Да, ты всегда будешь один.
И ничего с этим не поделаешь.

Когда она приехала, она многое рассказывала про прошлое... В том числе и про то, что в свое время гадала на картах. Со временем получалось все лучше и лучше, к ней стали приходить люди и просили гадать им. Карты говорили с ней точно так, как теперь мои говорят со мной. Но со временем она стала замечать, что собственная судьба теряется, что все, что карты говорят её самой, сбывается в самом плохом аспекте. Она испугалась и перестала гадать.

О чем же я... Перед ней, как и передо мной сейчас, встал выбор: продолжать помогать другим или спасать себя. И она спасла себя, хотя и до сих пор все не пришло в нормальное состояние.

Карты мелькают в руках, такие знакомые, такие близкие...

Мы ведь в ответе за тех, кого приручили, верно? А я не могу их предать.

Беда в том, что они не терпят конкуренции.

Боюсь, мой выбор будет иным.

Мы отплываем, мой друг. Все к этому шло, можно был увидеть знаки: собранные вещи, упакованная провизия, какие-то бумаги... Но мы с тобой ничего не хотели замечать, верно?
До того момента, пока не увидели расширяющуюся полосу воды между бортом корабля и сушей.
На палубе сыро - липкий утренний туман пробирается сквозь тонкую шаль и, кажется, пропитывает все вокруг. Солнце безуспешно пытается пробиться через него, из-за чего туман над гладью воды кажется огромным массивом розового дымчатого кварца... Странные у меня ассоциации. Но я же выросла на Урале, для меня это естественно. Закутываюсь сильнее, но с палубы не ухожу - я решила, что буду стоять здесь до тех пор, пока на горизонте будет оставаться хотя бы тонкая полоска суши.
Эта земля вырастила нас с тобой, дала нам хлеб, дала защиту, дала время. Можно вспоминать об этом с благодарностью, но нельзя винить судьбу за то, что она забрала у нас это. Значит, так надо. Но с эмоциями все равно ничего не поделаешь.
Протягиваю руку и осторожно касаюсь твоей руки. Я боюсь тебя беспокоить - тебе ведь ничуть не легче. Но одна я с этим быть больше не смогу - утону в собственных мыслях и эмоциях, как бесконечное число людей, которое утонуло в этой серой, бездушной воде. У тебя тоже холодные руки. Но если я буду держать тебя за руку, тебе будет теплее. Я знаю. И это не вопрос температуры.
Будь со мной, когда моя земля скроется.
А я буду с тобой.
И тогда, возможно, никакой шторм не сможет нас сломать.

Зачем писать стихи, если строчка в строчку твои чувства передают чужие?

понимаешь, жан-поль, я какой-то совсем дурной,
я теряю рассудок, боясь потерять контроль.
жизнь меня обнимает неслабой взрывной волной,
и ее без боязни возможно делить на ноль.
понимаешь, жан-поль?
понимаешь, жан-жак, руку на сердце положа,
я опять замираю в предчувствии рубежа.
я бегу. и не знаю, как долго смогу бежать.
горло режет обида - без бритвы и без ножа,
понимаешь, жан-жак?
понимаешь, жан-люк, я забыл, как писать "люблю",
разделили на ноль? пора приравнять к нулю.
в параллельной вселенной я, без сомнений, сплю,
здесь же бродит мой призрак, нелепый приблудный глюк,
понимаешь, жан-люк?
жан-батист! понимаешь ли, я беспробудно чист,
как невинная дева, как самый святой баптист,
с кем-то был, с кем-то не был, но память как белый лист.
в телефоне два номера: вечность и мой дантист.
вот и все, жан-батист.
так проходят века, а может, всего лишь год,
я хочу лишь покоя и свой персональный дзот,
ну а что? там есть стены, и тоже никто не ждет...
но я верю, что будет утро, что мир тряхнет!

...да, твой выход, жан-клод.

09.10.13


© Copyright: Мкб-10, 2014

Я не знаю, зачем она мне. Кажется, она была послана, чтобы помочь. Так или иначе.
Может быть, она когда-нибудь убьет меня. Может быть, спасет.
Во всяком случае, во время всей этой котовасии с Чишкиной и её парнем она - единственный человек, кто знает все. Друг.

