Номер 2010-01Наука и религия.
РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ИСТОРИЯ (ПО ПОВЕСТИ ВРЕМЕННЫХ ЛЕТ). В. ЛОБАЧЁВ
Князь Владимир, а в его лице и весь новокрещёный русский народ, поставил в средоточие вопрос о христианской совести, о жизни в соответствии с голосом этой совести, голосом Самого Христа в нас.
Повесть временных лет приводит немало примеров того, как сложно проходил процесс согласования воспринятой христианской истины с государственно-социальной действительностью, с одной стороны, и древними языческими традициями – с другой. И хотя сам князь Владимир желал пребывать «в страхе Божием», жизнь неоднократно понуждала его к принятию компромиссного решения, вполне законного с точки зрения византийцев, как, например, в вопросе о допустимости смертной казни. Летопись глухо также сообщает о ропоте внутри дружины, ещё во многом жившей преданиями языческой старины, о недовольстве введением начал христианского просвещения – «учения книжного» и т.п. Тем не менее, несмотря на сложность процесса перехода к христианству, уже в этот период можно с полным правом говорить об образовании «новых людей, просвещённых Святым Духом» и составляющих новый народ.



СЕРЕБРЯНЫЕ ЛОЖКИ
Рождественская история (по Повести временных лет)

Валерий ЛОБАЧЁВ



Лет эдак тысячу с небольшим назад, под первое на Руси праздновавшееся Рождество киевская дружина сильно озадачила своего князя Владимира Святославича.

Князь был натурой сильной и потому не просто увлекающимся человеком, а от истого увлечения идеей впадающим в крайности. Став христианином, он крестил киевлян, и в первую голо­ву родню свою и хоробрую дружину. А сам стал являть всему миру примеры милосердия, милостивости, всепрощения и благотворения. Стал прощать разбойников без разбору, а те не могли взять в ум, что это делается по-христиански, и вместо того, чтобы заняться каким-нибудь полезным делом, свистели кистенями по всем большим и малым дорогам. Или – другие дела: раньше князь каждую неделю закатывал удалые пиры для дружины богатырской, а теперь стал созывать со всего города нищих и убогих. Только в Киеве нищих тогда было не много, город был крепкий, торговый да ремесленный, цивилизация здесь ещё не зашла так далеко, чтобы вынудить людей побираться. Потому и благотворительные пиры превращались в какую-то непонятную праздность.

А дружине – обидно. Теряли богатыри свою исключительность.

Всё это князю Владимиру было невдомёк, пока в канун Рождества не донесли ему, что на дружинном дворе странные идут разговоры. «Горькая у нас жизнь, – жаловались бывалые воины. – Едим деревянными ложками. Не дал нам князь ложек серебряных, не любит нас!»

Князь сначала даже не поверил. Дружина, ходившая с ним от Камы до Карпат, лесными чащами изодранная, днепровскими порогами испытанная, морем пенистым просоленная, неужто так изнежилась-засиделась в Киеве, что такую блажь измыслила? Но поведал о стенаниях воинских человек достоверный – стало быть, так и есть. Что же делать-то?

Тут надо объяснить особую сложность: дружина была главной опорой князя. С ней он всегда совет держал. А вот посоветоваться о ней – как быть – с кем-то иным было неловко…

В этот час поздний зашёл к Владимиру митрополит-грек – обсудить порядок пасхальных дней. Князь слушал его, кивал, а сам всё мыслью уходил к дружине с её серебряными ложками.
И только когда митрополит ушёл, Владимира Святославича осенило: в храме Господнем, на святом причастии, видели они ложку серебряную! Знатную ложицу митрополит с собой из Царьграда привёз – так ведь по чину и вещь!

В храме, значит, благословенное вино с одной ложки они пить согласны, а на пиру каждый свою иметь хочет. Вспомнил князь и то, что пять недель поститься дружинников заставлял: кашка да горох! Вот и допостились они до туманных видений…

«А может, распустить дружину? Пусть всё мирно решается на Руси», – начал думать Владимир. И так ему стало тепло и уютно в представившемся незлобивом мире, что князь уснул.

И явилась ему во сне покойная мать, древлянская княжна Малуша. И сказала: «Если распустишь дружину, то и сам уходи куда глаза глядят. Пусть другие правят – кто поумнее». И исчезла. А на столе, что был между ними, ложка осталась. Серебряная…

В Рождество, после заутренней службы князь вышел из храма первый. На паперти стоял верный слуга, рядом – короб. И началось что-то невиданное: князь Владимир Святославич доставал из короба серебряные ложки и вручал их каждому выходящему дружиннику. Кто приседал, кто пятился, но все брали. Опомнившись, начинали креститься и кланяться. И шли разговляться.

Это был небывалый пир. Дружина сидела притихшая, сосредоточенная. Ложки были простые, без особого узорочья. Только на самом черенке вычернен маленький крестик.

Расходясь отдыхать, дружинники прятали ложки в сапог. Кто в правый, кто в левый. В общем – не в тот, в котором всегда был боевой засапожный нож, а в другой. А кузнецы-серебряники, что трудились всю субботу, спали уже давно.

Великая княгиня Анна, греческая царевна, спросила у мужа за праздничным обедом через митрополита (сама ещё не настолько по-русски говорить обучилась): каждый ли большой праздник князь будет так свою дружину жаловать?

– Для дружины мне и не в праздник ничего не жалко! – ответил князь.

– …А также не подобает жёнам и в алтарь вхо­ди-ить, – распевно напомнил грек-митрополит великой княгине. И добавил: – Когда волк стар, он издаёт законы, когда молод – надеется на силу.

– Отче, – заметил ему Владимир, – я не все слова греческие знаю, но понял, что ты длинно меня перетолковал. Может, и мне объяснишь?

– Я сказал, светлый князь, что отблеск меча и брони не бросает света в окна женского терема. У прялки свои заботы. – Грек с удовольствием демонстрировал знание языка русских. И по-русски повторил византийскую поговорку про волка.

Князь кивнул – то ли удовлетворившись переводом, то ли чему другому.

ПрошлаРождественская неделя. На дворцовом пиру Владимир рассказывал дружине, что и воры бывают праведные и неправедные. И попросил митрополита поведать из Писания о тех двоих разбойниках, что были распяты рядом с Христом: один уверовал в Сына Божия, в высшую силу и правду, и обрёл Царство Божие, другой насмехался над Иисусом, и мрак вечный поглотил его.

Весь следующий день старшая дружина строила планы. Даже про обед забыла. Руки всё чаще невольно притрагивались к рукояткам засапожных ножей.

К Пасхе разбойников на киевских дорогах сильно поубавилось. Иные выловлены, иные разбежались.[more/]