таким диагнозом. К тому же — без денег?»

х х х

Ожидая Генку на берегу речки, Эрудит не сидел без дела. Из кустов он вырубил колышки для установки палатки, а после стал собирать сушняк. Когда Генка прибежал, они вдвоем загрузили дрова в лодку и поплыли против течения реки. Проплыв метров четыреста, пришвартовали лодку к противоположному берегу. Поставили палатку, настелили веток, поверх набросали траву. Потом Эрудит приступил к разматыванию закидушек, а Генка занялся костром.
Доложив о встрече с Дыбой, мальчишка стал с энтузиазмом пересказывать книжку «Последний из могикан». Эрудиту было неинтересно слушать, в голове крутились другие мысли, но он знал, что останавливать его бесполезно. Распутав лески, достал из пакета масляные квадратики макухи, просунул их в тугие резиновые колечки, вырезанные из велосипедной камеры, и обе, одну за другой, закинул на самую середину реки. В это время и Генка уже вдохнул в костер огненную жизнь.
Вечер был такой безветренный и теплый, что даже костер горел как-то особенно мирно. Сухие дрова, объятые ярким пламенем, искрились и потрескивали совсем как в деревенской печке. Огонь вспыхивал то длинными, то короткими языками, его светлые блики теребили неровные границы ночной тьмы, за пределами которых она казалась еще чернее и гуще. Генка закончил историю о Кожаном Чулке, заслонил рукой свет от костра и, взглянув на Эрудита, понял, что тот его не слушал. Эрудит задумчиво смотрел на огонь, поправляя костер короткой палкой. Конец палки то и дело вспыхивал, Эрудит маши- нально, сбивая пламя, ударял ею о землю. Генка тоже умолк. В росистой траве чуть слышно стрекотали кузнечики, камыши стояли, не шелохнувшись, словно прислушивались к тишине сонного воздуха.
Генка подбросил в костер дров и, не выдержав больше мол- чания, попросил:
— Эрудит, давай поговорим о жизни.
Эрудит оторвал взгляд от костра, швырнул палку в огонь, как-то странно усмехнулся.
— Давай. Сейчас потолковать о жизни самое время. С чего начнем?
— Сначала расскажи, о чем ты сейчас думал.
— Как раз о житухе на земле нашей грешной я и думал, о превратностях судьбы.
Генке надо было разговорить его, и он спросил:
— Ты что ль в судьбу веришь?
— Да, в судьбу я верю, но только наполовину.
— Как это?
— А вот так. На мой взгляд, у каждого из нас есть своя Аннушка с бидончиком, которая может пролить масло где угодно и когда угодно. Но это не означает, что мы должны непременно поскользнуться на нем. У нас всегда есть выбор, как у Иванушки-дурачка: налево идти, чтоб жениться, направо — коня потерять, или прямо, чтоб голову сложить. Это называется свободой воли. Свобода воли дана нам Богом, а судьба — от дьявола.
— Ты считаешь, что дьявол на самом деле существует? —
удивился Генка.
— А как же? Если мы верим в Бога, то должны признавать и существование сатаны. Так ведь? Ну вот. Мне кажется, что ни Бога, ни дьявола мы сами по себе не интересуем, то есть им безразлично — больной ли ты, здоровый ли, долго будешь жить или недолго. Их интересуют исключительно наши грехи, следовательно — и это главное — наши души. Именно за наши души между Богом и дьяволом идет постоянная борьба. Поэтому полагаться на свободу воли мы можем тоже только наполовину, так как получается, что не все во власти Божьей. Значит, мы всегда находимся между Богом и дьяволом и должны шагать по жизни, как эквилибрист по канату, постоянно балансируя между ними, то есть находиться посередине. Этот путь древние так и называли — золотая середина.
Генка слушал внимательно, переваривая каждое слово.
— Получается, что человек сам себе не хозяин?
— Ну, как же не хозяин, если он имеет право выбора своей тропинки? Получается, что человек просто не должен отдаваться на произвол судьбы, а наоборот, жить вопреки ней.
— Я не понимаю, — сказал Генка, — как же жить вопреки судьбе, если человек хочет этого или не хочет, все равно со- вершает то, что вынуждают его обстоятельства.
— В том-то и дело, что мы не всегда можем увернуться от своей судьбы. Однако частенько попадаемся в ее капкан и в том случае, когда могли бы избежать этого. Кстати, об индейцах. Пока ты мне рассказывал о них, я вспомнил одну интересную притчу. Когда-то давно старый индеец открыл своему внуку одну жизненную истину. В каждом человеке идет борьба, очень похожая на борьбу двух волков. Один волк представляет зло — зависть, ревность, сожаление, эгоизм, амбиции, ложь… Другой волк представляет добро — мир, любовь, надежду, истину, доброту, верность… Маленький индеец, тронутый до глубины души словами деда, на несколько мгновений задумался, потом спросил:
— А какой волк в конце побеждает?
Старый индеец едва заметно улыбнулся и ответил:
— Всегда побеждает тот волк, которого ты кормишь.


х х х

Друзья еще долго сидели у огня и разговаривали. Потом Генка напомнил Эрудиту о том, что он обещал показать ему приемы. Они поднялись и занялись изучением боевого искусства.
— В первую очередь научимся падать, — сказал Эрудит.
— А чего тут мудрого, — удивился Генка, — я и без обучения могу, шлепнулся и готово.
— Я знаю, это ты можешь. Но важно не поломать руки, поэтому держи их вот так, — и Эрудит показал, как, падая, одну руку надо быстро выбрасывать вверх, а вторую прижать к боку.
Они схватились. Эрудит делал подсечки Генке, каждый раз комментируя его приземление.
— А теперь попробуем в боевых условиях, — сказал он и ловким захватом подбросил Генку так, что, не успев ничего по- нять, мальчишка приподнялся в воздух, отлетел в сторону и упал на землю. Упал правильно. Эрудит оценил это. Генка полежал, взъерошился, вставая, и предстал перед Эрудитом в угрожающей стойке и с хмурым лицом.
— Что, бледнолицый, потолкаемся?
— Мой брат встал на тропу войны? — произнес Эрудит, тоже приняв воинственную позу и придав себе выражение готовности вступить в смертельную борьбу.
— Ага. Я закопал трубку мира.
— В таком случае береги свой скальп!
Напрыгавшись и наборовшись, они присели немного передохнуть, а отдышавшись, с аппетитом съели свои припасы. Костер догорал, его неяркое пламя отражалось в гладкой поверхности реки и билось на ней, словно живое перо жар-птицы. Оно как будто выпархивало из воды, вспыхивало и, не успев исчезнуть, появлялось вновь. Вода в реке казалась черной и неподвижной. Заметив, что Генка начал клевать носом, Эрудит скомандовал отбой.
— Наелись, напились и спать уложились, — сказал Генка и полез в палатку.
Через несколько минут он уже спал, тихо посапывая. Эрудит тоже пытался заснуть. На какое-то время он погрузился в сон, но туман в голове снова рассеялся, и мысли его стали опять четкими и ясными. Сна больше нет. Какая-то неприятная тоска овладела им. За короткий срок, прошедший после армии, он успел привыкнуть к спокойной, размеренной жизни. Теперь предстояло принять очень непростое решение.
Выбравшись из палатки, Эрудит вернулся к костру, в котором еле теплились последние уголья, их красные огоньки едва пробивались из-под серой, как войлок, золы. На непроглядном ночном небе появились подслеповатые звезды, в засеребрившихся тающих облаках показался расплывчатый месяц. В реке шумно всплеснула рыба. Наступало утро.
Эрудит спустился к воде, сидел и наблюдал за теченьем реки. Извилистое, как змея, русло реки Сал здесь было прямым и ровным. Сначала казалось, что вода течет одним спокойным и ровным потоком. Но чем дольше он смотрел, тем больше убеждался, что это не так. В середине ее поток стремительный, с переливами. Чем ближе к берегу, тем он глаже и тише. У самого берега — водоворот. Из глубины с неукротимой энергией выдувается большая выпуклая линза, вокруг которой с переменной скоростью вращаются струящиеся вихри, увлекающие за собой намокшие листья, водоросли и ветки. Они сталкиваются между собой и, пытаясь вырваться из этой круговерти, постоянно отклоняются от своей траектории, но, как намагниченные, притягиваются и вновь продолжают бестолково вращаться. Что происходит на дне — не видно. Но и там нет однообразия. Миллионы песчинок переносятся по нему за десятки и сотни километров. Размываются берега, отделяются от них куски земли и глины и перекатываются течением до тех пор, пока не уткнутся в какую-нибудь корягу, застрявшую в зыбком иле. Вот так же, думал Эрудит, течет в крутых берегах времени и река нашей жизни: то стремительно, то беспечно, а то внезапно закрутит в омуте бед и невозможно из него вырваться. Или затянет в застойную мутную заводь с клочками тухлой пены. Она так же весной бурлит, летом весело журчит и сверкает на солнышке, осенью становится холодной и тяжелой, как свинец, а с наступлением зимы — цепенеет под тяжким ледяным пластом.
Раздумавшись, Эрудит вдруг вспомнил девушку-ангела, которая ехала с ним в автобусе, ее глаза, большие и голубые, как светлая и чистая мечта. Оттого, что он их больше никогда не увидит, ему сделалось грустно.
Потянул влажный ветерок. Эрудит заглянул в палатку, по- лучше прикрыл одеялом спящего Генку, взял топор, сел в лодку и оттолкнулся от берега. Ритмичный всплеск весел метрономом отмерял такт мелодии струящихся струн реки.