Сегодня, когда я снова увидела их, сидела между ними, мне было невероятно хорошо. Мои друзья... Я никогда не думала, что дружба окажется моим единственным лекарством. Прав был Джон: "Людей берегут друзья". Меня берегут. Во всяком случае, я почти чувствовал, что снова жив.

Можно ходить на выставки, гулять по городу, читать книги, слушать лекции...
Можно перестраивать себя, совершенствовать тело и душу, воспитывать характер.

Но все это уже не будет иметь значения.

Ведь вас убили некоторое время назад.

И вы все еще ходите только потому, что ваш "панцирь", в который вы себя заковали, слишком плотно обхватывает тело и не дает плоти разойтись. Но стоит его ослабить хоть на немного - и жить вам останется минут 20.

Потенциальный труп.

Ты смотришь на людей и думаешь: "Я еще жив. Но я видел нож. Видел, как он входил в мое тело, видел, как его вынули из меня. Значит, я уже должен быть мертвым? Так не должно быть. Что-то не так!"

А ощущение смерти настолько иррационально, что не укладывается в голове. И ты продолжаешь жить. И живешь с ощущением, что что-то неправильно, что так быть не должно. Ведь рано или поздно "панцирь" придется снять. Нельзя ходить в броне вечно, ведь её ношение убивает ничуть не меньше тонкой кинжальной раны в твоем боку, которая пока прикрыта.

Порция бреда и бессвязных фраз. Прости, я слишком устал, чтобы свивать фразы во что-либо подобающего качества.

Я ненавижу то, что пишу.
Серьезно.
Прячу как можно дальше, закидываю в самые дальние папки, выбрасываю написанное в поезде в вокзальные урны.
Впрочем, с прозой все еще нормально. Со стихами совсем беда.
Нелюбимые дети... Смешно даже.
Я не терплю того, что они не идеальны. Но кто сказал, что чувства должны укладываться в рифму и размер? А кто сказал, что у меня есть чувства? Подайте мне его, я лично откушу ему голову.
Я ушел от Н.С. тогда, когда понял, что стихи стали слишком личными и видеть собственные строки в газетах мне неприятно до тошноты. А уж читать их кому-то... Мерзость.
На мое несчастье, у Драйзера до сих пор лежат книги и газеты с моими публикациями.

Спрячь меня, яблонька, среди своих ветвей,
Спрячь меня среди тонких ажурных листьев.
Я никогда и не был из тех детей,
Что забывают беды легко и быстро.

Впрочем, родная, я вру: ты ведь знаешь сама,
Я никогда и не был из детского племени.
Может быть это бред и я просто схожу с ума,
Прячась от мира на старом засохшем дереве?

Как бы там ни было, милая, я завязал
С боем, погонями, бегом, войной и масками.
Ох, кто бы знал, как я рисовать устал
Жизни чужие своими родными сказками…

Сказки же, солнышко, очень забавная вещь –
Чтобы стать явью, должны быть записаны кровью.
Хочешь творить? Вот он скальпель –бери и режь.
Если ты гений, то к черту твой вред здоровью.

Если уж взялся, то должен закончить в срок.
Начал творить – обязан закончить дело.
Вовсе не важно, как трудно дается вдох,
И как стремительно быстро немеет тело.

Спрячь меня, яблонька, я же не супермэн.
Я не желаю слышать о тьме и свете.
Спрячь меня и не проси ничего взамен –
В венах, как и в карманах, гуляет ветер.

Спрячь меня и от сказок, и от людей,
Спрячь от врагов, не дай умереть в бою.
Может тогда из историй и глупых идей
Я, наконец-то, сумею сплести свою.

