Нас двое, и оба мы очень послушны. Наши воззрения всем доступны, наши речи понятны любому. Мы любовью своей управляем, мы законам ее подчиняемся. Мы честь толпе воздаем, мы граница этой толпы.
П. Элюар. Любимые (перевод М. Ваксмахера)
I am sitting
In the morning
At the diner
On the corner
И не ворчи, что терпеть не можешь «эту грязную забегаловку». Я тебя и не зову. Знаешь, там есть столик за кадкой с каким-то стремным дохлым деревом. Явно пытались вырастить маггловский фикус, но не в баре же для волшебников! Похоже, каждый принимает его за мишень для отработки заклятий собственного изобретения. Хотя так даже лучше – этот уродец скрывает меня от посетителей.
Ну так вот. Место как место – с одной стороны окно, с другой барная стойка. Но с некоторых пор этот домовиками забытый угол стал частью еженедельного ритуала. По субботам я прихожу сюда и провожу час-полтора в полном одиночестве. Размеренная неспешность утреннего кафе приводит в себя. Какие-то медлительные, словно ещё спящие люди. Им нет до меня дела. Наблюдаю за ними издалека – это не дает окончательно свихнуться.
Я так долго и путано тебе все объясняю, потому что боюсь, не поймешь. На самом деле, я тоже с трудом понимаю. Все намного проще. Это мой маленький праздник - завтракать, не думая о том, что кто-то как-то на меня посмотрит. В последнее время только в выходные и удается поесть по-человечески.
I am waiting
At the counter
For the man
To pour the coffee
- Доброе утро, миссис… - лениво поднимая голову от газеты, разложенной на барной стойке.
- Дарси. (Предположим, Дарси)
- Вы у нас в первый раз? – снова уткнувшись в газету. Я же говорю, спят еще. Приди сам Гарри Поттер – не заметят.
- Да, я в Лондоне по делам. Латте и два круассана с клубникой, пожалуйста.
Слежу за своим отражением в пыльном стекле. Невысокая суховатая женщина, на вид около пятидесяти. Серо-каштановые с проседью волосы уложены в простую прическу, светлая веснушчатая кожа, вокруг глаз уже паутинки морщин – так здорово иметь совершенно незапоминающуюся внешность! Зовут меня… ах, да, миссис Дарси, и я в Лондоне по делам. Там, откуда я приехала, меня ждут дети и, может быть, даже внуки. Пока варится кофе, можно придумать очередную историю.
And he fills it
Only halfway
And before
I even argue
Что бы ты ни говорил о маггловских ресторанах «с чистой посудой и приличной едой», кофе в «Дырявом котле» совершенно особенный. Правда, как и везде, подают его в пузатых керамических чашках, сохраняющих тепло. Можно долго-долго держать ее в ладонях, вдыхая пар, пока не отогреются замерзшие пальцы и кончик носа.
Настолько вкусно даже у тебя не получается, но я в этом и под Cruсio не признаюсь! Правда, рецепт давно уже вычислен, раскритикован по всем пунктам, и я делаю вид, что верю: да, твой кофе «самый настоящий, а не бурда, смешанная с молоком», и вообще, «готовить для того, кто набивает брюхо мусором вроде бутербродов, пиццы и примитивных сластей – пустая трата времени и таланта». Кстати, ты не видел - уже представляю твою презрительную ухмылку - этот самый божественный напиток, ради которого я (в субботу!) вскакиваю ни свет ни заря – Том, наплевав на все правила (свой человек!), готовит не в джезве, а в аптечном котле для гомеопатических зелий. Тролль его знает, в чем причина. Может, в какой-нибудь индивидуальной врожденной кулинарной магии?
He is looking
Out the window
At somebody
Coming in
Том отвлекается от котелка, перегибается через стойку и удивленно смотрит в окно. Проследив за его взглядом, наблюдаю самое что ни на есть настоящее чудо. Столько лет живу в магическом мире, а никак не могу привыкнуть к волшебству, ни для чего не нужному, никем не сотворенному. Волшебству «просто так». Это что-то из разряда «почему листья становятся красивыми, когда опадают?». Ты обычно фыркаешь: «тут и понимать нечего, это все для радости того, кто умеет замечать. А раз видишь – радуйся и не задавай глупых вопросов».
Окно рядом с барной стойкой выходит на лондонскую улицу. Мое – на Диагон-аллею, по выходным не отгороженную от заднего дворика кирпичной стеной. В Лондоне по-прежнему февральская метель, а за моим окном – настоящий, первый в этом году, дождь. А на мостовой под ей одной слышимую музыку кружится какая-то неземная, похожая на фею из маггловской книжки, Флер Уизли. Длинные волосы треплет ветер, а на лице такая сосредоточенность и отстраненность, словно несколько пируэтов на тротуаре – какой-то серьезный ритуал. Хотя, кто знает, какие у вейл ритуалы?