х х х

Когда Генка проснулся и выскочил из палатки, солнце уже поднялось. Прищурившись, он осмотрелся вокруг. На лугу, возле лесополосы на другой стороне реки, паслось стадо коров; за ним, среди зеленых лоскутов садов и огородов белели домики. Потянувшись, мальчишка несколько раз взмахнул руками и побежал к реке. Прыгнул в лодку, похлопал рукой по воде, умылся и неожиданно для себя увидел на дне лодки топор.
— Эрудит! — крикнул он, насторожившись. — Ты куда-то ночью плавал?
Эрудит сидел у костра, смотрел поверх реки и молчал. Генка подошел к нему и снова спросил:
— Ты что, умер? Я спрашиваю, куда ты плавал, пока я спал?
— Никуда. я от костра не отходил ни на шаг.
— Знаешь что, — пригрозил пальцем ему Генка, — малень- ких нельзя обманывать.
— Как ты догадался? — спросил Эрудит.
— Весла мокрые. И томагавк в лодке.
— А то, что костер горит, не заметил? Он ночью погас. Я плавал на ту сторону, сухой сук срубил. Вон уже догорает. Погреться не хочешь?
— Спасибо, не замерз, — глядя недоверчиво на Эрудита, произнес Генка. — Пойдем лучше закидушки проверим.
Они спустились к двум колышкам, от которых косо спуска- лись натянутые лески.
— Какая твоя? — прищурился Генка.
— Выбирай сам, так мне больше повезет.
Генка хитро присмотрелся к закидушкам. Левая была на- тянута туже.
— Хорошо, моя слева. Начинаем одновременно.
Эрудит поднял закидушку и сразу стало ясно: пусто. А Генка не ошибся. Он проворно перебирал руками натянутую, как тетива леску. Вдруг она дернулась и затряслась.
— Есть! — воскликнул Эрудит. — Держи крепче!
Генка, браво посматривая на него, подтягивал рыбину все ближе, и тут из-под воды мелькнула бурая голова сазана. Вдруг он рванулся, блеснул широким мокрым боком и потянул вглубь.
— Води, не отпускай леску! — крикнул, подскочив, Эрудит.
— Я сам, — остановил его Генка. — Я справлюсь сам.
Заядлый рыбак, стараясь изо всех сил, подтягивал рыбину ближе и ближе. Вдруг она уперлась, сверкнула на миг и потянула к противоположному берегу. Опасаясь, что леска может оборваться, Генка с минуту удерживал ее внатяжку, а как только сопротивление ослабло, начал быстро-быстро перехватывать руками. И тут у самого берега выбросился вверх огромный сазан, громко шлепнулся, изогнулся дугой и, подгоняя себя хвостом, пошел кругами.
— Уйдет! — крикнул Эрудит, выкинул руки вперед и бро- сился в воду. Через мгновенье он вынырнул, вцепившись обеими руками в жабры сверкающего крупной медно-золотистой чешуей гладкого красавца. Тяжелый сазан отчаянно вырывался, выгибаясь округлым туловищем и ударяя сильным упругим хвостом. беспрестанно бился, грозно напрягался, выкручивался и дергался рывками. Сильные руки Эрудита с трудом удерживали крупную добычу. Хватанув воздуха, рыбина особенно яростно задергалась, завибрировала хвостом. При- жимая ее к груди, Эрудит стал осторожно выбираться на берег, вдруг его нога скользнула по илистому склону, он опрокинулся назад и вместе с добычей исчез под водой. Генка стоял в за- сученных до колен штанах, в расстегнутой клетчатой рубашке с мокрыми рукавами и не знал, что делать. Эрудит вынырнул и крикнул:
— Руку, руку! Скорей руку давай!
Генка одной рукой ухватился за торчащую из воды корягу, второй вцепился в рубашку Эрудита и стал с напряжением тянуть его к себе. Выбравшись на берег с сазаном в руках, Эрудит победно поднял трепещущую рыбину над головой, подошел к палатке и отпустил ее на траву. Сазан извивался и бился с удвоенной энергией, не понимая, что, оказавшись на берегу, спасти свою жизнь у него уже не было никакого шанса. Внезапно он притих и, лежа на боку, стал беспомощно открывать большой рот, выпуская пенистые пузыри воздуха. Генка, пронаблюдав за последними усилиями рыбины, не сдержался от восторга.
— Повезло так повезло!
Течение реки уносило лодку. Эрудит сидел, взявшись руками за борта, и посматривал на берег. Генка о чем-то напряженно размышлял, судя по движению зрачков, в его голове мелькнула какая-то значительная мысль, и он спросил:
— Эрудит, ты правду мне сказал?
Эрудит понял, о чем спросил его Генка, но уточнил:
— Что ты имеешь в виду?
— Почему томагавк очутился в лодке? Ты точно за дровами плавал?
— Подумай сам, смогу я тебя обмануть или нет?
Генка промолчал, в его глазах так и остался заданный им вопрос. Эрудит посмотрел на него и ответил:
— Генка, я сказал правду. И я знаю, о чем ты думаешь. У меня было намерение повстречаться с нашим гостем, но я решил не спешить. Ты, возможно, и сам не догадываешься, что спас мне жизнь. Если бы не твое предупреждение о появлении в хуторе Дыбы, еще неизвестно, чем бы все кончилось. И Эрудит рассказал Генке о драке в армии и объяснил, с какой целью приехал Дыба.
— Я так и подумал, — признался Генка.
В хутор они заходили с тылу. Прошли огородом и через за- днюю калитку проникли в Генкин двор. Верка Шмелиха возилась возле тазика с бельём. Повернув голову и увидев в руках сына внушительную рыбину, она так удивилась, что выпустила тряпку из своих рук.
— Вот это да! Я думала, что такие только в Дону водятся.
Генка сходу, поглядывая то на Эрудита, то на мать, принялся сочинять страшную небылицу об их невероятных приключениях на рыбалке, в которых не хватало только кораблекрушения, цунами и крокодилов.
— Дорогой мой Мюнхгаузен, я скоро заикаться начну от твоих страшилок, — сказала мать.
А Генка взял ее за рукав.
— Мама, ням-ням!
— Идите, там сами найдете чего-нибудь, я пока вашего «поросеночка» почищу.
В доме друзья заглянули в холодильник. Генка поставил на стол две эмалированные кружки, налил в них холодного молока. Эрудит отрезал от буханки два толстых ломтя черного хлеба.