22.08.2015

Привет.
Я слишком давно не писала тебе. Наверное, никогда.
А стоило бы. Ведь любое письмо - есть монолог. Твои мысли текут ленивым потоком, сливаются в фразы, фразы становятся предложениями, предложения - абзацами... И появляется одна общая река - суть того, что творится в твоей голове. Точнее, проба из этой реки. На мой взгляд, только так и можно разобраться в себе. Во всяком случае, это самый щадящий метод.
Я практически перестала писать. Особенно перестала писать от руки. Это заметно - любой пишущий предмет начинает неуверенно гулять в руке, стоит ему приняться за что-то чуть сложнее крестика нонограммы. Это пугает, и от этого страха сложно избавиться - кажется, что однажды я проснусь, и мой словарный запас окажется ограничен необходимыми четырьмя тысячами слов. Речь наполнится паразитами, станет грубой, преисполнится сленга и ругательств. Если вспомнить про то, что речь является одним из факторов, определяющих нас как Homo Sapiens, становится понятно, почему я боюсь.
Впрочем, я всегда боюсь крайностей. Чего только стоит полный отказ от курения и алкоголя.
Еще бы с вредными продуктами я была столь категорична...
Так о чем думает моя голова? О дорогах.
Порой кажется, что любая цель путешествия ничего не стоит перед самим процессом оного. Дорога (не так важно, какая именно - от дома до школы или через два континента) - это всегда одно, совершенно особенное ощущение. Ощущение скорых перемен.
Кажется, я сейчас буду пользоваться терминологией Мэри Поппинс, но это - ощущение Западного ветра. Или Восточного, если поминать Майкрофта.
Предпочту Майкрофта. Как однажды сказала Лена, "всегда доверяй выбор мужчине". Ты бы согласился, хотя бы из мужской солидарности.
Что до меня... Я никогда не была феминисткой. Поэтому я и не против.
Отвлеклась я от дороги... Как видишь, друг мой, мысль моя гуляет, как Та Кошка.
Дорога мне предстоит утром. Через 4 часа автобус. Через 8 - поезд.
Свойство любой дороги лично для меня заключается еще и в том, что ты не веришь в нее до последнего. Безусловно, ты хочешь ехать, но думаешь "вот сейчас точно что-то случится, из-за чего все останется как прежде". И когда поезд трогается, автобус отходит, самолет взлетает... Первые несколько минут ты еще недоверчиво прислушиваешься к себе и к транспорту (шуму механических деталей или движению мускулов - разницы нет), ожидая подвоха. Но проходит несколько минут и ты расслабляешься, кажется, вот теперь все на своих местах, все изумительно соответствует, все ПРАВИЛЬНО. Пользуясь дворянской терминологией, comme il faut.
Прелесть дороги в том, что когда она заканчивается, счастье дороги просто уступает место счастью прибытия. Счастью завершенности чего-либо.
Я была вынуждена просидеть дома месяц, практически не выходя из дома. Появляется ощущение, что я откатилась в развитии на два-три года назад.
Не будем о грустном. Через 4 часа автобус, через 8 - поезд... Повторяю уже как мантру, в надежде, что все будет хорошо.
Один человек часто повторял мне, что "надежда - глупое чувство". Наверное, это хорошо ложится в его философию и даже несколько успокаивает. В мою философию ложится "Dum spiro spero". Будь у меня щит - написала бы на гербе. А с внутренней стороны щита - "Acta non verba". Чтобы себе почаще напоминать об этом.
Братишка, сделай мне щит. И меч. Разбуди меня затемно и скажи, что лошади уже запряжены, а нам давно пора. А главное, что нас ждет Дорога. Дорога, где за каждой целью есть, как минимум, еще одна, а как максимум - бесконечность целей.
Понимаешь, я завязла здесь. Как муха в... я бы рада сказать, что в янтаре, но получается, что в киселе. Мутном овсяном киселе, постепенно растворяющем меня и все то, что делает меня мной.
Через 4 часа автобус. Через 8 - поезд.
Через 4 часа автобус.
Через 8 часов поезд.
Через 4 часа...

Говорят, наши мысли материальны и способны менять мир. Знаешь... Было бы неплохо, если бы ты, моя лучшая мысль, стал материальным.
Но если не можешь, то хотя бы не оставляй меня.

У него первая группа крови.
У него два образования - юридическое и экономическое.
У него есть своя семья и дети младше меня.
У него прекрасные гены, как меня заверили.
У него прекрасные родители.
У него мой взгляд.
Он сангвиник.

Все.

Этот момент, когда заходишь в старый диалог с человеком, которого и не существовало, и находишь там такие похожие, но все же не твои стихи, когда-то скопированные из сети. Притом, какие стихи...