И кажется, что нет ничего прекраснее на свете. Только кусочек серого города за давно не мытым стеклом. И дождь. И предчувствие весны. И серебряные волосы Флер – последнее напоминание о снеге.
"It is always
Nice to see you"
Says the man
Behind the counter
To the woman
Who has come in
She is shaking
Her umbrella
Несколько мгновений спустя она, смеясь, вбегает в помещение, прихватив с улицы чуть-чуть холода, свежести и влажного воздуха. На секунду замирает, стряхивает с зонта огромные капли воды, прищуренными в полумраке глазами находит рыжий хвост мужа и летит к нему через весь зал. Неуловимое движение плечами – мантия с ощетинившимся от сырости мехом воротника падает в руки Билла. Флер легко роняет себя на диван и что-то довольно громко радостно рассказывает, жестикулируя, забывая о предписанной воспитанием холодности и сдержанности. Она влюблена.
Я не могу отвести взгляд от ее рук. Белые, длинные, тонкие, с потрясающе правильной формы подвижными пальцами.
Я вспоминаю другие руки. Те, которые отчаянно нужно увидеть. Ожидание их заставляет прожить очередной день. Они должны обнять и никуда не отпускать. Хотя бы пару мгновений.
Я вспоминаю тебя.
«Его руки поразили несоответствием видимой хрупкости, женственности и какой-то нечеловеческой силы в первую нашу встречу после Башни Астрономии.
Я тогда разыскал его адрес и сдуру приперся, наивно полагая, что могу вот так просто, вместо «здрассти, профессор» сказать «Авада Кедавра». А пока я тупо пялился на свои ботинки, собираясь-таки совершить первое в жизни убийство, боясь посмотреть в глаза человеку, который сейчас умрет, он не заавадил, не отволок Волдеморту, а молча отобрал палочку, сгреб в охапку, оставив полдюжины синяков, и аппарировал в Годрикову.
Наорал, конечно, для приличия. Но то ли он квалификацию потерял, то ли я за две недели вырос – не было никакого желания орать в ответ. Ну совсем никакого. Даже поругаться не удалось. Он и сам резко сменил тон и как-то уж совсем бесцветно, монотонно рассказал об Игрушках и Великих Планах Директора. «И плевать, верите вы мне, Поттер, или нет. Вот палочка – теперь можете сделать то, за чем пришли».
А я в тот момент вообще мало что соображал, только понял, что верю ему. Сам не знаю, почему. Со мной так еще никто не разговаривал. Не ахая. Не жалея. Не скрывая ничего. Я поверил. В тот момент я понял, что такое предательство. Я понял, что при чуть-чуть иных обстоятельствах на месте Снейпа мог оказаться я. В пещере Риддла меня тоже ПОПРОСИЛИ беспрекословно подчиняться. Я совершенно ТАК ЖЕ был бы вынужден убить. Меня так же предали…
А когда до меня наконец-то это все дошло, когда в очередной раз сорвало башню от в очередной раз свалившейся правды – я совсем уж по-идиотски разревелся. Все, финиш. Слезы перед Снейпом. Только он почему-то не язвил, не утешал, не издевался, не говорил, что все будет хорошо. Молча налил откуда-то взявшегося виски, выслушал все вопли, обвинения, какие-то детские претензии ему, Дамблдору, всему миру… А потом сказал, что поможет. И оказался первым, кто не обманул».
Неожиданно материализуется домовик с подносом. Блюдце-чашка-ложечка-тарелка-сахарница – все поспешно сгружается на стол, отвешивается молчаливый поклон, и меня опять не существует.
«Он появлялся каждый день, а я все не мог понять, почему. Неужели настолько важно было обещание бывшему начальнику не бросать надежду магического мира, чтобы терпеть Гарри Поттера почти круглые сутки. Я спросил его, а он ужасно разозлился и вроде даже обиделся. «Один скучающий на каникулах герой страшнее десятка Упивающихся. У тех хотя бы рудименты мозгов и инстинкта самосохранения имеются. И если вам, мистер Поттер, настолько противно мое общество…»
Мне было не противно. То есть совсем не противно. Я к тому времени уже привык к его присутствию, к нашим разговорам. Вру, конечно. Говорил в основном я. Он молчал, курил и смотрел на огонь в камине, только терпеливо слушал мою болтовню, да на вопросы отвечал.