х х х

Дыба долго сидел на скамейке без движения, как истукан; казалось, ждал чуда: вот сейчас повернет голову и увидит на травке сложенные вдвое купюры. Но не было ни чуда, ни Эрудита. Он встал, еще раз осмотрел двор, прошелся вокруг хаты, заглянул в окна: ничего не видно, кроме своего серого уставшего лица. Осмотревшись по сторонам, взглянул на часы: было около пяти, а казалось, как будто рассвет наступил уже давным-давно. Он присел под окном и стал размышлять. «Наверное надо идти на остановку. Можно еще подождать, но если Эрудит так и не появится, то только зря потеряю время, могу опоздать на автобус, — значит, пропадет билет на поезд. Тогда будет еще хуже». Он допускал, что до Семикаракорска добраться без денег можно, главное, надо сесть в автобус, а потом с ним никто не справится. На автовокзале, в крайнем случае, придется продать часы.
Хутор просыпался. По синему небу тянулись редкие облачка, и каждое из них пыталось хоть одним краешком коснуться солнца; его лучи пригревали, но в воздухе еще оставалась ночная свежесть. Хутор уже не был такой, как ночью: дома словно передвинулись, а кроны деревьев поредели. По дороге ехала упряжка — лошадь мотала головой и помахивала хвостом, отгоняя слепней и мух. Телега подпрыгивала; свесив поперек нее ноги и держа в одной руке свисающие вожжи, в ней трясся небритый мужик. Его опущенная голова беспрерывно кивала, как будто он все время с чем-то соглашался. В переулке громко переговаривались две женщины.
— Зинк, твоя во сколько пришла?
— Я не слышала. Вчера ухандокалась на работе, сама спала без задних ног.
— А моя гулена только под утро заявилась. Дрыхнет. Теперь палкой не добудишься. Хорошо, отец не видал, он бы ей всыпал. Говорит, на речке была. Взяли моду по ночам купаться.
— Дело молодое.
— Молодое-то, молодое, но они ведь не одни купаются, а с парнями. Сама знаешь, до чего такие игрушки доводят.
— Я как-то и не подумала, вроде моя еще маленькая.
— Ага, маленькая, ты скажешь тоже. Маленькие по ночам спят, а этих — как вечер, дома на веревке не удержишь.
Небритый на телеге продолжал одобрительно кивать голо- вой: согласен, согласен.
Дыба все думал: ехать или еще подождать? Времени для размышлений больше нет. Если сейчас же не идти на остановку, будет поздно. Да, нужно срочно выбираться из хутора.
На трассу он подоспел точно к подъехавшему автобусу. Первым проник в салон и сел на свободное место. Когда вошли еще несколько человек, водитель объявил:
— Передавайте деньги на билеты. — Пассажиры полезли в карманы за мелочью. Пересчитав монеты и людей, водитель возмутился: — Кто-то не передал. — И, обратившись к Дыбе, спросил: — Молодой человек, вы не передали деньги?
Дыба оскалился.
— Хватит разборки устраивать, поехали!
— Пока не передадите деньги, я с места не тронусь! — заявил водитель.
— Сколько можно стоять? Поехали! — послышался сзади недовольный мужской голос.
— Это, наверное, какой-то убогий, откуда у него деньги? — съехидничала женщина с золотыми сережками, даже не взглянув на Дыбу.
— Ничего себе убогий, ты погляди, какая дылда. Убогие в рванье ходят, а у этого и рубашка, и штаны новые. Привыкли за чужой счет жить, — возмутился кто-то еще.
В глазах Дыбы сверкнула злоба. Он наклонился к водителю и пригрозил жестким голосом:
— Поехали, я сказал, а то уши обрежу!
Водитель пригнулся, проверил левой рукой, на месте ли гаечный ключ 29 на 32. Убедившись, что инструмент на месте, повернулся. Взгляд его был твердым.
— Рецидивист это, вот он кто, — робко проронила женщина в очках.
Как раз в это время у Дыбы произошел рецидив. Он схва- тился за живот и, выскочив из автобуса, побежал к заросшему бурьяном пригорку. Автобус дернулся и поехал. Дыба рванулся бы вдогонку, но обстоятельства вынуждали его смиренно сидеть, пригибаясь за молодыми побегами амброзии. Застонав, как раненый зверь, он заскрежетал зубами, а на осунувшемся лице выразилась беспомощная ярость. От злости сердце бешено барабанило. И тут ему вспомнилось наставление лейтенанта Утехина: «Никогда не теряйте самообладания. В критических ситуациях рождаются гениальные идеи». Пытаясь достичь душевного равновесия, он глубоким вдохом вбирал в легкие воздух и медленно выдыхал. Что же делать? Необходимо немедленно раздобыть деньги, иначе отсюда не выберешься. Придется кого-то ограбить. Но кого? В этой дыре одна нищета. Стоп! Тут есть магазин! Да, да, надо брать магазин.
х х х

