И ласточки на проводе,как бисер,
и облако пылает изнутри.
И темные тоскующие выси
предчувствуют большую грусть зари.
Дорога в теплый сумрак убегает,
а пыль на ней пушиста и нежна,
и я в закат задумчиво шагаю
ранняя,счастливая,одна.

Не обессудь! Грозы уже не будет.
Не будет бор гудеть.
Не будет праздников,глухие будни
останутся нам впредь!
Подснежники пронзительны и сини
опять цвести спешат,
но не смирят они твою гордыню,
мою любовь не воскресят!
Весна! Ну что ж? Кромсай,зеленый ветер,
разлив моих полей!
Мне этот мир из-за тебя не светел.
Ну,а тебе светлей?
Пусть будет голубым и легким небо,
для нас оно черно!
Наш праздник был!Иль может вовсе не был?
Теперь уж все равно!
Темно и тихо.Все костры потухли,
все звезды отцвели.
И души,словно паруса,пожухли
без ветра на мели.
А ведь могло бы быть совсем иначе.
Была б гроза!
И я всю жизнь могла б, смеясь и плача,
смотреть в твои глаза!

Лето...Лето!Ольховая заросль,
огоньки земляники в траве...
Хорошо бы в летнюю радость
окунуться моей голове!
Хорошо бы в черничном соке
снова вымазать губы,язык,
заблудиться в болотной осоке
и услышать,как плачет кулик.
Мне бы косу скорее в руки,
да туда,где трава в мой рост!
После долгой такой разлуки
хорошо навестить покос.
Чешет солнце желтые космы
гребнем трав на зеленом лугу.
Я,Аленушка с рыжими косами,
пригорюнюсь на берегу.
Черный омут,мой черный омут!
Камнем грусть упади на дно.
Если раз убежишь из дому,
то скитаться всю жизнь суждено.

Босиком по глухому сузему,
пряча в сумраке хвойном лицо,
подошла ты к полночному дому
и ступила уже на крыльцо.
Я мгновенно услышала шорох
и рванулась откинуть засов.
Ты стояла с потупленным взором
без приветственных радостных слов.
Я сказала:-Видать издалече?
Разве можно по ночи босой?-
Но мерцали безмолвные плечи
лунным светом и звездной росой.
Вдруг,откинув со лба покрывало,
ты рукой прикоснулась ко мне,
колдовская усмешка играла
у раскосых зрачков в глубине.
Я отпрянула,но было поздно.
Ты шепнула:-Не прекословь!-
Загудела в груди моей грозно
вся лесная дремучая кровь.
До предела раздвинулись вены,
черным соком земли опьянясь.
Покачнулись и поплыли стены,
но я все же смогла не упасть.
В тот же миг,как небес откровенье,
в меня вторгся неведомый дух,
будто новое вспыхнуло зренье,
будто новый прорезался слух.
Непонятное жгучее чувство
обреченности бытия
вдруг пронзило меня,и грустно
вкруг себя оглянулась я.
Люди,звери,деревья,злаки-
вся земная цветущая плоть-
все отмечено смерти знаком,
увяданья не побороть!
Но,как будто суля спасенье,
с детской верой в возможность чудес
гимном вечного обновленья
лечит душу осенний лес...
...Я очнулась,кругом изумленно
озираясь,как бы с высоты,
с жаждой жизни удесятиренной,
с горьким чувством великой тщеты.
Встало утро с зарей и прохладой,
и,как будто узор по канве,
зеленей изумрудного яда
вился след по росистой траве...

Февраль-ты враль.Весна не скоро.
Зачем лазурью осиял?
Над белым полем,темным бором
еще промчит метельный шквал.
Еще взыграет в дебрях буря,
все заметет и запуржит.
И с бесшабашной русской дурью
все в диком танце закружит.
То флейты жалобно восплачут,
то вдруг фаготы захрипят.
Там лешаки на тройках скачут
и ведьмы свищут и вопят.
Там кто-то гибнет,пропадает,
но стон их буря унесет
и всех заблудших обрыдает,
всех неотпетых отпоет...
Душа купается в лазури
и синеву блаженно пьет,
но голос бури,песни бури
она их помнит,любит...Ждет!