Тем же вечером я вцепился в его рукав и попросил не уходить. Сам не знаю почему. Просто захотелось, чтобы он остался. Он как-то ужасно растерялся, учинил форменный допрос на тему «а уверен ли ты, такой взрослый мистер Поттер, что знаешь, о чем просишь, бла-бла-бла…». Я был уверен. Уверен больше, чем в том, что Волдеморта убить надо. Так и сказал. А он рассмеялся (в первый раз слышал, оказывается, красиво) и поцеловал. По-отечески так. В шрам. А потом очень-очень долго и серьезно втирал что-то о последствиях, об ответственности, о чем-то еще, вплоть до изменения уровня магии. Только мне было наплевать на все, кроме одного: если он сейчас уйдет – пойду за ним. Куда угодно, к Лорду ли, на магглов ли охотиться – все равно. Лишь бы чувствовать, что его ледяное запястье потихоньку согревается в моей руке. И сердце колотится быстро-быстро, как будто сейчас выскочит, убежит подальше и спрячется, чтобы я не нашел. А то, что спокойно со мной разговаривает – врет он все, лицемер слизеринский.
Ему, наверное, надоело сопротивляться, а я уже ни о чем не думал.
Мысли появились утром. Вместе с вопросами. Только я заавадился бы раньше, чем решился задать их вслух.
Я-то понятно, псих безбашенный, да успевший привязаться, к тому же, мне, черт возьми, семнадцать, и юношеские гормоны, о которых говорят все, кому не лень, еще никто не отменял! И вообще, гриффиндорец я или нет? И вовсе я не испугался! Разве что чуть-чуть… Но почему он не отправил меня «к родителям и Директору за благословением», как, собственно, и собирался, – я так и не понял тогда.
Потом напридумывал себе объяснений, одно другого веселее: от особо извращенной мести мародерам до какого-нибудь секретного завещания Дамблдора. Побесился, конечно. Часа два. Потом стало так все равно... А в какой-то момент вообще перестал об этом думать и просто жил. Несмотря ни на что. И радовался, что есть человек, которому можно безоговорочно верить. И любовник он, как ни странно, очень нежный. С ним было хорошо всегда, даже в первый раз он сделал все, чтобы я получил удовольствие. Хотя тогда мной двигало скорее упрямство пополам с любопытством, нежели желание. Да и после меня все устраивало, секс стал маленькой, но приятной компенсацией за заключение в четырех стенах. И разумеется, я даже представить не мог, что на месте Снейпа окажется кто-то другой.
И это все. «Удовлетворение потребностей твоего растущего организма, дабы не направлял свою энергию в разрушительное русло». А вот анализировать какие-то там чувства… Совсем не хотелось. И не было их. Не-бы-ло. В этом вопросе мы были на редкость единодушны. Какие могли быть чувства у Поттера к Снейпу? А у Снейпа к Поттеру? «Поттер, не смешите. Я вас изводил шесть лет, вы меня убить собирались. Мы в расчете».
And I look
The other way
As they are kissing
Their hellos
Постепенно все столики заполняются счастливыми, опьяненными первым дождем посетителями. Я смотрю на них, вдыхаю запах весны и в который раз осознаю, что, несмотря на годы войны, пока люди не утратили способность радоваться первому дождю – они не сломлены. Есть за что бороться.
Эмоции, как туман, пропитывают воздух придорожной таверны. Нарушается мирный ход субботнего утра. Отовсюду доносятся необычно громкие голоса, смех. Я вдруг вспоминаю, что, оказывается, люблю людей.
I'm pretending
Not to see them
Instead
I pour the milk
« …мне просто до чертиков надоела война. Мне уже наплевать на все эти Пророчества и Миссии. Мне безразличны игры покойного Дамблдора. У меня есть тот, кто дороже судьбы всех магических и маггловских миров. У меня есть главная и единственная причина желать, чтобы все скорее закончилось.
Северус.
Собственно, только из-за него я еще не где-нибудь в Бразилии. Я не могу допустить, чтобы он вечно скрывался. Его нужно оправдать, его имя нужно вычеркнуть из розыскных списков авроров и маггловского Интерпола – а это возможно только после победы. Я хочу, чтобы мы могли постоянно, а не набегами, жить в нашем доме.
Он еще не знает – наверное, посмеялся бы над моей сентиментальностью - с некоторых пор малопригодную для жилья развалину на окраине Годриковой я называю Домом. И неважно, что половина комнат разрушена, что сад неухожен. Это место, которое хранит память о нем, там я нахожу его, даже если он на другом конце света. Место, где остального мира не существует, поскольку туда можем попасть только мы двое. А наш секрет хранит милая девочка, моя хорошая, моя мертвая Джинни. Но если, когда все закончится (а я знаю, мы переживем войну, иначе просто быть не может), он решит уехать, нашим Домом будет ферма в Австралии, шале в Альпах, бунгало на каком-нибудь тропическом острове. Главное, чтобы мы не расставались. А мы и не расстанемся. Я точно знаю».