Под окном магазина с открытыми деревянными ставнями, скрестив руки на груди, беседовали две женщины. Они оберну- лись, посмотрели на долговязого парня и, изучив его спину, про- должили свой разговор. Дыба перешагнул дощатые приступки и
открыл дверь. При виде незнакомца продавщица быстро заморгала. «Или ревизор, или инструктор райкома партии», — подумала она и застыла в ожидании. Дыба окинул взглядом полупустые витрины, на которых стояли батарея противотанковых бутылок с «червивкой», пирамидка из банок кильки в томатном соусе, десятка два килограммовых пачек соли, стопка сигарет «Прима» и два оббитых эмалированных лотка с ржавой соленой селедкой и килькой. На прилавке лежали деревянные счеты и стояли весы с птичьими носиками, на одной из чашечек которых покоилась килограммовая гиря. Дыба оценил обстановку, вздохнул.
— Не фонтан.
— Что вы спросили? — спросила продавщица.
— Смотрю, с продовольствием у вас тут напряг.
— Потому что ни сахара, ни конфет нет, — стала оправды- ваться продавщица. — Если на прошлой неделе я получила ящик цейлонского чая, его за два часа размели. Все только план требуют, а где я его возьму? Кому нужна эта килька, у нас в речке своего гибрида полно, бесплатно.
У Дыбы появилось сомнение в сумме наличности, он куль- турно спросил:
— Вы сможете разменять мне двадцать пять рублей?
— Я бы разменяла, — бросившись к ящику с деньгами, ска- зала она, выражая интонацией голоса полную готовность, — но у меня одна мелочь, рубля полтора, не больше.
Дыба молча уставился на продавщицу и глядел так долго и так пристально, что ей стало немного не по себе; она растерялась, не понимая, что от нее требуется, и начала суетливо перебирать руками свой застиранный фартук. Ее острое бледное лицо еще больше заострилось, а тонкие губы сжались. Помрачнев, Дыба отвернулся, подошел к окну, под которым все в той же позе стояли женщины и вели свой нескончаемый разговор. «Что ж это мне так не везет? — задался он вопросом. — А вот ей сегодня повезло». — Ты под каким созвездием родилась? — продолжая смотреть в окно, спросил он.
— Я не под созвездием, я днем родилась, под солнышком, — с робкой радостью ответила продавщица.
— На лужайке, что ли?
— Нет, не на лужайке, я на огороде родилась. Мама полола морковку, прямо на грядке и родила меня.
Дыба обозрел ее еще раз и поинтересовался:
— Звать-то тебя как?
— Зинулей. Вообще-то Зиной, но я привыкла, чтоб Зинулей звали, — ответила продавщица и покрылась румянцем. Зинуля всегда краснела при разговоре с незнакомыми людьми, особенно с парнями, потому, что была очень стеснительной девушкой. А ей так хотелось стать смелой. Устроившись работать в магазин, куда ежедневно заходили покупатели, она надеялась научиться живому общению, всякий раз старалась не поддаваться панике. Однако краска неумолимо расползалась по бледным щекам ее, даже когда она вовсе не волновалась. Недавно от нее ушел жених, предпочел ей более веселую и раскованную Ирочку Лыткину. С этого дня у Зинули началась серая, унылая жизнь. Грустная и угнетенная, она не находила себе места, и с горя решила сходить к местной гадалке, узнать свое будущее. Та раскинула карты и предсказала, что вот-вот явится ее суженый — из казенного дома, высокий и богатый. «Это он», — не колеблясь, уверилась девушка.
— Вот что, Зинуля, ты одолжишь мне пачку сигарет? У меня деньги только крупные, — прогнусавил предполагаемый кавалер.
Зинуля затревожилась. «Он точно какой-то начальник, хочет проверить, даю я в долг продукты или нет?»
— Нет, не могу, — с достоинством проговорила она, — у нас строгая отчетность, я никому ничего в долг не даю.
«Вот сучка», — про себя выругался Дыба. Ему захотелось вмазать ей по противной крысиной роже, но он сдержался.
— А вообще-то в таких случаях положено сначала предъявлять свои документы, — дрогнувшим голосом пролепетала она.
— Но ты даешь! И как это пришло тебе в голову? Какие до- кументы могут быть у бандита! — усмехнулся Дыба и пожал плечами. На секунду Зинуля замерла, а потом, сжав губы, прыс- нула и прикрыла рот ладонью. — Значит, в огороде, говоришь, родилась, — пронаблюдав за Зинулиной экспрессией и думая о чем-то другом, уточнил Дыба.
— Ага, в огороде.
Дыба хотел сказать, что поэтому и похожа на чучело огородное, но не сказал, повернулся и вышел из магазина. Зинуля выждала несколько секунд и подбежала к окну: Какой интересный! И разговорчивый такой. А высокий-то, прямо выше человеческого роста, сразу видно — городской. И главное — молодой, а уже начальник. Правда, глаза у него выпученные. Но это не страшно. Лишь бы человек был хороший. И шутник опять же. Она забежала за прилавок, достала из-под прилавка зеркальце, кокетливо поворачивая голову, рассмотрела себя и справа, и слева. Ей показалось, что она произвела на него эффект, не случайно же он спросил, как ее зовут. Наверное, хотел познакомиться? «А я, как дура, не догадалась. Надо было тоже спросить». Она не могла знать с точностью, понравилась ему или нет, но поняла, что сама действительно полюбила. И стала обдумывать, как подготовиться к очень значимому в её жизни событию. «Пойду в клуб в новом платье и причесон сварганю, — решила она. — Вдруг он останется в хуторе с ночевкой. Постараюсь быть посмелее, нашим-то парням скромные девки не нужны, а городским тем более разбитные нравятся».

х х х

Сквернее настроения, чем теперь, у Дыбы не было никогда. Оставалось только одно: найти свои деньги. Ускоряя шаг, он направился обратно к дому Эрудита. Тут его взгляд привлек стоявший под тополем зеленый «Москвич». Улица была без- людной. «Это тоже вариант», — решил Дыба. Осмотревшись по сторонам, подошел к легковушке, дернул дверцу — она приоткрылась. Перемкнуть провода — дело нескольких секунд. Он пригнулся, чтобы нырнуть в машину.
— Что, мил человек, подъехать куда-то желаете?
Дыба вскинул голову — на высоком крыльце стоял толстяк, поглаживая руками свой живот. Его добродушное разрумянив- шееся лицо свидетельствовало о том, что он только что сытно позавтракал. На левой щеке толстяка, под самым глазом белел свеженький пластырь. Жора, таким было имя у толстяка, работал сторожем на ферме. Поутру, возвращаясь с дежурства, он повстречался с Митькой Дятловым, который, как обычно, в это время был уже навеселе.
— Куда ты катишься, колобок, ёклмн? — радостно прокричал тот Жоре. — Иди сюда, побазарим!
Жора только и ответил, что, мол, с таким алкашом ему не о чем говорить. А Митька сразу набросился с кулаками. «Ну да Бог с ним, — дома, залепляя синяк пластырем, размышлял Жора, — что возьмешь с алкоголика? Деградированный человек!» Ознакомившись со своим новым обликом в зеркале, он большим половником налил в тарелку борща с мясом, поел и уселся смотреть телевизор. Про нанесенный Митькой физический и моральный урон старался не думать. Однако успокоиться никак не мог: тяжелое предчувствие томило его грудь.
— Послушай, ты не мог бы подбросить меня до Семикара- корска? — спросил Дыба толстяка, удивившего его внезапным появлением, и нетерпеливо постучал по стеклу циферблата своих часов.
Жора икнул, спустился с крыльца и с достоинством поднес свое тело.
— Не вопрос. До Семикаракорска — раз плюнуть. — Дыба просиял от удачи, схватился за дверцу, приготовившись сесть в машину. — Только у меня бензобак сухой, — продолжил Жора. — У нас с бензином напряг, надо бы где-то раздобыть. Канистра у меня всегда с собой, в багажнике. Если сможешь…
Но Дыба на этот раз уже не смог совладать с собой и остервенело сунул в лицо толстяка кулаком. Тот как стоял, так и повалился. Из носа брызнула кровь. А глаза его не выражали ни страха, ни боли, ни обиды; в его глазах было удивление. Казалось, он отдал бы сейчас все на свете, только бы узнать, за что этот долговязый влепил ему. Прошло несколько минут, Дыба уже удалился на почтительное расстояние, но Жора, подложив ладони со сплетенными пальцами под голову, продолжал неподвижно лежать на траве. Вокруг было тихо и спокойно: с неба лились ласковые солнечные лучи, чирикали птички. Боль постепенно утихала. Разомлев и обмякнув, Жора почувствовал, как веки его начали тяжелеть и смыкаться. Однако он все еще истомно смотрел на могучую крону тополя, под которым лежал. Разглядел средь зеленой листвы какую-то пташку и, залюбовавшись ею, подумал: «Ну и денек!» В это время воробышек встрепенулся хвостиком — на лицо Жоры капнуло что-то липкое и теплое. Он утерся, прикрыл глаза и лениво предался размышлениям: «Нет, что ни говори, а настоящая жизнь бывает только летом. Какой дурак будет вот так лежать на улице зимой? Разве что пьяница Митька Дятлов. А летом — вот, пожалуйста, где упал, там и спи. Красота!».
Дыба тем временем взглянул на часы. «Вот и все, прие- хал». Он шел среди ненавистных домов, хибарок, белых хаток, и не только душа его, но и тело до последнего атома пропитывались холодной мрачной жестокостью, отчаянностью и возмущением: «Что это за жизнь такая? Не только убить или ограбить кого-то, машину не угонишь!» Дыба просто кипел от злости из-за своего бессилия и беспомощности.
Крепко сжимая в ладони финский нож, вошел во двор, повернул к хате. Замок был на прежнем месте. Еще сильнее почувствовав острый прилив раздражения и злости, он решил больше не перестраховываться и не прятаться в укрытие для внезапного нанесения удара в спину. Теперь Дыба преисполнился решимости вступить с Эрудитом в открытую схватку. Ему хотелось спать, есть и очень сильно хотелось курить. Поэтому прежде чем приступить к поиску денег, возле скамейки подобрал окурок, долго изучал его, а, убедившись, что тот отсырел и дымить не будет, положил находку на дощечку греться на солнце. Сам на четвереньках пополз по огороду. Голод одолевал. С ненавистью посмотрев на дерево, усеянное светло-желтыми плодами, добрался до грядки и с жадностью набросился на огурцы, с хрустом поглощая один за другим. И тут, успокоившийся было желудок, забурлил вновь.