Можжевельника синий горошек,
да лиловый дурман чабреца...
И березы шумят у окошек,
и рябины горят у крыльца.
И вдали над чернеющей пашней
плачет чибис весь день напролет,
будто жалко ему день вчерашний,
будто жаль,что и этот пройдет.
Это-Родина.Это навечно.
Голос чибиса-Родины зов
в днях мелькающих,в днях быстротечных
мне слышнее других голосов.
Осыпается личное счастье,
чуть минуя весеннюю рань.
Так задолго до мглы и ненастья
осыпает лесная герань.
Только я уж теперь не заплачу!
Сердце грустное знает давно:
жизнь свою я не переиначу,
а другую прожить не дано.
Жизнь моя!Но и ты не напрасна!
Все пронзительней и полней
постигаю я,как прекрасна
вся Земля и живое на ней:
можжевельника синий горошек,
да лиловый дурман чабреца,
и березы у самых окошек,
и рябины костры у крыльца.
И не жалко мне день вчерашний,
а грядущий в тумане скрыт.
Над душой,как над свежей пашней,
с плачем чибис кружит и кружит.

Будущее!Всё,что угодно!Только
одиночеством не стращай!
Давит снегом на плечи ёлке,
и они вот-вот затрещат.
Мои плечи крепче еловых,
но одиночества им не снести.
Будущее!Дай мне словом
в душу людскую прорасти.
Дай мне слово лесное,свежее,
как в траве мерцающий родничок.
Дай мне слово невинное,нежное,
как телячий зрачок.
Дай мне слово кровоточащее
из раны души людской.
Дай мне слово трубно звучащее,
зовущее в бой
за ту высоту единственную,
труднейшую высоту-
за глубинку сердец таинственную,
излучающую Красоту.
И еще(ведь и я остыну),
чтоб было кому помянуть,
будущее,дай мне сына
и обещай ему добрый путь.

Когда-нибудь моя душа
вне времени и вне пространства,
вся переменами дыша,
да скинет цепи постоянства!
Не нужно будет усмирять
ее капризы и порывы.
Лишь изменяться,изменять
свободно,дерзко,прихотливо!
Исчезнет временное Я,
его земные проявленья,
и личность бренная моя
постигнет тайну растворенья.
Но прежде,чем,весь мир любя,
с тем необъятным,вечным слиться,
лишь для тебя,лишь для тебя
упрямо сердце будет биться!
Твое лицо,любимый мой,
в той жизни я не позабуду,
и те березы над рекой,
и листьев солнечную груду...

Есть час недолгий предвечерья,
когда спадет полдневный жар,
прощально блещет сквозь деревья,
клонясь все ниже солнца шар.
На травах и цветах настоян,
из глуби леса все полней
течет поток нагретой хвои
в просторы хлебные полей.
Над полем веет на закате,
как из незримых райских врат,
неизъяснимой благодати
непостижимый аромат.

Милый Север в миниатюре
отразился в душе моей:
то гудит в ней снежная буря,
то июнь расцветает в ней.
То хрустальным мартовским звоном,
то тягучей осенней мглой,
то надеждой,то счастьем,то стоном
и всегда,мой любимый, тобой
вся затоплена,как половодьем,-
ни вздохнуть без восторга,ни спеть,
словно мчусь на коне без поводьев,
словно вечно могу молодеть.

3 января этого года исполнилось бы 76 лет замечательному поэту Николаю Рубцову, а 19 января – 41 год со дня его нелепой гибели. Много мифов и легенд ходит об этой смерти, но мало кто пытался объективно разобраться в случившемся, а главное – выслушать непосредственного свидетеля – Людмилу Дербину. Женщину, ставшую его судьбой, знавшую его гораздо лучше других. Женщину, которую одни проклинают, сравнивая ее с Дантесом и Мартыновым, другие вообще предпочитают о ней не говорить. Так повелось, что личностью и судьбой Дербиной интересовались в основном желтая пресса да самозваные «защитники Рубцова». Между тем сама она – поэт, прозаик – человек талантливый и неординарный, что вызывает особое раздражение у ее недоброжелателей.