...Рената заходит в комнату и останавливается, прислонившись к дверному косяку плечом. Тревога же, вошедшая вслед за ней, не останавливалась, медленно заливая всю комнату и наполняя её тяжелым, стелющимся по полу напряжением...
Милая моя Рената, я бы хотел отдать все, что имею, лишь бы тебе стало легче. Но, к сожалению, мне уже нечего.
Я закрываю ноутбук и снимаю очки, разворачиваюсь к ней. Любую проблему лучше решать сразу. В том числе и эту, пока мне неизвестную. Она смотрит на меня, улыбается... Мимика выдает её с головой - уголок губ нервно подрагивает. Что же случилось... Я осматриваю её, пытаясь определить причину её состояния хотя бы навскидку. Да, наше зрение мне бы сейчас не помешало.
Рената молчит. Все в ней, начиная от выбившихся из хвоста прядей и заканчивая нервно подрагивающим носком ботинка, напряжено, вся она - натянутая, но и надломленная струна.
Рената смотрит на меня, и в её улыбке я вижу эту замечательную показную браваду. Такая появляется на лице у солдата, который стоит в окружении врагов и вырывает чеку последней гранаты. "Смотри, что я сделал! Ты уже не сможешь мне помешать!"
Озаренный внезапной догадкой, я поднимаюсь и подхожу к ней. Она никак не реагирует, только опускает глаза, позволяя мне осматривать себя. Я обхожу её, и смутное подозрение обрастает плотью, превращаясь в немыслимый, но факт.
На пижонской куртке цвета хаки расплывается вытянутое темно-бурое пятно. Да, этому мундиру уже не бывать в бою. Потому что, девочка моя, ты дезертировала.
Я отхожу на полшага назад, не решаясь прикоснуться и подтвердить это. Впрочем, подтверждение уже и не нужно. Её кривая, нервная улыбка - вот лучшее подтверждение. Мне хочется многое ей сказать, но эмоции в моей голове слишком хаотичны и не облекаются в словесную форму. На языке вертится какое-то острое и неудобное слово, и я, наконец, даю ему свободу.
- Зачем?
Она смотрит мне в глаза, и взгляд её красноречивее всех слов, которые она могла бы произнести. Она могла бы сказать, что чувствует себя виноватой передо мной. Могла бы сказать, что ей невыносимо смотреть на то, как я умираю, а она остается жить. Могла бы сказать, что боится растущей пропасти между нами. Могла бы... Но Рената смотрела на меня, и её глаза говорили: "Даже не думай. Это было мое решение. И ты все равно уже ничего не изменишь."
А подрагивающие руки говорили, что она сама себе не верит. Но говорит, потому что должна.
Должна... Должен... Это первое, чему нас учат. Тому, что никто из нас уже не имеет права на себя. И первое слово в сотворении мира каждого из нас - долг. А уже потом Я. Должен быть сильным. Должен любить. Должен защищать. Должен быть честным и искренним. Был один идейный, который пытался донести это людям. Да только мало к кому прижилось.
Я думаю об этом, пытаясь свыкнуться с её "новым статусом", а пальцы осторожно расстегивают её курточку, пытаясь снять её, не причинив боли. Ногти Ренаты впиваются в ладони - плохой из меня лекарь...
И мы служим. Честно, верно и самоотверженно. Просто потому, что так надо. И бросаемся в бой, гордо поднимая вверх тот стяг, который кто-то опрометчиво назвал "добро".
А за героическую смерть во имя него получаем второй шанс.
На спине Ренаты криво приклеенные пластырем ошметки бинта. Все в крови, хоть выжимай. Прикусываю губу, иду в ванную за чистыми салфетками и аптечкой.
Ангелам, потерявшим крылья, есть только одна дорога - в мир. На заслуженную пенсию, так сказать. Доживать короткий человеческий век среди тех, кого защищал весь долгий ангельский. Впрочем, происходит это крайне редко. Я потерял крылья уже давно по человеческим меркам - лет 10 назад. Тогда был бой над Валаамом, и мне отсекли одно крыло. Товарищи вытащили меня, да только одно крыло все равно не живет без другого... И я был сослан на Землю. Да, было нелегко... Казалось, что вся безграничная вселенная вдруг схлопнулась в крошечную тюремную камеру два на два, оставив только узкое окно под самым потолком - память.
Возвращаюсь в комнату, предупреждающе кладу руку ей на плечо. Рената понимающе опускает голову, а я начинаю снимать полоски тканевого пластыря с припухшей кожи. Она шипит сквозь зубы. Еще бы...
Маленькая глупая девочка. Такой ты была, когда пришла в мою первую группу учеников. Такой же, когда окончила обучение и прилетала ко мне докладывать об успехах и "полевой" работе. Такой же, когда возвращалась из длительных командировок и либо рассказывала, каких чудесных людей видела, либо плакала от того, что не могла помочь им. Такой же, когда с горящими глазами ты стояла перед Архангелом, настаивая на том, что мне в мире людей нужен патронаж, и что ты должна помочь мне там, сложив с себя все полномочия. Я сейчас уже и не знаю, кому это больше было нужно - мне или тебе. Тем не менее, так все и случилось. Я снял маленькую квартиру в Стрельне, прятался в ней от людей, а ты прилетала по вечерам и напоминала, что людям нужно есть. И стыдливо прятала крылья, чтобы не напоминать мне лишний раз о том, кем я был.
Шло время, я смирился с такой жизнью и даже нашел работу. Ты стала прилетать реже, вскользь упоминая о каких-то операциях и запарах. Потом твои визиты и вовсе стали праздником, ибо случались раз в полгода. Ты расстраивалась, находя в моей шевелюре седые волосы, а я только смеялся.
Я помню тот день, девочка, когда ты увидела в моей комнате очки. Ты побелела как полотно и ушла. А через две недели поселилась вместе со мной. И взгляд у тебя был... Как будто я смертельно болен и мне остались последние часы. Вот тут моя девочка выросла. И я пожалел об этом в первый раз.
Влажной салфеткой я стер пятна запекшейся крови с узкой Ренатиной спины. Наложил свежую повязку с дезинфицирующим раствором. Первое время у нас еще неплохие способности к регенерации, так что зажить должно быстро. Но вот шрамы... Шрамы останутся. И не только физические.
- Что же ты наделала, девочка? - она повернулась ко мне, и, не глядя в глаза, ткнулась лбом мне в грудь.
- Ну... Должна же я равняться на своего наставника. - плечи как-то неловко дернулись, Рената едва слышно фыркнула.
- Не должна. - Я стянул с дивана плед и бережно накрыл её истерзанную спину. - Поверь мне. Больше ты ничего и никому не должна.