х х х

Эрудит с Генкой сидели за столом, ели и поглядывали в окно. За исключением тех участков, которые закрывали дом и хата, огород просматривался полностью. Когда Дыба начал исполнять свои пируэты, Генка покатывался со смеху.
— Чего это он там ползает?
Эрудит улыбнулся.
— Наверное, истину ищет. Ее по-другому не найдешь, только вот так, согнувшись к земле в три погибели.
Облегчения не наступало, Дыба очень часто спускал с себя джинсы и приседал. Несмотря на это, он обследовал весь огород. Но поиск не дал никаких результатов. И тут ему в голову пришла пусть не совсем гениальная, но довольно обнадеживающая идея. Он не стал взвешивать «за» и «против», а немедленно приступил к ее реализации. Подобрав с дощечки просохший окурок, покинул злосчастное владение Эрудита и направился к дому, возле которого, когда проходил по улице, видел старуху.
Идея была такая. Каждая старушка откладывает деньги на похороны. Надо только узнать: где они лежат. Да придушить. Все очень просто. Проще и не бывает.
Возле дома той старушки не было ни забора, ни калитки. Она все так же стояла у самой дороги, опираясь на затертую до блеска палку, которую держала прижатыми к груди руками.
— Привет долгожителям! — подходя к ней, завел разговор Дыба.
— Дай Бог тебе здоровья, касатик, — показав Дыбе свое сморщенное лицо, ответила старушка. У нее зубов не было нисколько, поэтому ее крошечная бороденка примостилась под самым носом.
Дыба решил брать быка за рога без всяких обиняков.
— Как здоровье твоего деда?
— Нет у меня деда, давно уже нет, — разглядывая Дыбу, поведала она. — А как умер-то. Случилось у него счастье: выиграл он по лотирее пиянину. Сам-то гармонист был, царство ему небесное. Теперь, говорит, на пиянине буду играть, как в теятре. И так радовался, так радовался, прямо не знай, как радовался. Я его таким веселым сроду не видала. А вечером прилег на топчан и Богу душу отдал. Это он от радости помер. Если бы не эта лотирея, до сих пор, старый, ходил бы живой.
— Тебе, может быть, помощь какая нужна? — спросил Дыба, оценивая ее жизненный тонус. — Может, работенка какая для меня найдется? — И прикинул: ее и душить не надо, от одного щелчка преставится.
— Нужна, касатик, как не нужна. Огород у меня некопаный, грех-то какой. Кубыть вскопал бы, я и денег заплачу. Нынешней весной у меня хворь приключилась, всю весну провалялась, на ноги встать не могла. И теперь силенок не хватает, никак не оклемаюсь. Я гляжу, ты и сам-то прихварываешь, вон под глаза- ми какие круги синюшные. Может быть, тебе пенталгину дать? Хорошие таблетки, от всего помогают, я только ими и спасаюсь. Когда чего уж больно сильно заболит, я по две штуки глотаю, и сразу хворь как рукой снимает. А ноги еще скипидаром натираю. Только с поясницей не знаю чего делать, как начнет ломить, никакого спасу нет. — Она опять заговорила про покойного деда, а потом о своих двух дочерях, которые выскочили замуж на сторону и теперь от них ни слуху, ни духу: — Хоть бы внучиков показать приехали, да и на самих-то насмотрелась бы перед смертью. Нет, не приезжают: ни та, ни другая. Видать, я им теперь стала не нужна или им некогда, у молодых-то забот много. А я все жду, выйду вот так на улицу и смотрю на дорогу, вдруг вспомнят обо мне и приедут. — Тут она грустно вздохнула. — Нет, не дождусь, похож. Чего уж мне жить-то осталось… Помру я скоро.
— Это я и сам вижу. На тебя достаточно только взглянуть и все становится ясно, без твоего признания. Иначе и быть не может, даже не надейся. — Заложив руки в карманы и выпятив грудь, Дыба слегка пошатнулся с пятки на носок. — Ты мне скажи другое: деньги на похороны приготовила или нет? Вот что для меня важно, а остальное совершенно не интересует.
— Приготовила, касатик, приготовила, об этом не беспокой- ся. Уже какой год с пенсии откладываю. А как же, старым людям без запаса никак нельзя.
Дыбе страшно захотелось спросить, где она прячет деньги, но не нашелся, как выразить это, чтобы не было слишком прозрачно, грубо, и он сказал:
— Вот теперь у нас с тобой конкретный разговор.
— И то правда. Ты, я гляжу, человек-то больно уж сердобольный. Вон, какой усталый, как будто всю ночь не спавши, а все ходишь, работенку подыскиваешь. Работящий, видать.
— Если бы. Просто некуда деться.
— Мне ведь восемьдесят шестой годок стукнул, — про- должала она. — Аль восемьдесят седьмой? Все равно умирать неохота. Хочется еще поглядеть на солнышко, на людей. Ведь ложиться в глубокую землю страшно и обидно, закопают, и не увидишь больше белого свету.
«Во! Гонит старуха!» — занервничал Дыба. — На больное место давит».
— Бабуля, ты меня достала своим речитативом. Кончай базар, мне капусту рубить надо.
Старушка недоуменно подняла глаза.
— Капусту еще рановато рубить, касатик. Ты бы мне грядки вскопал.
— Как скажешь.
Она замешкалась, посмотрела в лицо Дыбы, подумала: «Видно, у него тоже с памятью плохо дело». И спросила:
— Я вот опять насчет таблеток. Принести тебе, ай как?
— Бабуля, ты меня на колеса не сажай! Не надо никаких таблеток, лопату давай. У меня руки чешутся.
— Ты вот еще послухай, — собралась было продолжить старушка разговор, но Дыба перебил ее:
— Некогда мне слушать, лопату, говорю, давай, пойду по- трошить грядки. Время — деньги, сама знаешь.
— Пойдем, касатик, пойдем.
Они прошли двором на огород мимо слежавшейся кучи органического удобрения, на вершине которой царственно произрастал жирный лопух в сиреневых бубонах, а на склонах — жилистая лебеда. Пахло преющим навозом. Старушка отыскала лопату, показала, где копать и собралась уходить, но остановилась. Дыба хотел тут же ее и придушить. «Но где потом искать деньги, — подумал он. — Старые — народ хитрый, так заныкают, что век не найдешь. Вон, фараоны, тысячу лет тому назад повымерли, а археологи до сих пор шныряют по могилам, все никак не отыщут их антиквариат». Подумал он так и при- нялся за непривычное для его рук дело. «Ничего, — настраивал сам себя он, — не Боги горшки обжигают». Старушка стояла, как и прежде, опершись на палку, а голова ее все клонилась и клонилась. Дыба время от времени поглядывал на нее и трево- жился: «Как бы сама не умерла». У него вообще-то была мысль без всякой барщины припугнуть ее, заставить показать свою заначку, однако побоялся, что с испугу умрет преждевременно. Но не только поэтому Дыба взялся за лопату, точнее, совершенно не поэтому. Во время разговора со старушкой его озарила неожиданная мысль. Раз не удалось найти Эрудита, надо сделать так, чтоб он сам искал его. «Ведь он, без сомнения, уже знает о моем присутствии в хуторе и не спускает с меня своих глаз. Значит, попытается выбрать наилучший момент для внезапного нападения. Я предоставлю ему такую возможность».
Немного подремав, старушка очнулась.
— Копай, касатик, копай, а я пойду деньги приготовлю.
«Ну, уж нет, — насторожился Дыба. — Кинуть захотела. Только этого мне еще не хватало». Он поставил лопату и сказал:
— Не торопи, бабуся, события. Вот как нарежу борозды, прикинем тариф, а потом пойдем за деньгами.
— Ну и ладно, ну и ладно, — согласилась она, не трогаясь с места.
Тут у Дыбы прихватило живот, он пригнулся и побежал за сарай. А когда вернулся, старушка сочувственно сказала:
— У тебя никак понос, касатик. Мало ли бывает. Надо обя- зательно пенталгину выпить. Сейчас я принесу, выпьешь — и сразу пройдет.
Опираясь на свою палку, она пошмыгала. Пришла в дом, и забыла, зачем пришла. Стояла, стояла, так и не вспомнила.