I open
Up the paper
There's a story
Of an actor
Who had died
While he was drinking
It was no one
I had heard of
По привычке мусолю в руках какие-то газеты.
«Я так и не понял, что произошло первого сентября.
«Помилуйте, Поттер, сами подумайте, как и когда мы сможем встретиться? После войны? Я, в лучшем случае, если выживу, буду в Азкабане. Заходите в гости. Так и вижу заголовки в газетах о Мальчике-который-навещает-в-тюрьме-опасного-преступника». Он смеялся. Правда-правда. Стоял у открытой двери, впуская сквозняк и сырость. Спиной к невидимому в тумане и утреннем сумраке саду. А я не зажигал свет в прихожей. Я не различал его лица, а он смеялся. Вдруг схватил за запястья, долго смотрел в глаза, но было темно. Потом резко отпустил, развернулся и ушел. Навсегда.
А я так ни черта и не понял.
Весь сентябрь потонул в каких-то простых и понятных рутинных делах. Учеба-библиотека-тренировки-друзья. И война где-то в другом мире. Я снова вернулся в детство. Только оказалось всё каким-то пресным, ненастоящим. И эти тайны Хогвартса, и новые заклятия DADA, и сам факт существования волшебства…
Я скучал.
А когда вдруг дошло, что не просто скучал, а по кому-то, и не просто по кому-то, а по Снейпу – долго удивлялся. Мы же вроде бы расстались… вроде бы навсегда… я же не возражал…
А теперь в мантии-невидимке приходил к его бывшим комнатам с идиотской смутной надеждой просто увидеть. Разумеется, комнаты были заброшены, а верхний угол двери уже затянулся паутиной.
Во имя Великой Цели Дамблдор в завещании разрешил Гарри Поттеру «покидать школу, не отчитываясь директору». Иногда, не выдержав, я возвращался в Годрикову, но ни самого Северуса, ни следов его пребывания, конечно же, не находил. Какая-то серая безысходность затягивала в тихое отчаяние, граничащее с сумасшествием.
Однажды я решил больше не приходить.
Однажды я вдруг понял, что не знаю, жив ли он. Постоянные нападения на маггловские и магические кварталы, ежедневные облавы и аресты - мне ли не знать, как Муди со всем своим авроратом подходят к задержанию.
Я уже плохо соображал, кто на чьей стороне. Я радовался, когда сообщалось об очередном провале Сопротивления - ненависть к Упивающимся сменялась молитвами, чтобы никто из них не пострадал: Северус был там, приказ о его «уничтожении на месте без суда и следствия», как оказалось, был подписан еще в июне, потому ни один аврор не стал бы задумываться, прежде чем… Такое страшно не то что произнести – подумать.
Каждое утро начиналось с маниакального просмотра дюжины газет, пока не удостоверюсь, что его имени нет в списках убитых. Как-то после очередной особенно жестокой резни в Министерстве в «Пророке» появилось упоминание об останках, не поддающихся опознанию. Наткнувшись на фразу: «рост около 6,5 футов, черные волосы до плеч, светлая кожа, на пальцах въевшиеся темные пятна неустановленного происхождения», я понял, что все кончилось. Досужие гриффиндорцы пытались выяснить, чего же я там такое вычитал, а я послал их к Волдеморту и аппарировал в Годрикову. Мне стало некого терять.
До самого вечера я сидел в оплетенной уже высохшим плющом беседке, бродил по опавшим рыжим листьям на дорожках. Я боялся зайти в дом.
Полынный запах каких-то осенних цветов, яблок, земли, тлеющей травы, далеких костров, осознание, что зима все-таки наступит. Как бы ни хотелось вернуться в лето. В это лето. Самое счастливое в жизни.
Я пытался поверить в то, что остался навсегда один, теперь, когда узнал, как это – быть не-одному. В какой-то прошлой, ненастоящей жизни-до-него у меня была Цель. У меня был Долг. Я смог отказаться от друзей ради того, чтобы никто не мешал выполнить это самый Долг непонятно перед кем. Но я тогда еще не знал, что такое одиночество. И не узнал бы, если бы не он.
Он сказал, что есть вещи важнее всех Долгов, Обязательств-перед-кем-бы-то-ни-было. Он сказал, что главное – долг самому себе: быть счастливым. «Твоя проблема, Гарри, в том, что ты пока не знаешь, что будет счастьем для тебя. Для тебя, а не для магического мира, Дамблдора, твоих друзей. Пока ты не поймешь, что же тебе, именно тебе, нужно – не станешь свободным».