Я придумал себя,
Расписал свою жизнь по минутам
Но в четырнадцать лет
Время сбилось с привычного ритма
Мне привиделось вдруг,
Что я, все-таки, нужен кому-то
Что пора отложить
Пожелтевшее лезвие бритвы

Я придумал себя
Идеальным для этой эпохи
По излюбленным схемам
Меняя изгибы-детали
Но в пятнадцать меня
Потянуло на стоны и вздохи
И привычные планы
Разбились, погнулись, упали

Я придумал себя
Недоступным для многих нюансов
Но в шестнадцать
Все страхи сомнений полезли наружу
Отсидев у психолога
Восемь заумных сеансов
Я вдруг понял, что, все-таки,
Сломлен, подавлен, не нужен…

Я придумал себя…
Нет, постой, это было иначе…
Опостыло расписывать жизнь
По часам и минутам…
Я придумал тебя,
Я стремился к нелегкой задаче
Я ведь должен узнать
Что такое быть нужным кому-то…


Между «жили да были» и между «ходили на…».
Между стильным началом и сказкой с невзрачным концом
Я купил себе быструю Смерть за глоток вина.
У нее были мамины руки и даже лицо.

Только Смерти я дал бы семнадцать неполных лет.
Нам бы встретиться с ней за десяток столетий до Тьмы.
Я бы вывел себе на запястье багровый след,
Я носил бы ее на руках, но промолвил лишь: «Мы

Между Миром и Светом, что греет чужой пожар.
Жаль, что мы не сгорели как птицы секунду назад»
Смерть ответила мне: «Ты же знаешь, мне тоже жаль»
Сожалея, она забрала меня в собственный Ад.



Ева, ты чувствуешь – губы мои дрожат?
Хочется скорчиться, съежиться, переждать.
Я бы сумел, но любовь, что острей ножа,
К горлу приставлена так, что не убежать.

Ева, ты девушка, женщина, самка, мать.
Ты же должна это чувствовать, понимать.
Так отчего ты стремишься меня сломать?
Сына, которого выносила сама.

Ева, ты ровня предшественнице - Лилит.
Что же ты морщишься? Где у тебя болит?
Дай поцелую, родимая, не скули.
Только не делай, как сердце тебе велит.
(Сердце, что рождено и умрет в крови)

Я бы ушел, но любовь, что острей ножа,
К горлу приставлена так, что не убежать.
Хочется скорчиться, съежиться, переждать.
Я просыпаюсь, и губы мои дрожат.

Забавно: оказывается, достаточно посмотреть на рану человека (обязательно с кровью), чтобы почувствовать укол боли.
Еще забавней обнаружить это сидя в безнадежной очереди хирургического блока. Притом, работает это не со всеми. Наверное принцип в том, что кто-то готов расстаться со своими болевыми ощущениями, а кто-то - нет.

Снова на крыше, словно врубелевский демон. Сижу, пишу, думаю. Привет, люди, я - Рюк. Меня все время тянет в высоту и я люблю яблоки.
Люди любят людей.
Люди ищут людей.
Люди имеют людей.
Вывод очевиден: я - не людь.
Нелюдь.
Бог смерти.
Существо.
Что угодно, но не "людь".
Люди вокруг. Я с кем-то сталкиваюсь, но поток неизменно уносит их, оправдываясь тем, что богам смерти нельзя любить.
Вот и остается мне только одно - любить небо. Потому что ради него я могу пожертвовать только одной жизнью - своей.