х х х

В то время, когда Дыба направился к дому старушки, Эрудит и Генка продолжали сидеть у окна и следить за ним.
— Я пойду посмотрю, куда он намылился, — сказал Генка.
— Не спеши, — остановил его Эрудит, — пусть отойдет подальше.
Только спустя минуту, Генка вышел со двора и медленно пошагал за Дыбой. Вернувшись, рассказал Эрудиту, что тот остановился возле дома бабы Дуни, о чем-то поговорил с ней, и они вместе пошли на ее огород. Эрудит не понял, что задумал Дыба, его лицо застыло в напряжении. Он был уверен, что Дыба потерял терпение и, сообразив, что все равно ничего у него не выйдет, решил покинуть хутор. На это Эрудит и рассчитывал, пытаясь избежать встречи с ним. «Значит, не судьба».
За огородами по кустарникам и бурьяну Эрудит скрытно пробрался до подворья бабы Дуни и нырнул в малинник, который густо расползся по саду, заняв почти треть участка. Прополз два-три метра и сквозь торчащие вперемешку шелушащиеся и сочно-зеленые основания веток малины увидел Дыбу, который орудовал лопатой. «Ни хрена себе,— поразился увиденным Эрудит, — Дыба тимуровцем стал! Можно было чего угодно от него ожидать, но только не этого. Что бы все это значило? Если ему потребовались деньги, он нашел бы другой способ раздобыть их. Зарабатывать деньги — не в его правилах. Но вот же, он копает? Как это понимать?» И тут Эрудиту все стало ясно. Теперь он понял, чего Дыба искал в его огороде. «Значит, он потерял деньги и теперь устроил спектакль, чтобы ограбить бабу Дусю».
Дыба копал землю, поглощенный тревожным ожиданием, и с предельным вниманием держал в поле зрения окружающую его местность. Хотя прошло уже много времени, и ничего подозрительного не замечал, он все же был уверен в удачном исходе своего плана, в котором, казалось, заключался весь смысл его жизни. И вот справа, в центре малинника, несколько высоких веток шелохнулись. Он краем глаза стал наблюдать за ними — больше ни одного движения. Но каким-то звериным чутьем ощущал, что на него кто-то смотрит. Вдруг ветки снова шелохнулись. И из его груди чуть не вырвался насмешливо-восторженный возглас: «Все, получилось! Фокус удался!» Он не сомневался, что в кустах затаился именно Эрудит.
Два недруга следили друг за другом, как заигравшиеся котята, когда они, внезапно разбежавшись по сторонам, опасливо выгибаются и готовятся к нападению. Это взаимное наблюдение Дыбе показалось забавным, занимательным. Он ощущал свое превосходство, предвкушал победу, и у него даже возникло желание потешиться, окликнуть Эрудита, подшутить над ним. Однако уже в следующее мгновенье внутри его со зловещим вожделением возбуждалась волна взлелеянной мести. Он обуревал злобными чувствами. Но казался всецело погруженным в работу, равнодушным ко всему, его взгляд с видимым безразличием переходил от грядки на старый дощатый сарай, который стоял в пяти шагах от него.
Спустя минуту, он воткнул лопату в землю, с выразившейся на лице досадой чуть пригнулся и, взявшись руками за живот, нетерпеливо пошел за сарай. Эрудит, решив, что Дыбу позвало продолжить свои приседания, выбрался из кустов, выдернул из земли лопату и последовал за ним. Заглянул за угол сарая и удивился — там никого не было. Дыба тем временем обошел вокруг сарая и, оказавшись сзади Эрудита, с ножом в руке бросился на него. Но удача оказалась не на стороне Дыбы — задев нагой за что-то торчащее из земли, он споткнулся и рухнул пластом. Эрудит резко обернулся, увидев на земле Дыбу, от внезапности вздрогнул, но спокойно произнес:
— Опаньки! Что ж ты так-то? Надо бы поаккуратней. — Затем, наклонился и с издевкой спросил, — Не ушибся?
Дыба хотел вскочить, но Эрудит со всего маху ударил его ногой. Подождав, пока он очнется, занес над головой лопату в положении секиры. Дыба заслонился рукой и дико завопил:
— Не-е-т! Не руби! Не надо! Не руби!
— Тебе не кажется, что ты загостился? Нож-то выбрось!
У Дыбы затряслась челюсть, он кинул в сторону нож и снова завопил:
— Пощади! Пощади!
— Слушай, урод, тебя сюда никто не звал. Чего ты в нашем хуторе ошиваешься? А? — спросил Эрудит, переводя дыхание. И вдруг пришел в ярость. — Отвечай, когда тебя спрашивают!
— При этом обрушил сокрушающий удар кулаком по его голове. Дыба изогнулся, чтоб вскочить, но Эрудит со всей силы несколько раз стукнул ногой по его груди, как по футбольному мячу. — Это тебе за Ахтыма Гыргенова, — рассвирепев вконец от злости, прокричал он.
Дыба скорчился и, пытаясь вздохнуть воздуха, судорожно открывал рот, его исказившееся от боли лицо посинело, а без того выпученные глаза вылезли из орбит еще больше. Эрудит знал, что эти удары могут оказаться смертельными. Подняв с земли нож, он нервно топтался на месте и смотрел на Дыбу как на бешеную собаку, которую нельзя вылечить, которую можно только убить. Он испытывал нестерпимое желанье отомстить за Ахтыма Гыргенова и с трудом сдерживал себя.
Прошло несколько минут. Дыба, казалось, лежал бездыхан- ный. Наконец, схватил ртом воздуха и пошевелился.
— Ожил, мразь, — процедил, взглянув на него, Эрудит. Пролежав еще некоторое время без движения, Дыба со стонами перевернулся на бок, поднялся и, не взглянув на Эрудита, поплелся в сторону улицы, ухватившись руками за грудь и, сильно хромая. Вероятно, споткнувшись, он повредил ступню. Изо рта его текла кровь.
— Запомни, уродина, еще раз объявишься здесь, вот этой лопатой сниму черепок, как кочан капусты, — внушительно выкрикнул ему вслед Эрудит.
Дождавшись, когда Дыба скроется из поля зрения и, немного успокоившись, Эрудит потер руки и стал копать, завершая начатую Дыбой работу. Он срезал плоский слой земли, вдавливая лопату на полный штык и, повернув ее ребром, два-три раза легко ударял. Рыхлый ком рассыпался. Земля была мягкой, не утоптанной, копать ее было легко и приятно.