Мне жутко хотелось разреветься, уткнувшись носом в его камзол. Только слез не было. И камзола. И ничего не было. Лишь горький запах влажного воздуха– как память о Северусе.
Когда совсем стемнело и стал накрапывать занудный осенний дождик, я решился-таки зайти в дом, где прошло самое счастливое время в жизни. И больше не вернется.
В камине потрескивали дрова, а на столе обнаружилась чашка какао под согревающими чарами и записка. «Мистер Поттер, если вы еще раз позволите себе подобную истерику по столь незначительному поводу, я буду вынужден…» Я уже не помню, чем он там пытался пригрозить мне, да и неважно это. « …у меня нет возможности тебя дождаться, но знаю, что придешь сюда. Со мной НА САМОМ ДЕЛЕ все в порядке. Если меня убьют, поверь, ты узнаешь. И брось читать всякую макулатуру. Выпей какао (там зелья) и отправляйся в школу. Как только представится возможность – напишу».
Он действительно БЕСПОКОИЛСЯ обо МНЕ. Не было опасности для надежды магического мира, не было такого пункта в завещании Дамблдора. Это-то проявление, казалось бы никчемушней заботы и выбило меня из безумия последнего месяца.
В тот момент я вернулся в реальность. Все стало таким настоящим, осязаемым. Смех, слезы, озноб после многих часов на улице, ощущение гладкости маггловской бумаги в руке...
Я пил странноватое на вкус какао, сидя на полу около его кресла, глядя на разожженный им огонь. В очередной раз думал о том, что никакой я не спаситель магического мира, что если иначе нельзя – да убью, убью я эту змеюку, лишь бы отстали. Я понял свое место в мире. Наплевать где, только бы рядом с ним, в окружении его тепла.
Я узнал, что могу быть абсолютно счастливым, потому что мое счастье, странное, нелепое счастье – беглый Упивающийся Смертью, убийца и злодей бывший ненавистный профессор Северус Снейп – помнит обо мне.
И он жив».
And I'm turning
To the horoscope
And looking
For the funnies
Я ненавижу «Пророк» и официальные газеты. В последнее время читаю исключительно «Придиру». Я свято верю, что такие светлые чудаки, как Луна и ее отец с их бредовыми идеями однажды не дадут миру сойти с ума от серьезности и страха. Хотя бы потому, что самые жуткие твари, о которых они пишут, – какие-нибудь пупырчатые колбасуси, питающиеся зубной пастой, а уж никак не слетевшие с катушек маньяки и неадекватные герои.
Смотрю колдофотки, натыкаюсь на еженедельную колонку Луны о жизни чвоких шмарей. Тихонько хихикаю, ни на минуту не забывая, что пожилой даме не присуще такое поведение. На самом деле, у Луны здорово получались бы детские сказки – так живо, остроумно написана статья. Блеск! Есть же на свете люди со здоровой психикой!
А Лаванда с Парвати ведут рубрику гороскопов. И когда они успевают? Только через газеты и узнаю новости о знакомых. Находясь в Хогвартсе, я не разговариваю даже с теми, с кем поссориться невозможно.
Я давно не испытываю потребности в общении, а в отношениях с людьми начинаю походить на тебя. Уж не знаю, радоваться или переживать раньше времени. В любом случае, благодаря тебе я не верю ни в предсказания, ни в гороскопы, а потому наплевать, кто сочиняет бредовую колонку.
When I'm feeling
Someone watching me
And so
I raise my head
There's a woman
On the outside
Looking inside
Does she see me?
No she does not
Really see me
Cause she sees
Her own reflection
В реальность возвращает ощущение чьего-то присутствия. Поднимаю глаза – за моим столиком сидит светловолосый мальчик лет семи и рассматривает первую полосу «Пророка».
- Доброе утро, мэм.
- Привет. Тебя родители не будут искать?
- Не-а! – Улыбка до ушей, одного зуба нет.– Они в Глазго на конференции нумерологов. А меня не взяли, оставили с тетей Маргарет. Вот. Зато мы с тетей и Тони идем гулять. – Все на одном дыхании. Я невольно улыбаюсь. – Ой, я вам не помешал? – смущается, вспоминая о правилах хорошего тона. - Просто я прятался за деревом, а у вас на столе лежит колдография Гарри Поттера. И вы похожи на мою бабушку. А вам нравится Гарри Поттер?
Ну что тут ответишь? Опять что-то написали?
- Хочешь – забирай газету.
- Спасибо. Гарри Поттер – герой. Он самый лучший. Когда мы играем – я всегда выбираю его роль. Скоро он победит Того-кого-мама-не-разрешает-называть. Но я-то знаю, что Гарри Поттер его называет и не боится…
О, Мерлин!!! Очередной из породы Криви и Добби.