В старом старом городе, где на улицах все еще можно встретить кованые вывески, что бывает занятно, и уютные ресторанчики, что еще более занятно, но более редко, родился пакостник. Был он махонький, плохонький, а потому мать оставила его в лесу, думая, что он не выживет. Но пакостник был на то и пакостник, что всегда делал то, чего от него никто не ожидал. А потому он все-таки выжил. Вырастили пакостника лисы, они же и научили его Великому искусству пакости. Мальчик прилежно учился, и к 15 годам так наловчился, что сбежал в город, практиковаться в этом нелегком деле.
В городе пакостнику понравилось. Столько возможностей! Такой простор для фантазии! По-разному развлекался пакостник - то оденет медвежью шкуру да под окнами у бургомистра ходит, распевая песни народа Шарба, то поснимает на ночь вывешенное белье и запихнет на пыльный чердак, то непотребное слово на дверях храма напишет. В общем, времени наш пакостник зря не терял. Но была у него одна мысль, которая не давала ему покоя: "Какая же пакость самая великая? Есть ли предел у искусства, пусть даже у такого необычного?" И стал наш пакостник думать. Думал день, думал неделю, думал месяц - исхудал весь, осунулся, одни глаза и остались. Но какие глаза! Мир, казалось, не видел еще таких хитрых и таких горящих глаз! Но хитрый прищур пакостника не находил ничего, что могло бы разрешить его проблему.
Гуляя однажды по городу, увидал пакостник женщину с крынкой молока. Взыграл в нем азарт, решил он вспомнить лисье искусство. Стащил с прилавка маленькую рыбку и, изловчившись, кинул старухе в молоко. Старуха же, казалось, ничего не заметила, только из-под капюшона раздался тяжелый вздох.
Пакостнику этого показалось мало, и он пошел за ней, думая, что же еще натворить. Незаметно вышла женщина за городскую стену и пошла в сторону леса. Пакостник - за ней. Увидел пакостник знакомые места - и в сердце что-то кольнуло. Вспомнил он лисью науку, вспомнил, что нельзя за жертвой долго идти, да только поздно-остановилась женщина, развернулась к нему.
-Заблудился ты, а лисенок? Испей-ка молочка, притомился поди - улыбается женщина, кувшин ему протягивает, а руки у неё молодые, да и голос звонкий, как у молодой девушки. - Иди ко мне, лисенок, чай не обижу. Судьба я твоя. Вот, пришла потолковать с тобой.
Стоит пакостник, шелохнуться боиться. Да и удрал бы давно, только ноги как к земле приросли. А руки сами уже к крынке тянутся.
Пьет пакостник и вкуса не чувствует. Только слышит он слова судьбы своей: "Много ты дел натворил, вот теперь отдохни, подумай над своей жизнью, над тем путем, который избрал. Как поймешь-так и вернешься. А пока беги, лис, мною так предначертано!"
И чувствует пакостник, что жарко вдруг стало в прохладном лесу, да и ноги его не держат больше. Упал он на землю, а на две ноги уже и не поднялся. Обернулся пакостник рыжим лисом-только его и видели.
И сказывают охотники, что коли увидишь Великого Лиса - будет тебе удача большая. А узнать его можно по трем приметам: серебряному ободу на правой передней лапе, черной кисточке на хвосте да глазам, полным человеческой тоски по родному дому.
И говорит легенда, что если будет Великий Лис приносить удачу людям на своем хвосте-спадет заклятье, и сможет он вернуться в свой город, снова в прежнем обличье. Потому и почитают охотники Великого Лиса, и прекращают всяческую охоту, после того как заметят его.
Но это все легенда. А в каждой легенде есть доля правды. И, быть может, на рассвете распахнутся двери старого города, где может быть еще встречаются кованые вывески и приличные трактиры, распахнутся в объятиях. И город вновь примет, как блудного сына, исхудалого человека в серебряном браслете и с золотыми искрами в прищуренных глазах? Кто знает, кто знает...

Сегодня гуляли с Артемом и что-то разговор зашел о тождиках. Он тогда сказал, что тождики для него - как знак качества. Я сказала, что при виде тождиков у меня просыпается огромное сочувствие. И разговор как-то съехал в другую "степь".
Сейчас дошло, почему. Дон - всегда чужак. Сейчас многие возмутятся и скажут, что нигхыра подобного, и знакомые Доны/Донки - самые компанейские люди, да и вообще в любой компании как в своей тарелке.
Но гхыр там. Это все успешная мимикрия, и не более. И если вы не видите этого явно, это всего лишь значит, что Дон не хочет вам этого показывать.
По сути, все люди подстраиваются. Донам из-за болевой приходится подстраиваться раза в три больше. Многие прокачивают это настолько, что внешне "чуждость" Дона и незаметна. Иные же, напротив, ставят себе установку "принимайте меня таким, какой я есть, или проваливайте", но тем не менее "выпячиваются" из коллектива.
Всегда чуть не в такт, всегда чуть не в ритм.
Внутренне Искатель всегда будет чувствовать себя немного не таким, немного "не в своей тарелке". А жить как-то надо, притом, жить в социуме.