х х х

Превозмогая невыносимую боль в груди и с трудом передвигая ноги, Дыба шел в сторону Сала. Его мучила жажда. Подойдя к реке, он припал к воде и с жадностью пил. Еле поднялся и стоял, кое-как удерживая равновесие, ощущая во рту струившуюся кровь, ее тошнотворный привкус. Вдруг увидел лодку, она была от него метрах в ста, не более. «Вот оно, мое спасение, — подумал он. — Только бы хватило сил добраться, влезть в нее и оттолкнуться от берега, а течение само унесет меня». Но идти он больше не мог. «Неужели это все? — пронзила его ледяная дрожь, — Нет, я не должен умереть». Но в какой-то момент ему показалось, что о том, жить или не жить — думать уже бессмысленно, смерть неотвратима, костлявая рука впилась в его горло и больше не отцепится, будет давить до тех пор, пока не сдавит окончательно. Ему казалось, что та жизнь, когда он был здоровым, крепким и сильным, была не час назад, а в далеком ярком и радостном сне, теперь сон этот исчез, и его никогда не вернуть. Дыбу охватил ужас, из груди его вырвался надрывный стон. Он почувствовал головокружение, боясь упасть, опустился на илистый песок и лег. Лежал совершенно неподвижно, ощущая тяжесть своего немеющего тела, и ждал, пока утихнет боль. Он говорил себе, что все это ерунда, еще немного — и станет легче.
По небу плыли облака, в разорванную в них дыру лился золотой солнечный свет. Откуда-то донеслось требовательное мычание коровы, а следом — сердитый лай собаки. «Больше ждать нельзя, надо ползти к лодке, — решил он. — Буду плыть по течению, кто-то заметит и спасет». Намерившись осмотреться, нет ли кого поблизости, он перевернулся на живот, приподнял голову. Невдалеке брело стадо коров, за которыми, перевесив через плечо длинный кнут, шел вялой походкой пастух. Дыба смотрел на него с надеждой в глазах и попытался позвать его на помощь, но крикнуть не смог; ощутив, как в легкие что-то вонзается, он уронил свою голову на вытянутые вперед руки. Через минуту, преодолевая тяжесть тела, которое почти совсем онемело и сделалось непослушным, он из последних сил пополз к лодке. Ему хотелось вздохнуть всей грудью, но каждый вздох и каждый выдох причиняли адскую боль, адское страданье. Расстояние до лодки сокращалось медленно. Наконец, вытянутой рукой он ухватился за веревку, снял петлю с железного штыря и, сжав ее пальцами, застыл без движения. Собравшись с последними силами, стал толкать лодку плечом и толкал ее до тех пор, пока сам не оказался в воде. Наклонив борт лодки, медленно, рассчитывая каждое движение, перевалился через него и упал на дно. Лодка пошатнулась, течение ее развернуло и увлекло за собой.
Пастух не обратил внимания на уплывающую лодку и продолжил свой путь за стадом. Вскоре раздался резкий хлопок пастушьей плети, послышался лай собаки.

х х х

Бабу Дуню все-таки озарило: она вспомнила о таблетках. Нашла их, вышла в огород и, увидев совершенно другого человека, чуть не лишилась чувств.
— Тьфу! Тьфу! Нечистый! — испуганно запричитала она, осеняя его крестом. — Оборотень! Нечистая сила! Сгинь! Сгинь!
Эрудиту оставалось прокопать всего несколько штыков. Оглянувшись на бабу Дуню и увидев судорожные движения ее руки, он замешкался.
— Баба Дуся, вы чего?
— Сгинь, нечистая сила! — продолжала заклинать она.
— Баба Дуся, это я, Эрудит, — поспешил успокоить он ста- рушку. — Старушка как бы приросла к земле, молчала и смо- трела на него чрезмерно настороженно. — Ну, чего вы, в самом деле, Эрудит я, забыли, что ли, меня? Тут друг мой копал, он устал и пошел отдыхать, а я вместо него.
Только после этих слов баба Дуня пришла в себя, но двинуться с места не решалась. Эрудит подошел к ней сам.
— И впрямь Ерундит, — недоуменно разглядывала его старушка. — А мне сослепу померещилось, что ты оборотень. — Она как-то виновато изобразила на сморщенном лице подобие улыбки. — Я вот другу твоему долговязому пенталгину принесла. Возьми тогда ты, выпей. — Другую таблетку она дрожащей рукой положила себе в рот.
— Давай, — сказал Эрудит, — выпью за компанию.