- Рандольф! Антония! Я же просила не отходить от меня! – из-за фикуса появляется молодая женщина, держит за руку девочку - аккуратно заплетенные рыжие косички и щербатая, как у брата, улыбка бесенка.
- Извините за беспокойство, мэм.
Качаю головой, мол, ничего страшного – дети.
Едва удерживаясь от смеха, протягивает вторую руку Рандольфу, тот нарочито покорно следует за ней, в последний раз лукаво взглянув в мою сторону.
Ну да, Гарри Поттер герой. Его фотографии в газетах. Дети играют в него.
Бред какой-то!
«В начале ноября школьная сова принесла записку. К тому времени мне уже никто не писал. Одно хорошо – никто уже и не интересовался, как я живу и жив ли еще. Только Джинни – но ей хватало такта ни о чем не спрашивать. «Суббота, 21.00. Там же» - я тупо смотрел на желтоватый кусок пергамента, а буквы расплывались перед глазами.
Суббота. 21.00. Там же. Обычные синие чернила, старомодная элегантная вязь.
Суббота. 21.00. Там же. Я два дня жил, боясь проснуться, и повторял это как заклинания к зачету по DADA.
На крыльце тонкий слой первого снега был нарушен следами, а в прихожей висела мантия. И мерцающие в полумраке капельки воды на черной ткани, и запах табака, полыни, серы, каких-то сухих трав, и… А я все еще боялся проснуться. И это дурацкое ощущение дежа вю: Северус, молча курящий в кресле. И огонь в камине. Словно не было этих двух месяцев сумасшествия.
Я, не раздеваясь, замер в дверях и не мог поверить. А он рывком поднялся, шагнул навстречу, и только в момент резкого, весьма ощутимого столкновения я понял, что не сплю вовсе. Он почти до хруста сжал мои ребра, и я окончательно потерял связь с реальностью. Не было слов, не было желаний. Вообще ничего не было, кроме жесткой ткани, касающейся щеки, острого подбородка на моей макушке и нечеловечески сильных рук, впечатывающих меня в его грудную клетку так плотно, что казалось, будто у меня теперь было два сердца...
Той ночью я понял, что такое настоящая близость волшебников. Когда соединяются тела, когда души сливаются в одну, когда происходит обмен магическими потоками - а воздух в комнате пахнет озоном, и с кончиков волос сыплются искры.... И бились стекла, не выдержав напряжения. И я уже не соображал, где чье тело, и я что-то кричал, кажется, его имя, и, кажется, слышал свое… В тот момент я перестал существовать отдельно от него, я растворился в мире. И вместе с этим я никогда не чувствовал себя настолько живым, настолько здесь и сейчас, как той ночью.
Уже под утро, мы лежали томные, насытившиеся друг другом, я лениво целовал его костлявые ключицы и шептал всякий сопливый бред. Мне нравится поймать его таким вот расслабленным, почти мурлычущим.
- Что ты там бормочешь, скажи вслух и прекрати меня щекотать.
Я почему-то ужасно смутился, хотя после того, что произошло, глупо думать о каком бы то ни было смущении. Но я замолчал, отстранился и попытался справиться с жжением в глазах.
- Что случилось? – Наверное, я слишком уж резко отодвинулся. Северус был неожиданно серьезен.
- Гарри. Посмотри на меня. – А я не мог заставить себя… Черт, Северус, неужели обязательно указывать мне мое место? А он не отставал, поцеловал в макушку, и я все-таки решился поднять лицо. В предутреннем сумраке, разбавленном светом догорающего камина, я увидел его глаза. Я не пытался узнать, что они выражают – с Северусом это бесполезно. Я просто смотрел и не мог оторваться. Это хуже Imperio. Даже если бы смог, я бы не захотел сопротивляться. А он не стал гадать – просто очень осторожно, словно спрашивая, проник в мысли, как часто делал, когда не понимал меня. «Я буду только там, куда пустишь. Мне легче самому увидеть, чем тебе – сформулировать, что же ты опять напридумывал».
- Так ты обиделся? Глупый ты ребенок, я же так люблю тебя, – он сказал это как нечто само собой разумеющееся, а я понял, какой же я все-таки идиот. В этот момент я понял ВСЁ. Он еще что-то говорил, но я ничего не помню, кроме его взгляда и рук, очень осторожно обнимающих, не позволяющих в очередной раз сбежать в истерику.
Я вдруг понял, почему. Почему случились эти последние три месяца. Почему он приходил. Почему помогал. Почему не оттолкнул. На все почему, которые появлялись, был один ответ. Я люблю тебя. Вот так просто. Без пафоса. Без розочек. Без клятв. Оказывается, это так легко сказать. И еще в тот момент, когда получил ответ на все вопросы, я вдруг понял, что не давало мне покоя, что вертелось в мыслях, но никак не хотело воплотиться.