Вот почему у меня такое сочувствие к тождикам. Я вижу, какую работу они проделывают каждый момент общения с людьми. Или ту работу, которую еще предстоит проделать.
Те самые "колодки", в которые придется загнать себя, чтобы хоть чуть-чуть приблизиться к стандартам "нормальных".
Уж слишком разные.

Бесконечны падения сов,
Совпадения, будь они прокляты.
На границе не наших снов
Письменами распишем окна мы.
На границе не наших снов
Мы изрежем пространство рунами,
Чтобы точки двух городов
Привязать золотыми струнами.
На границе не наших снов
Место встречи не изменяется.
Беж, окно, пара-тройка слов,
Снова утро. И снова прощаемся.
И все заново, вновь и вновь,
Ведь закон здесь не знает жалости:
"На границе не наших снов
Никогда не бывает случайностей".

Я тут просмотрел свою книжную полку и отобрал книги, купленные уже во время моего проживания в этом доме (то есть, последние два года). Откровенно говоря, я малость упоролся разношерстностью списка.
Итак:
1. Никколо Макиавелли "Государь" (без комментариев)
2. Rudyard Kipling "Just so stories" (именно так, то есть в оригинале)
3. Сергей Афонькин "Все о чудесах архитектуры" (вот так мы готовились к олимпиаде по МХК)
4. Конституция РФ (право такое право...)
5. Николай Кун "Легенды и мифы древней Греции" (тут я попросту не удержалась. Уж очень соскучилась)
6. Виктор Кириллов "Отечественная история" (а тут уже привет ЕГЭ. Остальную литературу по ЕГЭ даже писать не буду, но уж эту стоило, хотя бы ввиду её шикарности)
7. "Романовы" из цикла "Великие династии мира". (опять же, экзамен обязывает. Но там еще и очаровательные иллюстрации)
8. Морис Дрюон "Железный король" (Настолько восхитившая меня вещь, что я невольно начинаю заглядываться на дуала, мирно обитающего на полке со времен первых обитателей дома)

Литературы маловато для двух лет. Оправдаться можно единственным обстоятельством: книгу с собой не потаскаешь. Поэтому и чтение у меня сейчас в основном телефонное.

Мне кажется, что я привязана, как собака на цепи, только не цепью, а толстым пеньковым канатом. Как типичному альфийцу да еще и Дону мне эта ситуация должна казаться просто невыносимой. Что же это такое? Где моя свобода? Хочу на вооолю!
Но нет. Я сделала это добровольно. Собственноручно затянула несколько крепких узлов у себя на талии и отдала другой конец каната этому человеку. Привязалась.
Это не затем, чтобы ограничивать. Это чтобы не потерять. И не потеряться.
Потому что не хочу. Это слишком дорогого стоит, чтобы просто потерять этого человека по какой-нибудь случайности.

В моем доме со скрипом захлопнулась дверь,
Зашуршала цепочка, закрылся засов.
Видит бог, я хотел путь пройти без потерь,
Без огней, фейерверков и майских костров.
Я хотел плыть под звездами к центру Земли,
Я хотел на подлодке уйти в океан.
Я-штурвал-горизонт. Меня мысли влекли
Покорять берега неизведанных стран.
Почему я сейчас, безучастен и тих,
Картой мира укрывшись, гляжу в потолок?
Что же ищет мой парус в краю, что так дик,
Что я в нем, как и в мыслях своих, одинок?
Бог мой, как же хотелось взлететь!
Взяв наследство Икара, вспорхнуть в небеса!
Но реальность опять заставляет взрослеть,
Каждый раз, когда я открываю глаза.

Белые птицы...
Много вам ведомо,
Много неведомо.
Знали вы тех,
Кто за грош были проданы,
За толику преданы.
Ведали жизнь,
И ведали смерть,
Летать обреченные.
Вечные стражи,
Несущие весть
Под крышами темными.
Дочери неба,
Ветра подруги
Без тени усталости.
Я попрошу вас
О мелкой услуге,
Какой-то там малости.
Вы разыщите
Того, кем я был,
С кем связан я плотью и кровью.
Вы передайте
Тому, кто забыл,
Что я его все еще помню.