Отрывок из гл. IV ПРАВО ПЕРВОЙ НОЧИ

Накануне свадьбы Нины и Женьки Лопачука весь хутор только о них и судачил. Обсуждая предстоящее событие, женщины высказывали самые различные предположения по поводу такого поворота, строили догадки, пытаясь понять, почему после стольких лет дружбы с Эрудитом Нина неожиданно решила выскочить за Женьку. Для подозрения ее в конфузных делах никаких фактов не выявлялось, и каждая судила о ней в меру своей испорченности. Одни с неописуемым восторгом наперебой расхваливали Женьку, говорили, что ей просто посчастливилось отхватить такого парня; другие, в том числе обе Женькины родные тетки, хаяли его, нашептывали, что он ей не пара. Нине пришлось столкнуться с такими несуразными выдумками, что она почти не удивилась, узнав о том, что выходит за Женьку по расчету, так как его направляют на работу за границу, то ли в Америку, то ли в Европу. Она все только отшучивалась, никому ничего не объясняя. Потом ей надоела такая озабоченность любопытных казачек, стала стараться реже попадаться людям на глаза.
И этим вечером Нина сидела с Женькой подальше от чужих глаз, на бревне за его двором. Разговор между ними не клеился. Она находилась в глубоком унынии, одолеваемая самым мучительным для молодой девушки страданием из-за отвергнутой любви. Воспоминание о разлуке с Эрудитом лежало камнем у нее на сердце. С юных лет она была влюблена в Эрудита. Да что там влюблена, была без ума от него, и когда он, зная о подлинно страстных чувствах девушки, отмахнулся от нее, она никак не могла смириться с мрачной истиной, с каждым днем все больше цепенела от холода одиночества, а горькая обида разрывала ее душу на части. Нину не покидало ощущение, что напрасно решила выйти замуж за Женьку. За несколько встреч она нисколько не привыкла к нему, к его постоянному присутствию. Ей представлялось, что пройдет еще пять, десять лет, она и тогда не сможет привыкнуть к нелюбимому мужу.
Задумавшись, незаметно для себя Нина тяжело вздохнула и совсем загрустила. Женька попробовал развеселить ее анекдотами о Вовочке, но тщетно, Нина лишь для приличия улыбнулась; ее задумчивый взгляд устремился куда-то далеко-далеко. А Женька в это время не сводил своих глаз с нее.
— Почему ты такая невеселая? — прикоснувшись к ее голым коленям, — спросил он.
Нина нервно отдернула его руку, придумала какую-то отговорку. Женька выслушал, продолжая смотреть на ее грустное лицо. Она казалась ему такой прекрасной. Странное, смешанное чувство, непонятно — горести или счастья, шевельнулось в его сердце. Схожее чувство, вспомнил он, возникло в нем и тогда, когда она неожиданно позвала его гулять с собой.
«Как бы не поссориться перед самой свадьбой, — смутно пронеслось у него в голове, — ведь больше никогда я не встречу такую чудесную девушку!» Ему не хотелось верить, что он не нравится ей, это было бы уж слишком. Просто между ними пока лежит отчуждение, которое нужно перешагнуть. Ему показалось, что случай для совершения этого геройского действия настал именно сейчас, и он вдруг обнял Нину, страстно сжал в своих объятиях и не давал ей освободиться, как она ни старалась.
— Женька, — без намека на притворство возмутилась она, — отпусти меня!
Он еще сильнее прижал ее к себе и осмелился припасть губами к ее губам. Внезапно Нину охватила ярость.
— Ты что, спятил? — гневно вскричала она. — Чего ты меня тискаешь, я тебе что, плюшевый медвежонок какой-нибудь?
Женька отпустил ее. Нина немного отшатнулась, вытерла ладонью губы.
— Извини, — примирительно произнес он. — Не обижайся.
— Мне на тебя нельзя обижаться. Но я не думала, если честно, что ты такой наглый, — как бы сама себе сказала Нина, подняв голову и напряженно вглядываясь в темное небо.
Она посмотрела на лесополосу, в которой много лет тому назад ее, с растрепанными волосами, всю перепачканную в тютине, впервые поцеловал Эрудит, снова тяжело вздохнула и подумала: «Ничего в моей жизни уже не изменить… Ничего… Сама во всем виновата… Как это грустно…»
Женька все так же смотрел на нее и восхищался ее красотой, а сердце его сжималось: напрасно он обнял и поцеловал ее. Его взгляд, полный мучительной тревоги, не отрывался от ее глаз, он словно боялся, что она вот-вот встанет и уйдет. Об этом было страшно даже подумать! Наконец, опять решился извиниться и прерывающимся голосом, который явно изобличал его беспокойство, произнес:
— Нина, чем я могу искупить свою вину? Прости меня, пожалуйста.
Нина не ответила, и вновь повисла между ними неуклюжая тишина. Женька теребил нервно свои пальцы.
— Почему ты меня не можешь простить? — спросил он. — Нина, извини за то, что я так сделал…
Он взял ее за руку.
— Пусти. Что тебе надо? Кажется, я всё сказала, никакой обиды у меня нет. — Она замолчала, как будто бы перенеслась в другое место и уже не замечала его. Тяжелая тоска сидела в ней. Девушке было очень плохо, и сейчас, сию минуту, ей захотелось убежать к Эрудиту, убежать навсегда. «Я хочу быть с Эрудитом, я никогда не разлюблю его, и мне не нужен никто, кроме него. Никто. Думала сделать ему назло. Зачем? Глупо, очень глупо. Сама во всем виновата… Зачем познакомила его с Наташей? Что я наделала!.. Что я наделала!.. Какая я дура… Господи, что я наделала!.. Почему, почему так? Почему я такая глупая?» Она чувствовала себя несчастной, подавленной. Вдруг, словно вспомнив о Женьке, посмотрела в его сторону и сказала: — Я понимаю тебя. Очень понимаю.
Женька почему-то ободрился, вскинул голову, выпрямился.
— Я просто думал, что завтра у нас свадьба, а мы еще ни разу не поцеловались. Прости, пожалуйста.
Нина пожала плечами.
— Ты читал «Смерть чиновника» Чехова?
— Да. А что?
— Ничего. Там тоже один извинялся, извинялся и, в конце концов, умер. — Снова возникла пауза, которая, как тонконогий паук, начала плести между ними неприятную липкую паутину. Словно смахнув ее рукой, Нина сказала: — Женька, ничего страшного не произошло, просто я не люблю такие нежности. Все нормально, забудь об этом. Ладно?
Хутор постепенно замирал. Вскоре стало совсем тихо, только деревья шелестели листвой. Даже вдалеке не было звуков. Но вот где-то на улице застучали в окно, видно, какая-то девчушка прибежала с улицы и подавала сигнал матери. Немного погодя послышалось, как отворилась дверь и донесся сонный голос:
— Это ты?
Ответа не последовало, только хлопнула дверь. Минуты через две в Женькином дворе испуганно загалдели гуси, за стеной сарая, устав жевать жвачку, сытно выдохнула корова. Эти звуки в ночной тишине, с которыми скоро придется навсегда расстаться, показались Нине такими родными и тоскливыми. В груди ее заныло. Она обвела взглядом улицу, покачала головой, как будто бы хотела избавиться от грустных мыслей, и снова в ее памяти возник образ Эрудита. Ей не верилось, что еще недавно они вдвоем гуляли по этой улице, беспечно разговаривали, смеялись, целовались. Девушка пробовала думать о предстоящей свадьбе, но помимо воли вновь и вновь приходили непрошеные мысли и подобно жажде, не давала покоя несообразная тайна, которая проявлялась в ее голове все настойчивей и четче. С Ниной происходило что-то такое, чего с ней никогда не бывало. Да, она больше не надеялась вернуть Эрудита, но беспрестанно мечтала о нем, ждала какого-то чуда, теперь же в ее мыслях появилось большее, какое-то откровенное желание. Она окончательно поняла, что не сможет жить без него, и ее охватила нестерпимая тоска, печальная опустошенность. «Боже мой, что же делать?» Внезапно к Нине пришло ясное осознание своего сумасшедшего намерения, ее сердце тревожно забилось, а она все задавала самой себе один и тот же вопрос, волнуемая то решимостью, то страхом и все более убеждаясь, что ответ на него уже готов и неизбежен. Она понимала, что ей не следовало этого делать, но справиться с собой и предотвратить задуманное была уже не способна.
Женька не понимал состояния Нины, отчего она так грустит и следил за каждым ее движением. Помялся, проговорил:
— Нина, я так счастлив. Наступит завтрашний день, и мы с тобой поженимся. Я всю свою жизнь буду любить тебя, беречь и гордится, что у меня самая красивая жена. — Он запнулся и, словно боясь обидеть ее снова, добавил: — Знаешь, мамка сказала, что перед свадьбой нам с тобой надо хорошо выспаться.
Нина оживилась.
— Правильно она сказала, и я так думаю. Нам надо завтра выглядеть свеженькими, потому что все только на нас с тобой и будут пялиться. Пошли по домам.
Женька проводил Нину до ее калитки. Расставание было недолгим. На прощание он даже поостерегся обнять ее, только взялся за руку и ласково произнес:
— Желаю тебе спокойной ночи.
— И тебе, — ответила Нина. — Иди, а я постою немного, посмотрю, как ты пойдешь. Мне хочется возле своей калитки побыть одной, подумать. Ведь это было последнее в моей жизни свидание.
— О чем ты будешь думать?
— Не знаю, — прошептала Нина, — ничего не знаю…
Как истинно влюбленный, Женька сделал несколько шагов задом, не отрывая своего взгляда от нее, помахал рукой, повернулся и стал удаляться. Нина проследила, когда он растворился в темноте, еще некоторое время постояла в нерешительности, вышла за калитку. И с опаской, словно перешагивая незримую запретную черту, направилась в ту сторону, где жил Эрудит.
http://tumaikin.club-neformat.com/

Валентин Михайлович Тумайкин. Журналист, историк, писатель. http://tumaikin.club-neformat.com/