- Северус. Я люблю тебя.
- Ш-шш. Ничего сейчас не говори. Не разбрасывайся признаниями, о которых утром пожалеешь.
А меня словно прорвало. Я плакал и смеялся. А он даже не пытался разговаривать. Просто не выпускал из объятий и гладил по волосам, время от времени целуя в висок, в переносицу, в уголок губ…По-моему, он уже спал, когда я смог произнести что-то связное.
- Нет, Северус, я все осознаю. Помнишь, ты говорил о счастье – ты мое счастье. Ты нужен мне. Навсегда. Я знаю, насколько это невозможно: ни ты, ни я не можем спокойно шагу ступить. Но я найду выход.
И шалость удалась.
На следующее утро я аппарировал в Торонто, с полчаса бродил по незнакомым улицам, прорежая шевелюры ничего не подозревающих магглов.
«Что это?» - спросил он, глядя на небольшой сверток с волосами. «Ну, Поттер, все-таки есть в тебе задатки слизеринца». Я во второй раз за утро заставил его смеяться, рассказав о зачарованных галеонах мисс Грейнджер.
Так мы и жили: он назначал время встречи, мы пили какое-то модифицированное Полиморфное зелье длительного действия и «выходили в свет». Маггловский Лондон, Хогсмид, Диагон-Аллея или любая точка мира, в которую попадет дротик, запущенный в огромную настенную карту полушарий. Никто не обращал внимания на порой весьма экстравагантную парочку. Мы упивались этой иллюзией свободы. Свободы на пять часов, пока действует зелье. Иногда и этого времени не было – у Северуса горела метка, он пил антидот – и мы снова расставались.
А после Рождества что-то изменилось в политике Волдеморта. Я не знаю, что, а Северус не особо охотно рассказывает о своей «работе». Да и неважно это. Главное, что по выходным он стал свободен.
Появилась игра. Мы, не зная сегодняшнего лица друг друга, придумывали место, где встретимся. Смысл игры заключался в узнавании. По жестам, по интонациям, по чему-то, что не выразить словами.
Однажды я окликнул его в двух кварталах от «Фортескью», места-встречи-сегодня.
- Как ты узнал?
- Понятия не имею. Почувствовал…
Эта связь с каждой встречей ощущалась все сильнее. Мы перестали договариваться о месте и просто бродили по улицам в надежде узнать. В последнее время я научился безошибочно различать ЕГО магию на весьма большом расстоянии».
Вот и сейчас я знаю, что он где-то на Диагон-Аллее, примерно в четырех кварталах отсюда. У меня есть десять минут – допить кофе и выйти навстречу.
Oh, this rain
It will continue
Through the morning
As I'm listening
To the bells
Of the cathedral
I am thinking
Of your voice...
Ты редко рассказываешь о себе, но всегда ждешь ответа на свои «как прошла неделя?», «с кем общаешься?», «что нового?». Я обычно что-нибудь безбожно вру, и ты об этом знаешь. Потому что это тоже часть ритуала. Ты знаешь, что я не могу произнести вслух «пока тебя нет – никак», «ни с кем», «ничего». И дело вовсе не в том, что я не доверяю тебе или боюсь, что будешь смеяться. Просто когда ты рядом – все остальное становится настолько неважным, что кажется - ничего и не происходило.
Все время, что я один, я разговариваю с тобой. Всеми моими монологами, заполняющими понедельник-вторник-среду-четверг-пятницу, на самом деле я пытаюсь найти тебя. Ты можешь считать меня сумасшедшим – кто ж не считает? Но я знаю, что ты где-то рядом, просто я не могу увидеть. Или, возможно, все дело в том, что происходящее я вижу и твоими глазами тоже?
Моя память хранит твой голос. Я закрываю глаза и вижу твое лицо. Прямо сейчас слышу, как ты усмехаешься: «Ну и дурень же ты, Поттер! Я еще не умер, чтобы тебе призраки мерещились!»
Пару недель назад в родительском кабинете я откопал маггловскую записную книжку. Кожаный коричневый переплет, шершавая желтоватая бумага. Понятия не имею, откуда она там взялась.
Я не доверяю своей памяти – вдруг кто-то вздумает наложить Obliviate? Я не веду дневник - это глупо, когда живешь двумя днями из семи. А в эти два дня уж точно не до писанины. Я просто пытаюсь собрать самые светлые воспоминания о тебе – их так много. Я словно возвращаюсь во время, проведенное с тобой – и я счастлив. Каждый раз, закрывая эту книжку, я надеюсь, что никогда не буду читать ее как историю чужой жизни. А может быть, когда-нибудь наберусь смелости и покажу тебе свои записи.
Что бы ни случилось, я уверен: никто не сможет лишить нас этого смысла. Мне уже все равно, чем завершится война. Главное – видеть тебя и слышать твой голос наяву.
«Поттер, ты прямо как девица из сентиментального романа!» - смеешься.
And of the midnight picnic
Once upon a time
Before the rain began...
I finish up my coffee
It's time to catch the train
Я выхожу во дворик «Дырявого Котла», глотаю влажный воздух, почему-то уже пахнущий землей, деревьями, дымом – ВЕСНООООЙ! - и задыхаюсь от сумасшедших, пьянящих ощущений, предчувствия счастья.
Я знаю, что все у нас будет хорошо. Потому что иначе быть не может. Февральский дождь превращает прическу в нечто длинное и мокрое. Со старательно уложенных прядей вода ледяными ручейками стекает за шиворот.
Чувствую, что ты уже здесь, но не оборачиваюсь, проверяю, узнал ли меня.
Ты подходишь со спины и шипишь прямо в ухо:
- Мистер Поттер, еще раз увижу без зонта – специально для вас приготовлю такое антипростудное зелье, по сравнению с которым Перечное Помфри покажется тыквенным соком!
И это вместо ритуального поцелуя?! Я, между прочим, не этого неделю ждал! Хм, кто-то явно не в духе. Разворачиваюсь в кольце его рук, чуть отстраняюсь – профессор, вы ли это?! Такой странный облик ему еще ни разу не доставался. Я уж начал было думать, что он мухлюет с ингредиентами. Кем я только не был! Северус же всегда умудрялся превратиться во что-то явно человеческое, но без определения пола и возраста. Но в этот раз судьба отыгралась за всех моих длинноногих красоток и смазливеньких мальчиков, на которых даже без шрама оглядывались.
Передо мной, раздумывая, расцепить ли объятия, стоит симпатичная такая крупная девица лет семнадцати. Светлые вьющиеся волосы, серые глаза, румяные щеки, вздернутый нос – настоящая Мисс Хаффлпафф. Но взгляд! Смотрю на эту прелесть снизу вверх - ржу, как гиппогриф.
- Северус, такой хорошенькой мордашке Са-авсем не идет снейповское выражение лица!
- Мистер Поттер, это вы у нас специалист по заготовкам для зелий. В следующий раз будете дегустировать оба флакона. – Вдруг заливается звонким девчоночьим смехом. – Ты не представляешь, что со мной было, когда увидел свой цвет лица и нос картошкой! Я не помню, когда так веселился. Уж точно, до первой войны!
Мы совершенно по-идиотски стоим под дождем, держась за руки, и хохочем, сами не понимая над чем. Просто дождь. И мы вместе. Такие настоящие и заново научившиеся смеяться. Над миром и над собой.
Внезапно Северус становится серьезным, прижимает к своей внушительных размеров груди так крепко, что трудно дышать. На самом деле, странное ощущение. Кажется, что мне снова двенадцать и меня обнимает Молли Уизли.
- Знаешь, как я рад, что у нас есть эта игра. Что у нас есть время не думать о войне. Что есть к кому возвращаться…
А я стою, как полный придурок, ничего сказать не могу, только осознаю, что молча реву, уткнувшись в его пушистый воротник. Он невесомым прикосновением приподнимает мое лицо. Я смотрю ему в глаза, и мне плевать, что они круглые, серые, со светлыми ресницами. Я знаю, что это глаза моего Северуса, и не могу оторвать взгляд, мне страшно, что этот момент сумасшедшего, украденного счастья вдруг оборвется… потому что все слишком хорошо. Я боюсь не запомнить…
- Ну что ты, и правда, как барышня. Я ему в любви признаюсь, а он ревет. Гарри, пока я тебе нужен, мне есть для чего жить. Я не дам убить себя …
Легилимент чертов! Но я ему верю. Только ему и верю…
Нацепив самое грозное выражение на свою милую физиономию с ямочками на щеках (смотрится комично, я невольно улыбаюсь), продолжает:
- Так как вы, мистер Поттер, пренебрегаете элементарными проявлениями здравого смысла и инстинкта самосохранения… – Сам не выдерживает, фыркает. - В общем, раз ты умудрился вымокнуть, как мышь, а я, между прочим, предупреждал, с этим вариантом Полиморфного чары сочетаются непредсказуемо – придется сушиться по-маггловски. –Пауза - Дома.
- Да, Северус. – выдыхаю в мягкие теплые полные губы. – Да. Пойдем домой.
